Доппельгангер

Проснулась от тишины. Не от той, что давит уши после выстрелов, а от тишины пустоты. Пространство рядом было холодным, простыня смята — он уже встал. Луч солнца резал глаза, выхватывая пылинки в стерильном, чужом воздухе. Потом увидела одежду. На тумбочке. Аккуратно, почти церемониально сложенная стопка. Не моя. Его. Чёрные брюки, белая рубашка с едва заметной полоской, тёмный жилет. Мои вещи — пропахшие порохом, его кровью и страхом — исчезли. Следов вчерашнего ада не осталось, будто я сама приснилась этому безупречному интерьеру. Надела. Ткань оказалась мягкой, но чужой. Рубашка, на удивление, подошла. Воротник давил непривычно. Пахло не мной — бергамотом, едким дымком его трубки и чем-то металлическим, холодным. Я была не в своей шкуре. Я была в его. Этот жест был слишком многозначительным, чтобы быть просто жестом. Доверие? Принятие? Или клеймо? Метка собственности, наложенная без слов. На кухне застала его у кофемашины. Стоял спиной, прямой и незыблемый, как колонна. Трубка в зубах. Он не обернулся, только голос, ровный и будничный, разрезал тишину: — Нам нужно ехать в дом Матрёны. Я замерла. Ждала всего — разбора полётов, новых данных, приказа закопаться глубже. Но не этого. — Зачем? — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он повернулся. Его зелёные глаза — пустые, как стёкла — скользнули по мне. По его же рубашке на мне. Ни тени эмоции. Просто фиксация факта. — Там моя кровь. Наши следы. Скоро все, включая Петра, хватятся, куда испарилась его кураторша. И первым делом проверят её дом. Если там найдут биоматериал его лучшего хакера и киллера из её же команды… — Он сделал паузу, доставая две крошечные чашки. — Совпадение станет слишком вопиющим. И смертельным. — Когда едем? — спросила я, чувствуя, как под ложечкой холодеет. — Сейчас, — поставил передо мной эспрессо, чёрное и густое, как дёготь. — Быстро. Время — не наш союзник. В машине я была за рулём. Ключи он отдал без слов. Сам сидел, прикрыв глаза, пальцы отстукивали по колену немой ритм. Страх, липкий и тошнотворный, снова заползал мне в глотку. Казалось, мы только вылезли из одной могилы, чтобы начать копать следующую, прямо под собой. — Я взял со склада всё необходимое, — его голос в тишине прозвучал, как скрежет металла. — Мощные окислители. Нужно стереть всё. До молекулы. Я кивнула, не в силах говорить. Потом вопрос, который жёг изнутри, вырвался наружу: — А что с ними? С ведомством. Когда… когда нам придётся идти туда? Эрик медленно открыл глаза. Смотрел в лобовое стекло, но взгляд его был где-то там, в цифровых лабиринтах. — Я взломаю их сеть. Узнаю, где держат Матрёну. На это уйдёт время. Потом… — он повернул голову, и его взгляд пригвоздил меня к месту, — к ним отправишься ты. Слово «ты» повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря. Я. Одна. — Ты… с ума сошёл? — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела та самая, животная паника, которую я так долго подавляла. Всплыли образы: зелёные волосы Эдика, его насмешливый взгляд, Эрик в луже собственной чёрной крови. Он дал мне пару секунд, чтобы волна отхлынула. Продолжил так, будто читал техническую инструкцию. — Я помню, как ты допрашивала Александра. Он тебе поверил. У тебя хорошо получается играть испуганную жертву, которая хочет спастись. В этот раз легенда будет глубже. — Ты думаешь, они купятся? — в моём голосе звучало отчаяние, которого я не могла скрыть. — Там такие, как Эдик. Они разорвут мою легенду в клочья за пять минут! — У тебя будет козырь, — холодно парировал он. — Я создам цифрового «крота». Подлинные, но устаревшие схемы штабов «Ледокола», списки прикрытия. Ничего, что скомпрометирует Петра сразу, но достаточно для