ᙖ ᖘᎽᏦᗣⵋ ᑎᗣᙁᗣᔦᗣ

      Я вскочила в кровати, сердце бешено колотилось, а тело покрылось холодным потом. Пятая ночь подряд один и тот же кошмар — Акико, кровь, слова Харучьё… Дверь спальни распахнулась. Харучьё стоял на пороге, затягивая галстук, его холодные глаза изучали моё дрожащее.       — Что опять? — голос был ровным, но в нём читалось раздражение.       — Ничего… — провела я дрожащей рукой по лицу. — После больницы чувствую себя не очень. Он вздохнул, и шагнул к сейфу, встроенному в стену.       — Сейчас дам тебе успокоительное. Его пальцы уверенно прокрутили код, дверца открылась. Внутри — аккуратные стопки денег, оружие, документы, и маленькая коробочка с ампулами. Это был мой шанс. Я резко сорвалась с кровати, босые ноги бесшумно коснулись пола. Харучьё уже тянулся к коробке, когда я прижалась к его спине, обвив руками талию.       — Успокоительное подождёт, — прошептала я, целуя его шею, чувствуя, как мускулы под тонкой тканью рубашки напряглись. Он замер.       — Лисичка, — предупреждающе произнёс он. Но я уже скользила руками под рубашку, ладонями ощущая горячую кожу. Мои губы нашли его — жёсткие, неотзывчивые, но я знала, как их размягчить.       — Ты что-то задумала… — он попытался отстраниться, но я прикусила его нижнюю губу, заставив вздрогнуть, а мой взгляд упал на сейф, что оставался открытым. Я медленно повела его к кровати, пальцы уже расстёгивали ремень. Он сопротивлялся, но не слишком активно, а дыхание становилось прерывистым.       — Лисичка… — схватил он меня за запястья, прижал к матрасу. — Это не сработает. Мне ехать нужно. Я улыбнулась, выгибаясь под ним.       — А вот посмотрим. Его губы наконец ответили — жёстко, властно, как всегда. Рука запуталась в моих волосах, оттягивая голову назад. Я вскрикнула, но не от боли — от предвкушения. Сейф так и остался открытым. Его губы обжигали, как спирт на ране — резко, не оставляя шанса отступить. Я впилась ногтями в его плечи, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки напрягаются мышцы. Харучьё не был нежен. Его поцелуй — это захват, укус, контроль. Он оторвался на секунду, чтобы сорвать с меня хлопковую футболку, и холодный воздух комнаты обжёг кожу.       — Ты играешь в опасную игру, — прошептал он, прижимая моё запястье к матрасу так, что кости слегка хрустнули. Я ответила поцелуем в основание его шеи — ровно там, где пульс бился учащённо. Он зарычал, и вдруг мир перевернулся: он перебросил меня через себя, и я оказалась сверху, рассыпая свои волосы по его груди.       — Ну? — пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки. — Ты хотела отвлечь меня. Получи. Я провела языком по его соску через щёлку не застёгнутой рубашки, чувствуя, как он резко вздрогнул. Его руки тут же вцепились в мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть в холодные, безграничные, как океан глаза.       — Ты дрожишь, — заметил он, и голос его был низким, возбуждённым.       — А ты — нет, — скользнула ладонью вниз я, ощущая под пальцами твёрдый рельеф его живота, ниже и ниже. Харучьё резко вздохнул, когда мои пальцы нашли пряжку ремня. Металл звонко упал на пол.       — Лисичка… — предупреждающе, но в голосе уже прорвалась хрипотца.       — Боишься опоздать? — пригнулась к его уху я. Его руки внезапно сжали мою талию, перевернув снова. Спина вжалась в матрас, а его колено грубо раздвинуло мои бёдра.       — Похуй, — прошептал он, и в следующий момент его пальцы вошли в меня резко, без подготовки. Я вскрикнула, выгнувшись, но он не давал отстраниться — его свободная рука прижала моё плечо к постели. — Ты хотела играть? Играем. Боль и удовольствие смешалось воедино. Я кусала губы, чтобы не закричать, когда его пальцы двигались внутри, то замедляясь, то ускоряясь, будто он изучал каждый мой вздох, каждый спазм мышц.       — Хару… — задыхалась я, а ногти впились в его предплечье.       — Что? — наклонился он, и губы скользнули по моей груди, оставляя влажный след. — Ты передумала? Я потянулась к нему, пытаясь снять рубашку, но он поймал мои руки, и прижал выше головы.       — Нет, — выдохнула я. Тогда он освободил себя — одним резким движением, и вошёл так же резко, без предупреждения, без жалости. Я вскрикнула, тело напряглось, пытаясь приспособиться, но он уже двигался, задавая бешеный ритм.       — Этого ты хотела? — хрипло шептал Харучьё в сантиметре от моих губ. Я не ответила — не могла. Каждый толчок отбрасывал меня в пучину огня, и только его рука на моей шее, его зубы на ключице удерживали меня в реальности. Он ускорился. Я чувствовала, как теряю контроль — мышцы живота дрожали, в висках стучало, и вдруг… Резкий звонок телефона. Харучьё замер, его дыхание было тяжёлым. Телефон звонил снова и снова.       — Блять, — прошипел он, но не отстранился. Я обвила его ногами, притягивая ближе.       — Пожалуйста, не отвечай. Он посмотрел на меня — зрачки расширились до предела, а на губах, вместе со шрамами растянулась ухмылка.       — Нет, — резко вышел он, оставив меня пустой и дрожащей. — Игра окончена. Мне нужно ехать. Он встал, поправил манжеты, поднял ремень. Телефон всё ещё звонил. Я лежала, чувствуя, как пот остывает на коже, и смотрела, как он подходит к сейфу, хватает какие-то документы и пистолет. Мандраж по всему телу. Если сейчас он закроет его — всё кончено.       — Доза в коробке, — бросил он на ходу. — Отдохни. Вечером едем в ресторан. Дверь захлопнулась. Я медленно поднялась и подошла к сейфу. Внутри лежала не только коробка с наркотиками и шприцами, но и моя сумка. Я открыла её, и убедилась, что всё лежит на месте — паспорт, бланк, квиток, телефон, и всё то, что было со мной в тот роковой день. Неужели, Харучьё настолько мне доверяет, что даже не закрыл сейф перед уходом? Прошёл всего месяц как я в его заточении, и он даже не подозревает, что я попытаюсь сбежать? В душе я до сих пор неуверенна, что всё получится, но маленькая надежда есть. Забрав сумку и шприц, я пошла к постели. Сев, рукой залезла под матрас, чтобы достать телефон и написать Акико. «Всё у меня. Только… Как мне передать?» Сообщение от сестры пришло почти сразу:

