Доппельгангер

Возвращение в этот кабинет было похоже на вхождение в кричащее, стерильное воспоминание. Тот же запах антисептика, тот же холод, исходящий от металла. Тот же гул, начинающийся где-то в недрах аппарата, словно зверь пробуждается. Мы с Альбертом уложили бесчувственное тело Эрика в эту белую трубу — ложе для сканирования его сломанного, загадочного мира. — Максим, снимай с него всё металлическое. Сейчас же! — голос Альберта был резким, выбивающим из оцепенения. Мир сузился до механических действий. Пальцы, предательски дрожа, расстегнули пряжку его чёрного ремня. Сняли тяжёлые часы, циферблат холодно блеснул в свете ламп. И потом — серьга. Та самая, тонкий шип, что всегда был частью его лица, его холодной эстетики. Я бережно, будто разминируя бомбу, вынула её. Металл был тёплым от его кожи. Сложила эти вещицы в кучку на стуле — жалкие, беспомощные атрибуты его контроля. — Готово! — крикнула я, и голос прозвучал чужим. — Выходи оттуда! Я рванулась к монитору, встав за спиной Альберта. Экран засветился. Послойные снимки его черепа, этой костяной крепости, где когда-то мы увидели пепелище. Тишина давила, нарушаемая только монотонным гулом. Минуты тянулись как часы. И вдруг Альберт вздрогнул, будто его ударили током. Он вцепился в свои седые волосы, кожа на лице стала землистой. Его губы беззвучно зашевелились. — Что там? — выдохнула я, уже ненавидя этот экран, эту тишину, эту ожидаемую правду. Он сглотнул комок, и когда заговорил, голос его был хриплым, полным чистого, научного изумления, граничащего с ужасом. — Отделы мозга… — он ткнул пальцем в серые разводы на снимке. — Видишь? Те зоны, что были мёртвы… они не просто активны. Они… меняются. Это начало нейрогенеза. Формируются новые связи. — Но это же хорошо! — отчаянная надежда рванулась вверх, как пузырь в болотной жиже. — Что с ним такое? — Хорошо? — Альберт горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого крика. Он приблизил изображение. — Посмотри. В тех областях, где раньше была выжженная пустыня — появляются слабые, едва заметные нити. Новые нейронные пути. Как… как побеги на пепелище после пожара. Он откинулся на спинку стула, вытирая ладонью лоб. — Это биологически невозможно, Максим. Такие повреждения не восстанавливаются. Мозг не отращивает заново уничтоженные структуры автобиографической памяти. Но его — начал. Догадка ударила меня раньше, чем он её высказал. Я прошептала: — Образец… «JG-01»? Альберт кивнул, и в его глазах зажёлся тот же холодный, фанатичный огонёк, что бывал у Эрика перед прорывом. — Он ввёл себе не просто лекарство. Он ввёл недостающий фрагмент. Помнишь, как мгновенно затянулась рана? Не было отторжения, воспаления. Потому что это была не чужая ДНК. Я проверил. Джош Граймс. На 99,9% — отец Эрика и Эдика. Его собственная ДНК, доставшаяся от отца, сработала как ключ. Как сигнал к… перезапуску системы. В голове всё смешалось. Лунатизм, на котором он говорил идеальным английским. Слова «Насилие порождает насилие», сказанные голосом ребёнка. Внезапные, дикие боли. Это было не ухудшение. Это была… перестройка. Его подавленное, варварски уничтоженное прошлое пыталось прорваться наружу, отстраивая руины. — Почему же ему так плохо? — спросила я, цепляясь за логику, как утопающий за соломинку. — Что будет дальше? Лицо Альберта снова стало усталым и печальным. — Иммунный ответ, Максим, — пояснил он тихо. — Его организм почти десять лет жил с этими повреждениями. Приспособился. Создал свои обходные пути — те самые «сорняки на пепелище», что позволяли ему функционировать. А теперь в тело поступил сигнал — «восстановить исходное». Начался нейрогенез. И его же собственная иммунная система воспринимает эти новые, хрупкие нейронные связи как чужеродное вторжение. Она их атакует, пытается подавить. Но она слепа. Разрушая новое, она скоро начнёт разрушать и старое — те самые компенсаторные пути, что держат его личность и рассудок на плаву. Этот процесс… он пожирает его изнутри. Он сделал паузу, посмотрел на меня с предельной серьёзностью. — И Максим, запомни раз и навсегда: он больше не должен вводить себе этот образец. Никогда. Если процесс запустится снова — последствия будут необратимы. В следующий раз иммунный ответ может быть настолько стремительным и разрушительным, что мы просто не успеем. Он сгорит изнутри за часы, а его личность превратится в пепел. Это не лекарство для повторного применения — это однократный и смертельно опасный ключ. — Но «Крысиный яд»… — начала я, вспоминая, как он вкалывал себе вирус и боль отступала. — Он же помогал! Значит, есть шанс? Может, он сможет всё вспомнить… безопасно? Альберт покачал головой, медленно поднимаясь. В его движениях была тяжесть последней надежды, от которой отказаться нельзя. — Нет. Его собственный вирус лишь временно подавлял активность «JG-01», замедлял процесс, давая телу передышку. Это был аналог обезболивающего при смертельной болезни. Но болезнь прогрессировала. Теперь выбор прост: мы даём процессу идти, и его мозг, его личность будут уничтожены в этой гражданской войне иммунитета… или мы выводим оригинальный образец. Останавливаем восстановление, чтобы спасти то, что есть. Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было места сомнениям. — Я обязан ввести антидот. Сейчас. Иначе мы потеряем его навсегда. Он умрёт или станет пустой оболочкой. Решать тебе, Максим. Но я, как врач, говорю: другого выхода нет. Я посмотрела на белую трубу, где лежал он — стратег, хакер, Крыса. Человек, чья память была тюрьмой без стен. И теперь ключ от этой тюрьмы оказался отравленным. Спасти его — означало навсегда запереть прошлое. Дать ему шанс — означало рискнуть уничтожить его. — Делай, — сказала я, и голос не дрогнул. — Спаси его. Сейчас. Альберт вышел. Дверь закрылась за Альбертом, оставив меня наедине с гулкой, пронзительной тишиной и мониторами, что мерцали, словно осуждая. Я стояла, не в силах оторвать взгляд от белой трубы аппарата, за которой он лежал. Не Крыса. Просто тело. Пустая оболочка, в которой бушевала война, которую он сам и развязал. Потом Альберт вернулся, и с ним — два постовых. Их лица были каменными масками, бесстрастными и чёткими в движениях. Я не слышала команд, только видела, как они, без лишних слов, поднимают его. Тело обмякло, безвольно, голова запрокинулась. Моё сердце сжалось в ледяной комок. Мы пошли. Я шла следом, как тень, по бесконечным, стерильным коридорам, которые вдруг стали чужими. Мир сузился до спины постового, до его лопаток под формой и до свесившейся бледной руки Эрика, которая покачивалась в такт шагам. Медчасть встретила нас другим запахом — не химии, а крови, пота и сладковатого антисептика. Здесь лежали другие киллеры, за зелёными ширмами, тихо стонали. Наша теневая больница. Наше дно. Альберт указал на дверь. Мы вошли в маленькую, голую палату. Его уложили на койку. Постовые вышли, и дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. И снова начался ритуал. Альберт, в новых перчатках, с ножницами. Резкий звук ткани — и его чёрный рукав расползается по шву. Обнажается кожа, слишком бледная, с синевой вен. Я видела, как игла входит, как гибкая трубка катетера исчезает под кожей. Всё делалось молча, с хирургической точностью, нарушаемой лишь моим прерывистым дыханием. — Сколько он так будет без сознания? — нарушила тишину я, не отрывая взгляда от его белого, безжизненного лица. — Минимум день. Максимум — неделя, — отрезал Альберт, не поднимая глаз от своих манипуляций. — Он очень сильно себя нагружал. Организм был на пределе, мозг был готов вскипеть внутри. Он перегрелся, как сервер без охлаждения. Система принудительно выключилась, чтобы не сгореть. Дай ему время. Сон сейчас — его главное лекарство. — Он здесь будет под присмотром? — поинтересовалась я, оглядывая стерильные, но бездушные стены палаты. — Я сам лично за него ручаюсь, — произнёс Альберт с непривычной для него твёрдостью. Он подключил к катетеру капельницу, где уже висела прозрачная жидкость антидота. — Сейчас я выведу из него этот образец, нейтрализую процесс. А потом буду круглосуточно наблюдать за состоянием. Мониторы, анализы — всё под контролем. Он сделал паузу, посмотрев на меня, и в его взгляде читалось тяжёлое облегчение. — Ты вовремя успела, Максим. Если бы он дальше продолжал прикрываться своим «Крысиным ядом», маскируя симптомы… это бы закончилось очень плохо. Организм не выдержал бы следующего витка. Я снова кивнула, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали. Вовремя. Какая ирония. Вовремя, чтобы убить его прошлое. Вовремя, чтобы спасти того, кто, возможно, уже никогда не будет прежним. Не в силах больше находиться в этой давящей тишине палаты, под монотонный звук капельницы, я развернулась и вышла в коридор, оставив Альберта наедине со своим самым сложным и опасным пациентом. Я покинула штаб одна. Без него. В кармане глухо позвякивали ключи — от его машины и от его квартиры. Чужая тяжесть на дне куртки. А имею ли я право туда возвращаться одна? Может, повернуть к себе? Нет. Его крепость теперь должна быть под защитой, особенно пока его нет. Теперь я — страж этого убежища. Его хранительница. Завела двигатель его машины. Рука сама потянулась к пассажирскому сиденью — туда, где всегда сидел он. На мгновение мне показалось, что вижу знакомую ухмылку в полутьме, слышу тихий звук его зажигалки. Я усмехнулась