Доппельгангер

Сознание вернулось ко мне уже в его объятиях — крепких, будто он инстинктивно притянул меня во сне. Я повернула голову и замерла: Эрик спал. Утренний свет, падающий на его лицо, делал черты резче, кожу — почти прозрачной. Я смотрела, заворожённая этой редкой, беззащитной картиной, не в силах отвести взгляд. Внезапно его глаза открылись. Наши взгляды столкнулись в тишине. — Из вежливости молчал, — прошептал он, и привычная язвительная нотка в его хриплом от сна голосе прозвучала как щелчок замка. — Думал, сама устанешь пялиться. Меня охватила смешная неловкость, и я рассмеялась. — Я тоже из вежливости молчу, когда ты стоишь над кроватью и смотришь, — выпалила я в ответ. На его лице что-то дрогнуло и на мгновение стало чужим — будто я ненароком наступила на запретную территорию. Я уже пожалела о своих словах. Но он лишь прищурился, по-кошачьи хищно. Его пальцы почти невесомо провели по моим волосам, он приблизился, глубоко вдохнув их запах, как делал иногда, думая, что я сплю. Его губы коснулись моих — но это не был привычный захват или атака. Это была странная, почти нерешительная нежность. Он отстранился, и пряди чёрных волос упали ему на лицо, скрывая выражение. — Я… порой сам не понимаю, что со мной происходит, Максим, — выдохнул он. И в этом шёпоте, под слоем привычного льда, что-то надломилось, обнажив что-то живое и неуверенное. Он откинул волосы, и маска легла на место — гладкая и непроницаемая. Поднявшись с кровати, он бросил уже своим обычным, ровным тоном: — Нужно работать дальше. Со мной поедешь? — Да, — кивнула я, сползая с постели. — Только ноут захвачу, буду дальше поиски вести. В лаборатории я снова устроилась на своей кушетке, с ноутбуком на коленях. Монотонное копание в данных перемежалось взглядами в сторону рабочей зоны. Эрик, обычно сдержанный, чётко руководил процессом; Альберт, временами ворчавший, когда что-то шло не так, понимал его с полуслова. Внутри этих стерильных стен они были идеальной командой. Архивы «Ведомства» по-прежнему представляли собой цифровой хаос. Движимая любопытством, я углубилась в записи, связанные с Джошем Граймсом. Учёный, давно сотрудничавший с «Ведомством», фокусировался на исследованиях мозга. Нейрохирург? Несомненно. Гений, чьи черновики Эрик сейчас пытался возродить, — тот самый материал, который его создатель счёл неудачным. Мне казалось, я приближаюсь к разгадке. Могла ли память Эрика стать жертвой экспериментов Граймса? Гипотеза казалась правдоподобной, но в его работах не было прямых указаний на стирание. Всё сводилось к «прошивке» или, наоборот, к исправлению повреждений — восстановлению после инсультов, травм. Звучало как фантастика, но, зная о реалиях «прошивки» и увидев руины в мозге Эрика, я верила: это было возможно. Будь Граймс жив, он, возможно, нашёл бы ключ к восстановлению тех самых «пепелищ», что мы видели на снимках МРТ. Они работали до позднего вечера. Я вязла в архивах, безуспешно пытаясь найти зацепку. Внезапно гул приборов стих. Альберт снял перчатки, смахнув пот со лба. Эрик же стоял неподвижно, держа в руках колбу с жидкостью грязно-зелёного оттенка. В его взгляде светилось холодное удовлетворение. — Нужно тестировать. На животных и подопытных. Немедленно, — отчеканил он, набирая субстанцию в несколько шприцов. Его взгляд скользнул по мне — безмолвное приглашение. Я отложила ноутбук и последовала за ним. Электронный замок щёлкнул, впуская нас в помещение с рядами клеток. Внутри метались белые лабораторные крысы. Эрик открыл одну из клеток, быстрым движением введя препарат в загривок грызуну, и поставил её на стол для наблюдения. Я затаила дыхание. Сначала ничего. Затем — пронзительный писк. Нос и кожа крысы