сенсации. Ты придёшь к ним с этим на флешке. Испуганная до смерти, будешь кричать, что я, твой психованный напарник, узнав о твоём желании сдаться, попытался тебя ликвидировать. Ты чудом сбежала, прихватив данные. Ищешь у них защиты. Главное — оказаться внутри. Остальное… будешь импровизировать. Я сглотнула ком, вставший в горле. Перспектива в одиночку лезть в пасть к тем, кто едва не стал нашими могильщиками, казалась чистым безумием. Но подступающую тошноту страха постепенно вытесняло другое — ледяное, безрадостное понимание. Он, как всегда, был прав. Матрёна — живая бомба. И этот безумный, головокружительный план был единственной тонкой нитью через пропасть. Выбора не было. Только путь вперёд, в логово волков, закутавшись в шкуру дрожащей овечки. Доехав до дома Матрёны, мы вошли через открытую дверь. В воздухе всё ещё витала атмосфера той ночи в лучах яркого солнца. Когда мы оказались на кухне со всем необходимым, в нос ударил запах крови, в глазах встала картина: Эдик, держащий парализованного хакера за волосы, и то, как они с Димой уходят, забирая Матрёну. Я отогнала эти мысли. Мы молча приступили к делу, в масках, в перчатках. Нужно было убрать всё начисто. Так и поступили: каждая дверная ручка, каждая поверхность — всё. Приходилось собирать пазл в голове, где мы были, чего касались; это было трудно, очень трудно. Стресс и кортизол давили на голову, но нужно было действовать. Спустя пару часов помещение пахло растворителями и мощной химией, которая чуть ли не выедала глаза. Мы сделали всё, как говорил Эрик, — стёрли до последней молекулы, пройдясь много раз по одним и тем же местам, полностью убрав своё присутствие. Оставили только нетронутым второй этаж, где копались Эдик и Дима, — пускай их следы и найдут. Управившись, мы пошли обратно к машине, оставив дверь открытой. Сев в машину, за рулём снова была я. Эрик молча достал ноутбук и начал взлом баз ведомства. Каждая минута, каждый час был на счету. В этот раз он был напряжён процессом сильнее обычного; на экране было открыто множество окон, строки, символы, коды. — Нужно находиться рядом, они очень хорошо всё зашифровали, — бросил он, глядя в экран. — Нужно подъехать к их главному зданию, сейчас скину на телефон адрес. Я кивнула, уняв беспокойство, и, взяв телефон в руки, поехала туда, куда указал хакер. Почти в логово врага. Всё было серьёзно. Подъехав к высокому зданию с эмблемой, что была на форме у агентов, в том числе Эдика и Димы, у меня перехватило дыхание. Это была целая система, не просто несколько коллег, а огромный штат, сравнимый размерами с нашим «Ледоколом». Напарник сразу же принялся за работу, его взгляд бегал по экрану сосредоточенно, серьёзно. Из ноутбука то и дело доносился звук, словно системной ошибки. — Чёртов Эдик… — произнёс хакер, продолжая ломиться сквозь защиту. Я припарковала машину в переулке в двух кварталах от здания, как указал Эрик. Слишком близко — риск, слишком далеко — потеря сигнала. Двигатель заглох, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием кулера ноутбука и приглушённым стуком клавиш. Эрик не отрывался от экрана. Его пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, что сливались в размытое пятно. На мониторе множились окна терминалов, строки кода ползли вниз водопадами шифров и протоколов. — Он не просто построил стену, — сквозь зубы процедил Эрик, его голос звучал сухо, без тени восхищения, лишь с холодным признанием достойного противника. — Он встроил в архитектуру свои личные паттерны. Квантовое шифрование на базе адаптивных алгоритмов. Каждый уровень защиты учится на попытках взлома. Я молча наблюдала, как на его обычно каменном лице проступало лёгкое напряжение — едва заметное