«Сегодня в ресторане, я всё придумала. Спрячь.»

«Акико, я боюсь.»

«Не бойся! Надень платье, а бумажки сверни и засунь под резинку чулок.»

Я спрятала телефон обратно под матрас, и вынула от туда ампулы с лекарством что дала сестра. Пальцы дрожали когда я пыталась вколоть подавитесь в ягодицу, а в голове крутилось только: «свернуть документы и засунуть под резинку чулок». А если он заметит? Если решит проверить меня перед выходом? Но выбора не было. Вынув игру, я положила его на тумбу рядом с кроватью, а затем раскрыла паспорт, сложив в него: квиток и свернула вчетверо бланк отправляя туда же. Всё это получилось довольно компактно, но паспорт — мог выдать, главное, чтобы Харучьё не коснулся меня там, где я собираюсь спрятать это всё. Сейчас же, оставалось только ждать вечера.       Я надевала чулки и взглянула на настенные часы — время близилось к 19:00. Эти три часа прошли незаметно для меня. В голове царил настоящий хаус — из страха, непонимания как жить дальше и облегчения. Возможно, скоро всё закончится и я смогу жить как раньше? А смогу ли? — с этими мыслями стала собираться. Я подошла к гардеробу и выбрала чёрное кружевное платье — то самое, которое Харучьё купил мне в первую неделю моего «плена». Чулки плотно облегали ноги, а резинка туго сжимала бедро. Я аккуратно просунула паспорт под неё, чуть выше колена. «Если не присматриваться — не видно.» Осталось только дождаться возвращения Харучьё — подумала я, как он зашёл тихо в спальню, пока поправляла последние штрихи на платье. Его шаги не звучали — лишь лёгкий скрип паркета под ботинками. Харучьё подошёл сзади, прижался губами к моим волосам, почти беззвучно вдыхая из запах.       — Хорошо выглядишь.       — Спасибо.       — Как самочувствие?       — Намного лучше.       — Тогда поехали. Его пальцы скользнули по моей талии, будто проверяя, нет ли под тканью чего-то лишнего. Или же, на нервах, мне это просто показалось? Я замерла, но он лишь провёл рукой по шву платья и отошёл к двери. Мы вышли из его квартиры, и подошли к лифту, что сразу же открылся перед нами. Сердце бешено колотилось в горле, а руки дрожали. Я сжала клатч так, что костяшки побелели. Харучьё стоял передо мной, изучая отражение в зеркальных стенах. Его взгляд скользнул по моему лицу.       — Холодно? — спросил он, заметив мою дрожь.       — Кондиционер. Он снял пиджак, накинул мне на плечи. Ткань пахла его парфюмом и едва уловимым металлом — возможно, кровью. Мы ехали довольно долго, а паника накрывала с новой силой. Кажется, все органы тряслись от напряжения в теле. Я смотрела на раздвигаются створки лифта, я чувствовала как рука Харучьё обвивает мою талию, а мысли были где-то за гранью этого мира. Крепкая хватка вела меня к чёрной машине, Харучьё открыл дверь, пропуская меня вперёд. Я села, стараясь не смотреть на него.       — Расслабься, — провёл пальцем по моему колену он. — Ты скована, как на допросе. Я фальшиво улыбнулась, а его рука поднималась выше. Паника. Шершавые пальцы задевали капрон оставляя затяжки, и скользили к бедру. Я резко схватила его ладонь.       — В чём дело? Я перевела взгляд на Харучьё, натянув уголки губ.       — Ничего, — помассировала его костяшки на руках я. — Просто боюсь, что до ресторана мы не доедем если продолжишь.       — Ты права, — ухмыльнулся он, и переместил руку на руль. Мы ехали в полной тишине, как и всегда. За окном стал едва моросить дождь, и в этот момент, мне казалось, что небо плачет из-за меня. Может, весь этот план не стоит реализовать? Но, тогда, я до конца жизни буду у него в плену.       Машина подъехала к зданию, Харучьё выжал тормоз, и движение остановилось. Он не смотрел на меня, просто молча открыл дверь и вышел. Я потянулась к ручке, но тут же, дверца и с моей стороны открылась. Харучьё холодно посмотрел на меня и протянул руку. Я ступила на асфальт рассматривая место: полумрак, окна закрывали плотные шторы, а когда мы вошли внутрь, я увидела: свечи и пустые столы. «Закрыто на частное мероприятие» — табличка у входа. Взгляд сразу пал на них. Акико сидела рядом с Манджиро, главой Бонтен. Он выглядел так, будто его вытащили из морга — бледный, в помятой рубашке, с синяками под глазами. Но самое жуткое — его взгляд. Пустой, как у рыбы на льду.       — Санзу, — кивнул Манджиро, а голос медленный. Харучьё едва дёрнул уголками губ растягивая шрамы на них. Он отодвинул мне стул, и я села за стол, где уже было разлито виски и вино.       — Ты спал сегодня? — спросил Харучьё, присаживаясь рядом со мной.       — Нет. Акико игриво поправила бордовое платье, её нога под столом коснулась моей.       — Пойдём припудрим носик? — встала она, улыбаясь. Я сделала вид, что не хочу:       — Никуда не пойду, — прошипела я, но затем резко поднялась. — С тобой — никуда. Харучьё схватил меня за запястье.       — Не долго. Я наклонилась, коснулась губами его щеки:       — Я быстро. Мы шли с сестрой отдельно, делая вид, что нам в разные стороны. Едва завернув за винтажную колонну, она резко толкнула меня в кабинку туалета. Моя челюсть задрожала, я хотела расплакаться, и в этот момент Акико меня прижала к себе.       — Тише-тише. Скоро всё закончится. Документы с собой? — шептала сестра, поглаживая мои волосы. Я лишь кивнула, зарываясь лицом в её плечо. Я оттянула резинку чулка и достала паспорт — всё было на месте, аккуратно сложено, будто и не трогали.       — Хорошо, уже завтра он исчезнет из твоей жизни навсегда. Сердце сжалось. Каждая клетка в организме рвалась и металась — то ли от радости, то ли от боли. Я полюбила его? Да. Нет. Не знаю. Но это была любовь, что разъедала изнутри, как кислота. Любовь, что оставляла синяки не только на коже, но и на душе. И жить так я больше не могла. За дверью туалета раздались шаги — тяжёлые, уверенные.       — Куколка? — прозвучал голос Харучьё. Акико сжала мою руку, её глаза говорили: «Успокойся. Всё в порядке». Я глубоко вдохнула, вытерла ладонью мокрые от слёз щёки и вышла. Он стоял в дверном проёме, руки в карманах, взгляд — холодный, но в глубине этих морских глаз что-то мелькнуло.       — Уже соскучился, Господин? — голос дрогнул, но я надеялась, он не заметит.       — Нам пора.       — Уже?       — Позвонили с офиса. Нужно уехать. Он развернулся, даже не дотронувшись до меня. Акико осталась в туалете, а я пошла за Харучьё, чувствуя, как тело горит словно при температуре сорок.