стали приобретать землисто-серый оттенок. Из глаз выступили кровавые потёки, из пасти пошла пена. Несколько минут её били конвульсии, пока тело не обмякло окончательно. На лице Эрика застыла гримаса холодного азарта. Он достал диктофон. — Запись 126-Э. Образец «JG-01» протестирован на животном. В отличие от всех версий «Крысиного яда», не оставляет носителя в живых. Летальный исход через пять минут. Требуется испытание на человеке, — его голос звучал сухо, как автоотчёт. Быстрым движением он поместил труп в небольшую печь, нажал кнопку и направился к выходу. Я — по пятам. Маршрут был очевиден: блок с камерами для подопытных. Проходя по коридору, я мельком увидела Настю — в её потухшем взгляде не осталось ничего, кроме усталой покорности. Эрик приложил карту, замок пискнул. — Я уже сыта по горло твоими вирусами, грязный извращенец, — её голос прозвучал слабо и безучастно. Хакер проигнорировал слова. Достав шприц, он вплотную подошёл к ней, и на его губе дрогнула едкая усмешка. — Это твоё последнее испытание. Ты сейчас умрёшь, — констатировал он и резко вогнал иглу ей в шею. Отошёл, заняв позицию наблюдателя. Сначала — тишина. Потом Настя разрыдалась, её рыдания перешли в истерику. Вирус будто выжидал. Эрик лишь молча наблюдал, его взгляд был хирургически-холодным. И тогда реакция началась. Она захрипела, силясь вдохнуть. — Не могу… Дышать… — вырвалось хриплым шепотом. Её кожа начала менять цвет, превращаясь в болезненный оттенок тёмной зелени с серыми пятнами, словно у полуразложившегося тела. Из глаз полились кровавые слёзы. Конвульсии затрясли её, металлический стул застучал по полу в такт судорогам. Ещё один спазм, последний прерывистый выдох — и тело обмякло, безвольно повиснув на ремнях. Эрик подошёл, проверил пульс и снова включил диктофон. — Запись 127-Э. Образец «JG-01» проявил аналогичное действие на человеке. Скорость ниже, чем у «Крысиного яда». Летальный исход без исключений. Предполагаемое окно для антидота — до шести часов. «Крысиный яд» эффективнее, но не действует на объект «Зелёный». Следующий этап — испытание на объекте «Крыса» для верификации, — отчётливо произнёс он, завершая запись. Сердце забилось так громко, что, казалось, его стот слышен по всему стеклянному боксу. Он снова сделает это. Введёт себе то, что гарантированно убивает. То, против чего у него нет защиты. Я посмотрела на его ровный профиль — на нём читался лишь чистый, безразличный научный интерес. Ни тени страха. Тишина в процедурном была густой, стерильной и звонкой одновременно — её нарушал только монотонный писк кардиомонитора. Эрик сидел на краю кушетки, расстёгивая пуговицы на рубашке. Его движения были механическими, лишёнными даже намёка на нервную дрожь. Он сбросил ткань с плеч, и в холодном свете люминесцентных ламп его кожа, испещрённая старыми шрамами, казалась неестественно бледной, почти восковой. Альберт возился с датчиками. Его пальцы, обычно такие уверенные в пробирках и скальпах, сейчас казались неуклюжими. Он прилеплял электроды к голой груди Эрика, и я видела, как за толстыми стёклами его очков мелькает что-то кроме профессиональной сосредоточенности. Немой ужас. Он боялся. Боялся того, что сейчас произойдёт. Боялся за этого человека, который для него был больше чем начальником — загадкой, нарушающей все законы медицины, которую он отчаянно пытался понять. Но он молчал. Мы все молчали. Уговаривать Эрика было всё равно что спорить с ураганом. Он принял решение. Для него это был логический шаг — переменная в уравнении, которую нужно проверить. Его собственная плоть была для него таким же расходным материалом, как и лабораторные крысы. — Как только появятся симптомы, вводи антидот, — голос Эрика