сужение глаз, чуть более сжатые губы. Это не было отчаянием. Это было предельной концентрацией шахматиста, разгадывающего гроссмейстерский этюд, составленный его собственным отражением. — И что это значит? — тихо спросила я, боясь отвлечь. — Значит, что стандартные бэкдоры не работают. Он предугадал их. Нужно искать не дыру в заборе. Нужно найти тень, которую забор отбрасывает на другую стену, и пройти по ней. Он запустил новый скрипт. На экране возникла трёхмерная модель сети — сложная, переливающаяся узлами и связями паутина. Один из узлов пульсировал красным. Продолжая следить за его действиями, я уставилась в экран ноутбука, стараясь даже не дышать, чтобы не отвлечь. — Сервер логистики и содержания задержанных, — пробормотал Эрик. — Наиболее уязвимый, потому что должен быть частично открыт для внешних служб доставки, медицинских бригад. Но Эдик это маскирует под… Внезапно ноутбук издал резкий, пронзительный писк — не предупреждение системы, а сигнал тревоги. На одном из терминалов замелькало красное сообщение: ПОПЫТКА ОБНАРУЖЕНИЯ СКАНИРОВАНИЯ КВАНТОВОГО ТУННЕЛЯ. АДРЕС ПРОИСХОЖДЕНИЯ: УСТАНОВЛЕН. АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА «ПЕРЕСМЕШНИК». — Чёрт, — выдохнул хакер, и в его голосе впервые зазвучала отрывистая, злая нота. Его пальцы забили по клавиатуре в новом, ещё более яростном ритме. — Он не только защищает. Он охотится на того, кто лезет внутрь. Система пытается пингануть нас обратно, установить физическое местоположение. — Нас нашли? — спросила я, интуитивно взявшись за руль. — Не успели. Я перебросил запрос через три прокси-сервера, которые сейчас взорвутся вирусом. Но это даст нам секунды, а не минуты. — Он переключился на другое окно, где код бежал с бешеной скоростью. — Меняю подход. Не иду напролом. Я… предлагаю системе гостя. — Что? — Создаю цифрового «крота». Виртуальную личность с правами низкоуровневого техника из службы снабжения. Внедряю её в базу данных не через брешь, а через… парадную дверь, с украденными, но валидными данными для входа. Он ждёт атаки хакера. Он не ждёт, что кто-то подкупит дворника и войдёт с его ключом. На экране пошла симуляция входа: логин, пароль, отпечаток доступа, подтверждение по голосу — всё сгенерированное, но настолько безупречно вшитое в легитимные журналы системы, что должно было сработать. Напарник замер, наблюдая за строкой состояния. Зелёная галочка не появлялась. Внезапно в салон пробился луч яркого света. Полицейская машина медленно проезжала по переулку, луч её фары скользнул по нашим тонированным стёклам. Я затаила дыхание, инстинктивно опускаясь ниже в кресло. Эрик не пошевелился, его взгляд был прикован к экрану. Машина проехала мимо. И в этот момент на мониторе вспыхнуло зелёное сообщение: ДОСТУП РАЗРЕШЁН. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТЕХНИК ВОЛКОВ. На губах хакера дрогнул призрак его фирменной ухмылки — не торжествующей, а скорее удовлетворённой, как у учёного, подтвердившего гипотезу. — Внутри, — произнёс он, и его пальцы уже летели по архивам. — Ищем задержанных за последние двадцать четыре часа… Отдельный блок, повышенная секретность… Вот. Он повернул ноутбук так, чтобы мне было видно. На экране мелькали окна с записями видеонаблюдения: коридоры, кабинеты, лаборатории. Он просматривал всё подряд, выискивая Матрёну, как вдруг я заметила знакомый силуэт. — Смотри, это не она? — тихо спросила я. Эрик развернул изображение на полный экран. На одной из камер Матрёна сидела на кровати в небольшой комнате, не связанная, просто смотрела в одну точку. — Даже уютные покои ей выделили, — усмехнулся напарник. — Так, блок 3В-1746. Теперь нужно найти схему здания. Он открыл документы и углубился в