***

      Доехав до дома. Харучьё проводил меня до квартиры, и прижав к стене рядом с дверью — пристально посмотрел в мои глаза.       — Ты что-то скрываешь, куколка? — сщурив взгляд, он досконально изучал эмоции на моём лице.       — Н-нет, — слегка заикнулась я, — мне нечего скрывать.       — Ведёшь себя все эти дни очень странно. Я боялась. Боялась, когда Харучьё давил, когда смотрел на меня именно так — с хитрой улыбкой, что точно не предвещала ничего хорошего. Казалось, что он считает всё с моих глаз. И мысль в голове не давала покоя — «он знает, точно знает, но напрямую не скажет — играет». Он прикрыл глаза, и придвинулся ближе. Его руки прижались к стене — загоняя в ловушку. Кончик носа, прошёлся по моему подбородку направляясь к щеке, а затем и к уху.       — Если ты что-то скрываешь от меня, лисичка, — шепнул Харучьё в моё ухо. — Я убью тебя. Я нервно дёрнулась смотря перед собой, пока его нос забирался в мои волосы, а тяжёлое дыхание возле уха усиливало страх.       — Шучу, — поцеловал он мою щеку, плотно прижимая губы к коже — смакуя. — Просто жёстко накажу. В этот момент его телефон зазвонил, и не сдвинувшись ни на шаг, он поднял трубку.       — Завались, Хайтани, — прошипел Харучьё. — Скоро буду! Убрав мобильный в карман, он снова посмотрел на меня.       — По приезду продолжим нашу игру. Харучьё лениво опустил руки, и отодвинул шкаф-купе, взяв от туда свежий пиджак. Больше он не посмотрел на меня. Дверь захлопнулась, а я рухнула на холодный пол, обхватив колени, смотря в темноту коридора. Подбородок задрожал — не выдержала, и взвыла словно раненый зверь, слушая, как пустой коридор отзывается эхом на этот рёв. Упав лицом в колени — я продолжала истомно рыдать. «Я полюбила его?» Этот вопрос снова и снова прокручивался в голове, как заезженная пластинка. Нет. Не любовь. Это была зависимость. Как от наркотика, который сначала дарит кайф, а потом медленно убивает. Слезы уже высохли, но внутри бушевал настоящий ад — страх, сомнения и гнев сплелись в один клубок, разрывая меня изнутри. Я поднялась с пола, ноги дрожали, но я заставила себя идти — в спальню, к зеркалу. В отражении на меня смотрела незнакомка. Бледная, как труп, с глазами, красными от слёз и бессонницы, в чёрном платье, которое он когда-то выбрал для меня — словно саван для живой покойницы. Я сорвала его с себя, как сдирают кожу с ещё дышащего существа. Ткань упала на пол бесформенной тряпкой, а я вглядывалась в своё тело, покрытое синяками, шрамами и следами его зубов. Это была уже не я — а изуродованный холст сумасшедшего художника. Я больше не принадлежала себе. Я была тенью той девушки, которой когда-то была. Ноги сами понесли меня на кухню. Светодиодная лампа над кухонной столешницей мерцала, будто на последнем издыхании, отбрасывая синеватые тени на стены. Я стояла, опершись ладонями о мраморную поверхность. В голове — хаос. Мысли путались, накладывались друг на друга, как слои рваной плёнки: Акико. Документы. Побег. Харучьё. Его руки. Его губы. Его голос: »Я убью тебя». Я сжала виски, пытаясь выдавить эти образы из головы, но они не исчезали — они жили во мне, как паразиты, пожирающие последние остатки разума. «Жёстко накажу» Тело содрогнулось. Ломка. Не от наркотиков — от него. От этой жизни. От любви, которая больше походила на болезнь. Я открыла ящик с ножами. Лезвия блеснули в полумраке. Пальцы дрожали, когда обхватили рукоять самого острого — того самого, которым Харучьё когда-то вырезал на моей спине узор из шрамов. Это был он. Его оружие. Его почерк. «Ты играешь в опасную игру.» Другого исхода нет. Я медленно шла по коридору, босая, почти не дыша. Каждый шаг отдавался в висках. Дверь ванной скрипнула, как в плохом хорроре. Кран открылся, и вода хлынула в белую чашу, пар тут же затянул зеркало, скрыв моё отражение — будто сама смерть стирала меня из этого мира. «Ты дрожишь.» Ванна наполнилась. Я залезла в воду, и тут же вспомнила, как он сидел на краю, проводил пальцами по воде, а затем — по внутренней стороне моего бедра. Как его глаза скользили по моей мокрой коже, словно отмечали: «Ты — моя». Нож лежал на бортике. Я взяла его. Сомнений в действиях не было.