разрезал тишину, плоский и безэмоциональный. — Цель — зафиксировать реакцию. Всё остальное — несущественно. Альберт лишь кивнул, сжав губы в тонкую белую полоску. Он подошёл к металлическому столику, где на стерильной салфетке лежал уже заряженный шприц. Жидкость внутри была мутной, грязно-зелёного оттенка, как болотная тина. Образец «JG-01». Оригинальная формула мёртвого гения. Смерть в прозрачном пластике. Я застыла у стены, вцепившись пальцами в холодный металл подоконника. Дышать стало трудно. В голове стучало только одно: он сделает это, он сделает это, он сделает это. А Эрик просто сидел, откинув голову и уставившись в потолок. На мониторах зелёная линия его пульса бежала ровными, невозмутимыми волнами. Писк-писк-писк. Абсолютное спокойствие. Это было почти кощунственно. Альберт подошёл, прицелился. Игла блеснула под светом, а затем вошла в шею, в ту самую пульсирующую артерию. Он медленно, с невероятной, мучительной аккуратностью, надавил на поршень. Грязно-зелёное содержимое исчезло в теле Эрика. Пустой шприц со звоном упал на металлический поднос. Тишина. Тягучая, давящая. Все наши взгляды впились в него. В его шею, в лицо, в мониторы. Мы ждали кашля, судорог, появления тех самых чёрных прожилок, крика. Мы ждали начала конца. Пять минут. Десять. Ничего. Абсолютно ничего. Эрик громко, почти раздражённо выдохнул. Его голос, когда он заговорил, был холодным, как сталь скальпеля, и полным ядовитого недоверия. — Ты ничего не перепутал? Образец тот? Альберт сглотнул комок в горле, замигал. — Нет. Всё по протоколу. Тот самый. — Показатели, — отрезал Эрик, даже не глядя на лаборанта. Альберт рванулся к мониторам, его пальцы забегали по клавишам. Он считывал данные, морща лоб, потом ещё раз. Его лицо выражало полнейшее, абсолютное недоумение учёного, столкнувшегося с невозможным. — Все… все показатели в норме. Частота сердечных сокращений, давление, сатурация… — он пробормотал, словно не веря собственным глазам. — Никакой реакции. Ни малейших признаков интоксикации. Взгляд Эрика стал стеклянным, отстранённым. Он ушёл в себя, в тот цифровой лабиринт собственного разума, где искал сбой, ошибку в коде реальности. Атмосфера в кабинете из напряжённой превратилась в невыносимо гнетущую. Что-то было не так. Чудовищно не так. И тогда он нарушил тишину движением — резким, точным и леденяще бесстрастным. Его рука метнулась к инструментальному столу. Пальцы сомкнулись на рукояти хирургического скальпеля. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он провёл острой сталью по собственному запястью — глубоко, без колебаний, как будто резал не свою плоть, а образец ткани. — Нет! — хриплый выкрик Альберта прозвучал как выстрел. Я вскрикнула, инстинктивно шагнув вперёд, но ноги стали ватными. Алая кровь хлынула на белую плитку пола, яркими, шокирующими каплями. И… остановилась. Буквально на глазах. Кровотещение замедлилось, сократилось до тонкой ниточки, а затем и вовсе прекратилось. Мы, заворожённые, смотрели, как края глубокого пореза начинают… стягиваться. Без шва, без коросты. Просто сходились, как плёнка, пока на месте раны не осталась лишь тонкая розовая линия, которая побледнела и исчезла через считанные минуты. Исчезла бесследно. Эрик вытер окровавленное запястье о штанину, небрежным жестом, будто стряхивая пыль. Уголок его губы дёрнулся, и пирсинг, ударившись о зуб, издал тонкий, звонкий щелчок. В его глазах не было триумфа. Только ледяное, сконцентрированное недоумение. Это была не просто неуязвимость. Это было нечто большее. Это было противоестественное, пугающее совершенство. — Нужно продолжать исследов ания, — его голос прозвучал глухо, словно из глубины колодца. — Какая-то ошибка. Погрешность. Он