изучение плана. Здание оказалось почти таким же огромным, как штаб «Ледокола». — Вот, смотри. Это цокольный этаж, там держат задержанных. Тебе нужно будет пройти в блок 3В, камера номер 1746, — диктовал Эрик. — Запомнила. Но под каким предлогом меня туда пустят? — Они сами тебя туда отведут, я уверен. Сначала будут проверять информацию, потом — доверять, — объяснил он, и снова усмешка тронула его губы. — Как только они вставят флешку, их системы встретит мой вирус. Я проникну ещё глубже и возьму всё под контроль. Выведу тебя из камеры, и ты сразу идёшь к вдове. Быстро, пока они не опомнились. Я кивнула, но руки предательски дрожали. Всё зависело от меня. Другого выхода не было. — А как я к ним попаду? Не через главный вход же идти? — Мы устроим спектакль, — ухмыльнулся он. — Отъедем на пару километров, я подам им сигнал, что замечен кто-то из «Ледокола». Когда прибудут агенты, я начну в тебя «стрелять» — демонстративно — и скроюсь. Я снова кивнула и вывела машину на другую трассу. Эрик что-то быстро печатал, потом протянул мне флешку. — Они получили уведомление. Выходим. И правда, несколько человек в форме уже двигались в нашу сторону. Я побежала к ним, Эрик — за мной. Мне не нужно было играть страх — он жил во мне настоящий, дикий. Не страх перед «спятившим» напарником, а перед тем, что ждало меня там, внутри. За спиной грохнул выстрел, потом второй. Эрик стрелял искусно, намеренно промахиваясь. — Помогите! Он меня убьёт! — крикнула я, и голос сам задрожал от нахлынувшей паники. Один из агентов остался со мной, другой бросился в погоню за Эриком, который уже нырял в машину. — Приём! Объект на чёрном микроавтобусе, двигается по проспекту. Пресечь! — донёсся в рацию голос. Их лица скрывали маски, различить черты было невозможно. — Кто ты? Что ему было нужно? — спросил тот, что остался. — Я из «Ледокола», это Крыса… Мы работали вместе, я хотела уйти, а он решил меня устранить, — тараторила я, и адреналин бил в голову, делая игру убедительной. — Я украла данные, важные данные! Помогите, они меня найдут! — Увозим её, — коротко бросил агент и повёл меня к машине. Меня усадили на заднее сиденье, и мы тронулись. В салоне не умолкала рация: — Девушка сообщила, что это Крыса. Взять живым. Приём. Через несколько минут мы уже были у здания. Машина остановилась, один из агентов обернулся ко мне: — Какие именно данные ты взяла? — Не знаю точно, что там, но явно что-то важное. Украла из кабинета господина Петра, — протянула я флешку. — Ладно. Пошли. Меня повели внутрь под руки. С каждым шагом, с каждым взглядом на ту самую эмблему сердце колотилось всё сильнее. Вестибюль поразил чистотой и размахом. Повсюду агенты в форме. Инстинктивно сжались кулаки. Меня подвели к стойке. — Сбежала из «Ледокола». Куда определять? — спросил один из сопровождающих. Человек за стойкой окинул меня оценивающим взглядом. — На нулевой этаж. На допрос и проверку, — проговорил он с нескрываемым презрением. — У неё с собой флешка, прямо от Петра, — положил устройство на стойку второй агент. — Эдик на месте? Приём, — сказал человек в гарнитуру. Сердце сжалось от резкого укола страха. А если он увидит меня? Раскусит? Дежурный коротко обсудил что-то по связи, отрывисто кивая. — Её — на нулевой. Флешку — специалистам. Пока без нашего компьютерщика смотреть будут. Меня снова повели. Я понимала — ведут туда, куда нужно. План пока работал: они направляли меня в камеру, а значит, к Матрёне. В лифте я не могла скрыть дрожь. Один из агентов заметил. — Чего трясёшься? — В неё же стреляли, — не дал мне ответить второй. — Шок ещё не отошёл. Я предпочла молчать, сохраняя маску испуганной, полуразбитой девчонки. Двери лифта открылись. Меня повели по