Раз.

Лезвие вошло в запястье легко, как в мягкое масло. Кровь хлынула сразу — густая, тёмная, почти чёрная в этом тусклом свете. Боль? Да. Но она была ничтожна по сравнению с той, что разрывала душу.

Два.

Второе запястье. Глубже. Быстрее. Я опустила руки в воду. Алая дымка растеклась вокруг, как чернила в воде, окрашивая её в цвет портвейна. Голова запрокинулась на кафель.

Флешбэки.

Его губы на моих. Его пальцы внутри. Его голос: «не смей сопротивляться тому, что так желаешь.» Вода становилась теплее. Темнее. Тишина. Тело обмякло, глаза застыли в последнем ужасе, а вода в ванной превратилась в тёмно-бордовый омут. Акеми умерла. Быстро. Без сожаления.

Утро.

      Дверь в квартиру распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. Санзу вошёл, сбрасывая окровавленные перчатки. Рукав его рубашки был пропитан бурым — смесью грязи, пота и чужой крови. Он даже не взглянул на это — привык. Но квартира была тихой. Слишком. Он замер. Потом шагнул в спальню, приметив то, что Акеми там нет. Дверь в ванной была открыта, но тишина исходящая от туда напрягла. Пар давно рассеялся. Вода в ванне была цвета разлившегося вина. Она лежала там. Бледная. Как фарфоровая кукла, которую кто-то бросил в лужу крови. Волосы раскинулись по поверхности, словно водоросли в мёртвом озере. Глаза — застывшие, остекленевшие, но всё ещё полные ужаса. Санзу не дышал. Его сердце, которое годами не давало ни единого сбоя, вдруг ударило — так, что боль отозвалась в рёбрах, как нож. Он наклонился, схватил её за плечи, выдернул из воды. Тело было холодным.       — Лисичка… Его пальцы впились в её кожу, будто пытаясь разбудить. Потом потянулись к её шее — искать пульс. Ничего. Он провёл рукой по её лицу, убирая мокрые пряди. Потом наклонился и прижал губы к её лбу.       — …Глупая. Его руки дрожали. Впервые за долгое время.

Грохот.

Дверь выбили.       — Санзу Харучьё! Вы арестованы за убийство, расчленение, изнасилование и… Специальная штурмовая служба в бронежилетах, с десятком оружий направленных на него. Харучьё даже не обернулся. Он поднял её тело, завернул в полотенце и понёс в спальню.       — …Я всё знаю. Можешь не продолжать. Он уложил её на простыни, поправил волосы. Потом наклонился и прошептал:       — Жаль, что мы не увидимся там, лисичка, — оставил он последний поцелуй на её холодных губах. На улице завыли сирены. Он развернулся и пошёл навстречу стволам, закинув руки за голову. Без борьбы.