сорвал с себя датчики, и мониторы, лишившись сигнала, завыли ровной, безжизненной сиреной. Наскоро накинув рубашку, даже не застёгивая её, он направился к выходу, отряхиваясь от невидимой паутины произошедшего. Моё тело наконец послушалось. Я рванулась за ним, но сильная, дрожащая рука схватила меня за запястье. Альберт. Его лицо за очками было искажено чистым, нефильтрованным страхом. — Это… это чей материал? — прошипел он, и его пальцы впились мне в кожу. — Где вы это нашли? — Старая формула! — вырвалось у меня, я пыталась вырваться, следя глазами за удаляющейся спиной Эрика. — ДНК Джоша Граймса! Я дёрнула руку, и он отпустил, оставаясь стоять посреди кабинета, в луже крови, которая уже не принадлежала никому, среди гудящей аппаратуры, фиксирующей чудо, которое было похоже на проклятие. А я побежала. Бежала по холодному коридору, пытаясь догнать того, кто только что доказал, что он — не просто человек. А что-то иное. И самое ужасное было в том, что он и сам этого не понимал. Я нагнала его у самого кабинета. Эрик стремительно вошёл внутрь, на ходу застёгивая рубашку. Его движения были отточенными и безжизненными, как у автомата. Он рухнул перед мониторами, и пальцы тут же заскользили по клавиатуре быстрыми, точными ударами. На экранах всплыли сканы. Старые, пожелтевшие листы с рукописью на английском — неразборчивые формулы, зачёркнутые слова, пометки на полях. Черновики Джоша Граймса. Взгляд Эрика метался по строчкам, впитывая каждую букву, но лицо оставалось непроницаемой каменной маской. Он что-то сверял, искал нестыковки, а я могла лишь наблюдать, не в силах расшифровать ни текст, ни его выражение. Этот час показался вечностью. Он листал одни и те же страницы, вглядывался, сравнивал. Наконец откинулся на спинку кресла, принялся набивать трубку, не отрывая глаз от мерцающего синего света. — Ты что-то понял? — нарушила я тягостное молчание. — Возможно, я что-то упустил, — проговорил он, выпуская первую струйку дыма. — Либо это не все его записи. Остаётся выяснить. — Что будешь делать дальше? — Ставить эксперименты. Улучшать формулу. Оригинал, как ни крути, хуже моего «Крысиного яда». Возможно, всё дело в помарках, — его голос звучал плоским отчётом, но затем дрогнул, исказившись едкой усмешкой. — И Эдик тоже попробует мой новый подарок. Посмотрим, как выстоит. И тут в сознании всплыл немой, леденящий вопрос: А выстоит ли? На Эрика вирус не подействовал, но это не гарантировало ничего для его брата. Он шёл к тому, чтобы собственными руками, этим самым вирусом, убить человека, чьё родство с ним — пусть отрицаемое, пусть забытое — было медицинским фактом. И я не знала, могу ли это допустить. — Пора домой, — резюмировал он, глуша монитор. — Завтра слежка. Его слова, как ледяная вода, выдернули меня из пучины тяжёлых раздумий. Да, Аня. Угроза, которую нужно нейтрализовать. Я молча кивнула, схватила сумку, и мы покинули здание. Его квартира — стерильный, цифровой бастион — снова приняла нас в свою безмолвную броню. Едва переступив порог, Эрик запустил на телефоне проверку всех камер. Убедившись, что за сегодня следов вторжения нет, сбросил плащ. Краткий отчёт на экране принёс облегчение: её грязи, её призрачного присутствия здесь не было. Эрик, удовлетворённый, переключился на карты. На экранах возникла промзона, фотографии из досье — Алёна, Женя, Ёжик, Аня. Её лицо, застывшее в маске робости, которое я теперь ненавидела почти физически. Он начал выстраивать операцию, его голос — ровный, лишённый всяких эмоций, диктующий факты. — После задания группа поедет домой на электричке. Выезд из района ограничен, альтернатив нет. Ты двигаешься по параллельной дороге, я координирую через камеры, — его