знакомым по записям коридорам, открыли одну из камер, втолкнули внутрь — и ушли. Я стала ждать. Камера, как и та, в которой сидела кураторша, была обставлена довольно комфортно: кровать, полка с книгами. Непохоже, чтобы здесь пытали — в отличие от наших стеклянных клеток, где только стулья, цепи и инструменты для пыток. В небольшое окошко в стене кто-то просунул тарелку. Я подошла. На ней лежал сэндвич. «Как заботливо», — мелькнула у меня в голове саркастическая мысль. Осмотрев еду, я не рискнула её есть, хотя желудок был пуст от стресса. Мало ли — вдруг хотят усыпить? Весь план провалится, нужно быть наготове. Эрик должен был подать знак, что он в системе. Найдя взглядом камеру наблюдения, я уставилась в объектив. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, ладони потели. А если они всё поняли? Если не вставили флешку? Или что-то случилось с хакером — его поймали и сейчас ведут в соседнюю камеру? Или ещё хуже… От адреналина, бушующего в венах, я начала ходить кругами, то и дело поглядывая на камеру в углу. «Давай, Эрик, подай знак». Прошло, по моим ощущениям, больше часа. Я подходила к двери и дёргала ручку — безрезультатно. Электронный замок горел красным. И вдруг послышались голоса и шаги. Затем — щелчок замка. Я вся напряглась, готовая нанести удар при первой же угрозе. Ручка повернулась, и за дверью оказался тот, кого я боялась встретить больше всего, — Эдик. В голову тут же закрались самые тёмные мысли. Если он здесь, а от напарника нет никакого сигнала… Неужели для нас всё кончено? Зелёноволосый был без оружия. На нём были очки, обычная пёстрая толстовка и джинсы — полная противоположность строгому стилю Эрика. Словно инь и ян. Но их лица… Они были так похожи. Даже сейчас, глядя на его глаза за линзами очков, на эти губы, я невольно представляла хакера. Он подошёл, пододвинул стул и сел напротив. Атаковать он не собирался. На его лице читалось удивление, смешанное с чем-то ещё. — Всё-таки поняла, с кем связалась? — нарушил тишину его голос. Если он спрашивает об этом — значит, не раскусили. Нужно продолжать играть свою роль, и как можно убедительнее, особенно перед ним. — Да… — проговорила я. — Меня вот один вопрос мучает: зачем было устраивать ту засаду? — он смотрел на меня сквозь стёкла очков. — Я… не знаю. Это был план Крысы, а я просто исполнитель, — проглотив ком в горле, старалась я врать как можно естественнее. — И он напал на тебя посреди оживлённой улицы? Зачем ему так рисковать? — продолжал «копать» агент ровным, без упрёка, тоном. — Потому что я стащила данные. Он узнал, догадался. Решил убрать меня… любой ценой, — глядя ему в глаза, я проговаривала нашу легенду. — Да, данные там важные. Хорошо, что ты смогла их сохранить и уйти от них, — тепло улыбнулся Эдик. — Что со мной будет? — спросила я. — Тебя ещё допросят, но это потом. Ты предоставила ценную информацию, её сейчас разбирают, — его тон был ободряющим. — Ведомство может зачистить твоё досье: там не будет ни убийств, ни «Ледокола». Сможешь жить обычной жизнью, если пообещаешь завязать с этим… Или… — Или… что? — мой голос дрогнул. — Заранее не буду обещать, но с твоими физическими данными… ты могла бы стать одной из нас. Через время, конечно. Он притворяется? Шутит? Я пыталась отыскать в его лице, в голосе признаки лжи, но не нашла. Легенда сработала. Я демонстративно опустила голову, не говоря ни слова. Агент поднялся и, уже направляясь к двери, бросил: — Отдохни. Сегодня тебя вряд ли уже будут беспокоить. И вышел. Слышны были лишь его удаляющиеся шаги по коридору. Я смотрела на своё отражение в холодном стекле раковины. Суровое лицо, тени под глазами, кулаки, которые уже не помнят, каково это — не быть сжатыми в готовности