пальцы провели по маршруту на карте. — Предупрежу о слепых зонах. — А если она меня засечёт? — спросила я, и голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Он повернулся, и его зелёные глаза, холодные и пустые, встретились с моими. — Применяешь оружие. Затем «Крысиный яд». Только в крайнем случае, — отчеканил он, как будто речь шла о замене картриджа в принтере, а не о чьей-то жизни. Моей или её. И вдруг он замер. Всё его тело напряглось, будто по нему ударили током. Карта на экране застыла. Его пальцы, только что летавшие по клавиатуре, впились в виски. Резкий, сдавленный звук вырвался из его горла — не крик, а хриплый стон, полный настоящей, животной боли. Он согнулся, ухватившись за голову. — Эрик! — я рванулась к нему, охваченная леденящим страхом. «Вирус? Побочный эффект? Сейчас начнётся?» — пронеслось в панике. — С тобой что?! Что случилось? Он тяжело дышал, пытаясь выпрямиться. Лицо было пепельно-бледным, на лбу выступили капли пота. — Голова… — он выдохнул, и голос его дрогнул, потеряв всю привычную сталь. — Сильная боль. Словно… словно мне провели лоботомию. Прямо сейчас. Я протянула руку, но он отмахнулся, резким движением протёр лицо. — Ерунда. Просто устал, — произнёс он, и в тоне снова появились знакомые нотки отстранённости, но они звучали фальшиво, приклеенно. Он был бледен, мышцы на челюсти неестественно напряжены. Но он уже снова смотрел на карту, заставляя себя продолжать. Мы планировали до глубокой ночи, и я видела, как он раз за разом потирает висок, будто пытаясь вытереть назойливую боль, которая не уходила. --- Сон не шёл. Я ворочалась, прокручивая в голове маршруты, лицо Ани, бледное лицо Эрика. Адреналин и тревога взбивали мысли в липкую пену. И сквозь этот полусон мне почудился шёпот. Тихий, монотонный, лишённый интонаций. Как голос синтезатора. Я открыла глаза. Его место рядом было пусто. Сердце ёкнуло. Прислушавшись, я различила шёпот и мягкие шаги по ламинату. Включила свет. Он стоял посреди комнаты, прямо под люстрой. Руки висели вдоль тела, глаза были закрыты. Его лицо, обычно такое выразительное в своей холодности, теперь было абсолютно пустым, как у спящего ребёнка. И он шептал. Одну и ту же фразу, снова и снова, на безупречном, чистом английском: — Violence begets violence… violence begets violence… («Насилие порождает насилие».) Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я вскочила с кровати, подбежала и схватила его за плечо, тряся. — Эрик! Проснись! Он резко открыл глаза. В них не было ни привычной насмешки, ни расчёта, ни даже боли. Только чистое, животное недоумение. Он огляделся, будто впервые видя свою же спальню. — Ты… ты ходил во сне, — выдохнула я, всё ещё не отпуская его. Он моргнул, и маска медленно поползла на место. Он провёл рукой по лицу, откинул чёрные волосы со лба. — Нужно меньше пить кофе, — буркнул он своим обычным, циничным тоном, как будто отмахиваясь от комара. И, не сказав больше ни слова, вернулся в кровать, повернувшись ко мне спиной. Но я стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, а в ушах гудело, как после взрыва. «Violence begets violence». Эти слова. Я знала их. Я слышала их всего несколько дней назад, на той самой архивной записи. Их говорил мальчик с чёлкой и зелёными глазами. Он сам, когда-то. Рик. Это была не просто фраза. Это была щель. Трещина в той тщательно выстроенной, выжженной стене, что называлась его памятью. То, что они пытались стереть, уничтожить, выжечь дотла — оно не исчезло. Оно жило где-то там, в самых глубоких, тёмных пещерах его подсознания, и теперь, во сне, когда контроль ослабевал, оно нашло выход. Его старое, уничтоженное «я» подавало голос. И от этого становилось ещё страшнее. Что будет, если эта пелена забвения вдруг сама рухнет? Утро началось с отработанного ритуала: мерзкий кофе, проверка гарнитуры, последние уточнения по плану. Эрик уже сидел за компьютером, запуская каскад окон с камерами наблюдения. — Дай телефон, — бросил он, не отрываясь от мониторов. Я молча протянула ему смартфон. Его пальцы привычно подключили устройство к системе, побежали по клавиатуре, вызывая на чёрный экран строчки кода. Через мгновение он вернул телефон обратно. — Смотри сюда, — сказал он, вводя команду. На его основном экране возникла картинка — прямая трансляция с камеры моего же телефона. — Для связи. Если нужно будет что-то показать. Звонить рискованно, — пояснил он сухо. — После операции доступ удалю. — Можно не удалять, — вырвалось у меня с лёгкой ухмылкой. — Буду знать, что следишь. Это даже... сексуально. Я тут же пожалела о сказанном, но Эрик лишь коротко усмехнулся в ответ. — Тебе пора. У них задание через два часа. На электричку успеешь, — произнёс он монотонно, уже погружаясь в данные на экране. Я встряхнулась, накинула рюкзак и направилась к выходу, стараясь сохранить видимость спокойствия, которого внутри не было вовсе. ------ Эрик (Крыса) 4 года назад Ветер гулял по крыше, касаясь его бледной кожи, а солнце падало на лицо — ровное, холодное, словно высеченное из мрамора. Он казался призраком в этом ярком мире, существом из другого измерения. Эрик подошёл к самому краю и заглянул вниз. В его глазах — пустота и скука, будто он смотрит не на город, а на чужую, бессмысленную декорацию. — Эрик, я же просила не подходить! Нас же заметят! — девушка сказала это с напускной строгостью, но в голосе звенела улыбка. Она была его полной противоположностью: ярко-жёлтая толстовка, джинсы, рыжие волосы с пробивающимися светлыми корнями. Живая, настоящая, земная. Он послушно отошёл от края. Она потянулась к его губам, но он мягко остановил её. — Нельзя. Пирсинг заживает, — голос был ровным, без эмоций. — Ты стал ещё загадочнее, — она встала на цыпочки и принялась оставлять лёгкие поцелуи на его щеке, шее. — Мне это нравится. Он молча смотрел на неё. Его зелёные глаза, яркие под солнцем, оставались пустыми. — Тебе… не нравится? — она отстранилась, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. Эрик не ответил. Просто смотрел. Девушка грустно улыбнулась. — Ладно, я привыкла к твоей холодности. Но вот отчислиться… Преподы же тебя боготворили. Зачем? — Мне там больше нечего делать. Непродуктивно, — отрезал он, доставая трубку. — Я и так всё знаю. — У нас сейчас сложная тема в учёбе, я ничего не понимаю. Поможешь? — Помогу, — он уже набивал табак. — Ты курить начал?! — её голос дрогнул. — Мы всего месяц не виделись, а ты будто стал другим. — Я меняюсь. В отличие от вас всех, — Эрик усмехнулся, выпуская первую струйку дыма. — Я знаю, почему ты ушёл. Это из-за того видео, да? С первого курса… где тебя… — она запнулась. — Мы можем поговорить. Только не губи себя, пожалуйста. Эрик медленно подошёл вплотную. Его взгляд стал острым, сканирующим. Он выдохнул дым ей прямо в лицо. — Ты думаешь, я настолько прост и слаб? — слова прозвучали как удар. — Нет, — она отвела глаза. — Просто ты изменился. А я твоя девушка. Я хочу быть рядом, когда тебе тяжело. — Тяжело? — он усмехнулся едко. — Наоборот. Я там, где должен быть. — А где ты работаешь? Ты говорил про какую-то лабораторию, взломы… Эрик, ты не ввязался во что-то опасное? — О нет, Снежана, — он произнёс её имя медленно, с лёгкой насмешкой. — Всё как раз наоборот. Я был нулём. А стал единицей. Резко развернувшись, он направился к выходу с крыши. Девушка осталась стоять на месте. По её ще кам медленно поползли слёзы — горькие, бессильные.