ударить. Эдик предлагал чистый лист. Стереть всё. Стать той, кого бьют, а не той, кто бьёт. Слабой. Прощающей. И от этой мысли меня вдруг передёрнуло не отвращением, а чем-то похуже — ледяным, презрительным смехом, который поднялся из самого нутра. Жалкая жертва. Та, которая молилась, боялась, терпела побои за неправильно выученную молитву, которую все использовали. Это был не я. Это был сброшенный панцирь, линялая кожа. Настоящая я — это та, что стоит здесь сейчас. Та, в чьих жилах от вида крови бежит не страх, а тёплое, упоительное электричество. Я — зло, которое находит другое зло и стирает его с лица земли с наслаждением. Я не защитник. Я палач. И это мой единственный, честный выбор. Сила, пусть и вывернутая наизнанку, пусть и чёрная — но она моя. В этот момент тишину разрезал резкий, механический щелчок электронного замка. Дверь отворилась, и в проёме возникла фигура в белом, слишком чистом для этого места, халате и тёмных очках, скрывающих глаза. Но походка, резкий поворот головы, сама аура ледяного контроля были узнаваемы мгновенно. Эрик. Значит, план сработал. В его руке, небрежно опущенной вдоль тела, поблёскивал хирургический скальпель. На клинке и его пальцах алели свежие, ещё влажные пятна. — Проблему зачистил, пока все смотрели на главное шоу, — его голос был ровным, будто он докладывал о погоде. Он слышал. Всё. Я лишь качнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Удивление, что он действовал сам, смешалось с чем-то другим. — Интересный диалог был, — продолжил он, снимая очки и убирая окровавленный инструмент в карман халата. Его зелёные глаза, пустые и аналитические, изучали меня. — Логичный выбор. Согласись — они зачистят твой след, дадут новую личность. Статистическая вероятность выживания и ассимиляции повысилась бы на семьдесят пять процентов. Я бы принял этот вариант. Переменная «Максим» переходит в состояние «нейтральный актив». Условие «если-то-иначе» отработано. Он произнёс это так спокойно, так технично. Не как человек, который только что мог меня потерять, а как хакер, просчитывающий ветвление кода. Для него я действительно была всего лишь переменной. Полезной, но заменимой. Эта мысль ударила острее ножа, глубже любой физической боли. Всё напряжение последних часов, дней, всей моей жизни — страх, ярость, эта чудовищная, одинокая сила — наконец прорвало плотину. По моей щеке, вопреки всем усилиям, скатилась предательская, горячая слеза. А затем ещё одна. И меня прорвало. Не было больше сил сжимать это в себе — весь страх, всю ярость, всю эту чудовищную, липкую нужду в нём. Я бросилась к нему, вцепилась в грубую ткань халата, и слова вырвались хриплым, сдавленным потоком: — Нет! Нет, ты понял?! Моё место — здесь! В нашем дерьме, в нашей крови, в этой тьме! Только здесь! Я... — голос сорвался, но я выдохнула самое страшное, самое настоящее: — Я люблю тебя, Эрик. Он замер на несколько секунд, став для меня целой вечностью. Потом его губы дрогнули, растянувшись в той самой, ядовитой, знакомой до боли ухмылке. — Я знал, что ты дура, — прошипел он, — но не до такой же степени. И следующий миг стёр всё. Он не оттолкнул. Он наклонился и грубо, почти зло прижался губами к моим. Это не был нежный поцелуй. Это был захват. Закрепление права собственности. Его руки впились в мои плечи, пальцы стирали слёзы с моих щёк, оставляя на их месте жар и солёный привкус. В этом поцелуе была насмешка, гнев, дикая животная ярость и что-то ещё — что-то, что заставило моё сердце бешено колотиться не от страха, а от чего-то иного, столь же тёмного и цепкого. Он оторвался так же резко, как и начал, отбросив меня на расстояние вытянутой руки. В его глазах снова вспыхнул холодный, деловой огонь, голос вернул нас обоих в леденящую реальность, резкий и чёткий: — Теперь замолкай и шевелись. Через пять минут они поймут, что данные на флешке — красивая муляжка с вирусом внутри. Нам нужно исчезнуть. Сейчас. Мы рванули в белый, безжалостный коридор. Я бежала за его белым халатом, который развевался как знамя победы над хаосом, который мы сами и устроили. Мои ноги были ватными, а в ушах всё ещё гудело: Я люблю тебя, Эрик. Безумие. Чистейшее безумие. Мы свернули, и мой взгляд на секунду зацепился за маленькое окошко в одной из стальных дверей. И остановился. Матрёна. Она лежала на полу своей камеры, в луже, которая была слишком тёмной и густой для чего-то простого. Её строгий чёрный траурный костюм теперь выглядел как жалкая тряпка. А её взгляд… пустой, остекленевший, направленный в потолок. Шея была вскрыта с пугающей, почти эстетичной аккуратностью. Его скальпелем. Во мне что-то оборвалось. Не жалость, нет. Скорее, то внутреннее напряжение, та струна, что была натянута с момента её первого оценивающего взгляда на похоронах. Она просто… перестала быть проблемой. Превратилась в факт. В мёртвый факт. Я даже вздохнуть не успела, как Эрик, глянув на телефон, резко метнулся в узкий проход между панелями, растворившись в нём. Я замешкалась, потеряв его из виду всего на миг. И из-за угла прямо на меня вышел он. Эдик. Он шёл быстро, с планшетом в руке, и когда увидел меня, на его лице отразилось искреннее, почти комичное удивление. Его карие глаза — такие живые, такие непохожие на пустые зелёные озёра Эрика — широко раскрылись. — Ты?.. Я как раз к тебе, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Была деловая озабоченность. — С данными на флешке что-то не так, система… Он не договорил. Белая молния вырвалась из прохода. Это был Эрик. Тихий, стремительный и абсолютно безжалостный. Не было ни крика, ни предупреждения. Только сдавленный хрип и тупой, мокрый звук — звук стали, входящей в плоть. Я увидела, как рукоять его скальпеля торчит из живота Эдика, чуть ниже грудной клетки. Эдик ахнул. Его взгляд, полный шока, встретился со взглядом хакера. В нём не было боли — сначала было лишь недоумение. Потом он кашлянул, и на его губах выступила пена. — Только… крыса… и бьёт в крысу… — прохрипел он, и в его голосе сквозь боль пробилась горькая ирония. — Ирон-ично… Эрик не стал философствовать. Он действовал с холодной методичностью: повалил его, прижал коленом к полу, одной рукой заломал руку, а другой полез в карманы. Он искал что-то. И нашёл. В его пальцах блеснуло небольшое устройство — тот самый шокер. И тогда на лице Эрика появилось это. Та самая ядовитая, леденящая ухмылка, которая всегда предвещала нечто ужасное. Он перевернул Эдика, прижал его голову к холодному линолеуму и, почти нежно, приложил контакты к его шее. Противный, пронзительный писк, который я слышала в доме Матрёны, снова разрезал тишину. Тело Эдика выгнулось дугой в немой, ужасной судороге. Из его рта хлынул поток чёрной, густой крови — точь-в-точь как тогда у Эрика. Он захлёбывался ею, глаза закатились, всё тело обмякло, парализованное собственной же жестокой игрушкой. Эрик наклонился, вцепился пальцами в его зелёные волосы и приподнял голову, чтобы тот видел. — Правильно? Неправильно? — его голос был тихим шипением, полным бездонного презрения. — Это бессмысленные переменные. Я — Крыса. Моя задача — выжить и сожрать твой сыр, твой дом, твою идеальную систему. А ты… просто наивный дурак, который верил в правила. Он разжал пальцы. Голова Эдика глухо стукнулась об пол. И тогда, прежде чем развернуться, Эрик нанёс ему ещё один удар — короткий, резкий пинок ботинком в ребро. Не для убийства. Для точки. Для того, чтобы оставить свой след. Пинок собственной тени. Мы побежали дальше, к зелёному огоньку аварийного выхода. И почти достигли его, когда тяжёлая дверь с грохотом распахнулась. В проёме, заполняя его собой, встали трое в чёрной тактике, со шлемами и автоматами. Искусственный голос рявкнул из динамика: — Крыса! Руки за голову! На пол! Эрик не упал. Он даже не поднял руки. Он просто… замедлился. И ухмыльнулся. Такая расслабленная, издевательская ухмылка, от которой у меня кровь стыла в жилах. — Ого. Целый отряд, — сказал он, и его взгляд на секунду скользнул по мне. — Я что, так страшен? — Брось телефон! Последнее предупреждение! Красные точки лазеров заплясали у него на лбу и на груди. Он вздохнул, как бы устав от скучной формальности, и его пальцы продолжили скользить по экрану. И мир погас. Не просто стало темно. Наступила абсолютная, всепоглощающая чернота. Поглотила свет, звуки кромешного хаоса, который тут же начался, — крики «Не стрелять!», лязг, ругань, тяжёлое дыхание. Я ослепла. Прижалась спиной к холодной стене, сердце колотилось где-то в горле. Я махнула рукой в чёрную пустоту перед собой, пытаясь отмахнуться от невидимой угрозы. И моё запястье схватили. Длинные, ледяные пальцы сжали его с такой уверенностью, что я узнала это прикосновение мгновенно, с первого миллиметра кожи. Не думая, без тени сомнения, я вцепилась в его руку в ответ. Это было полное, слепое доверие. Ставка на всё. И он повёл меня. Не повёл — понёсся. Мы неслись по этому абсолютно чёрному лабиринту, и он не спотыкался, не замедлялся. Он знал путь. Мы петляли, сбивали с ног кого-то на пути, влетели в какую-то дверь, и под ногами зазвенели железные ступени пожарной лестницы. Он плечом выбил аварийный выход. Свет ударил в глаза, как физическая боль. Я зажмурилась, ослеплённая. Когда смогла открыть, то увидела: Эрик уже срывал с себя окровавленный халат и швырял его в шахту. Он стоял в своей чёрной рубашке, бледный, опасный и невероятно живой. — Бежим. Они скоро восстановят системы, — бросил он, уже спускаясь по лестнице прыжками. Мы перемахнули через забор, колючка порвала мою — его — рубашку, мы свалились в грязный переулок. Его машина была здесь. Чёрная, невзрачная, наше спасение. Когда я ввалилась на пассажирское сиденье, мир вокруг всё ещё казался ирреальным. Тёплый солнечный день, запах асфальта после дождя, гул далёкого города. После той всепоглощающей тьмы и тишины, прерываемой только хрипами и звуками борьбы, это было оглушительно мирно. Двигатель заурчал, и этот знакомый звук наконец заставил меня выдохнуть. Он повёл машину, и только когда мы выехали на набережную, и ветер ворвался в салон, я смогла выговорить: — Как… как ты видел в темноте? Эрик, не сводя глаз с дороги, потянулся к бардачку, вытащил оттуда те самые тёмные очки и бросил их мне на колени. — Очки ночного видения. Из их же лаборатории. Банально. Он помолчал, свернул в тихий переулок, и в его голосе появились нотки холодного, беззвучного торжества: — Главное — пока они слепо тыкались, я выкачал из их ядра всё, до чего дотянулся. Полтерабайта. Отчёты, протоколы, шифры. Теперь будем разбирать. И затем он включил музыку. На полную, оглушающую громкость. Хриплый, надрывный голос, гитара, бой барабанов. И ироничный, повторяющийся припев, который резал слух и в то же время казался дико уместным: «Всё идёт по плану! Всё идёт по плану!» Я не выдержала и фыркнула, глядя на его каменный, сосредоточенный профиль. — Не знала, что ты фанат «Гражданской Обороны». Он лишь хмыкнул в ответ, прибавил громкость и нажал на газ. Угроза мертва. Месть свершилась. Данные украдены. Ад позади. И этот безумный, кровавый план, казалось, и вправду шёл так, как было задумано. По крайней мере, в его голове.