сама себе — вымученно, устало, больно. С глубоким, сдавленным выдохом я взялась за руль и тронулась. Опустила стекло. Холодный вечерний воздух ворвался в салон, но не освежил — только подчеркнул пустоту. Щелчок массивного амбарного замка прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда. Я заперла дверь и вошла, по привычке готовая услышать стук клавиатуры, шипение горелки из лаборатории, запах его чёрного кофе. Но квартира молчала. Абсолютно. Только мои шаги по ламинату. И запах — всё тот же, въевшийся в стены: бергамот, табак, холодный металл. Его запах. Я почти бессильно рухнула на кровать. Тишина давила на уши, превращаясь в навязчивый, высокий писк. Я с силой зажмурилась, пытаясь собраться, но в голове пульсировали слова Альберта: «На волосок от смерти... Память не вернуть...». Исцеление обернулось ядом. А тот, чьи труды я неделями пыталась понять, в чьих записях искала ключ, — оказался его отцом. Джош Граймс. Гений «Ведомства», убитый теми, на кого мы теперь работаем. Он не мог пойти на такое — на зверский эксперимент над собственным сыном. Я отказывалась верить. Все его работы были об исцелении, восстановлении, спасении. Не о переделке и не об уничтожении. «Насилие порождает насилие» — так говорил наш отец. Это сказал маленький Эрик на той записи. Цитировал отца. Я повернула голову к пустому месту рядом. К тёмным, безжизненным мониторам, на которых играл лишь багровый отблеск заката. Все тайны снова были при мне. Все эти знания теперь стали вопросом его жизни и смерти. Ценой оказался он. Я сжалась в позе эмбриона, лицом в прохладную подушку, и застыла, прислушиваясь к собственному прерывистому дыханию, к тихому рыданию, которое эхом разносилось в стерильной, безупречной тишине его квартиры. Три дня прошли в попытках убежать от самой себя. Я выбивалась в лидеры по заданиям у Дениса, беря по два-три заказа в сутки. Физическое истощение было сладким наркотиком, заглушающим внутренний визг. Каждая встреча с куратором была пыткой: я не могла поднять на него глаза, зная правду об убийце его сына и не имея права её сказать. Утро началось с ритуала. Не с кофе, а с холодного коридора медицинского блока. Палата. Стул у койки. Он лежал непривычно беззащитный в больничной рубашке, а не в своём чёрном камуфляже. Лицо уже не было восковым от боли, но сознание ещё блуждало где-то в глубине. Пусть спит, — думала я, глядя на него. Отравил себя, работал на износ, теперь пусть хоть здесь отдохнёт. Пока он спит, я буду его глазами и руками. Дверь открылась, впуская Альберта с набором капельниц. В его движениях была непривычная лёгкость. — Ну что, как наш пациент? — спросил он, проверяя подключённые датчики. — С ним всё в порядке? — голос прозвучал хрипло от постоянного напряжения. — Жизни больше ничего не угрожает, Максим. Показатели стабилизировались. Скоро очнётся, — лаборант ловко сменил флакон, и его уверенность была лучшим бальзамом. — Главное — что жив, — выдохнула я, и это была не фраза, а молитва. Закончив процедуры, Альберт удалился. В тишине палаты я подошла к кровати, наклонилась и коснулась его губ своими — так легко, как будто боялась разбудить. На секунду замерла, впитывая спокойствие его черт, столь чуждое привычной маске расчёта и ярости. Потом развернулась и вышла, натягивая на лицо маску собранности для встречи с Денисом. В коридоре вибрировал телефон. Ed: Где Эрик? Мне нужно с ним поговорить. Тревога кольнула под рёбра. У Эдика не было привычки писать просто так. Maksim: Он без сознания. Стабилизировался. Что случилось? Ed: Без сознания? Объясни. Встречаемся через час. Maksim: Где? Ed: Назови место, я тебя заберу. Я отправила координаты пустынного перекрёстка. Осознание странности ситуации накрыло меня позже: я, не колеблясь, пошла на встречу с человеком, который недавно пытал меня, как с союзником. Он подъехал не на мрачном джипе «Ведомства», а с рёвом тяжёлого байка, хромированные детали которого слепили глаза. Узнала я его только по ядовито-зелёным прядям, выбивавшимся из-под шлема. Сняв защиту, он ухмыльнулся: — Испугалась? Ждала чёрную машину с тонировкой? — Что-то вроде того, — призналась я. — А я сегодня не агент, — он достал из кофра второй шлем и протянул мне. — И машины ненавижу. В них нет чувства свободы. Садись, трюкачить не буду. Я надела шлем, ощущая его незнакомую тяжесть, и забралась за его спину. Двигатель взревел. — Никогда не ездила? — крикнул он, чтобы перекрыть рёв. — Никогда! — крикнула в ответ, и в моём голосе прозвучал почти смех — нервный и неожиданный. Мы понеслись, и мир превратился в кашу из цвета и ветра. Он вёл байк уверенно, лавируя между машин, и страх постепенно сменился странным, головокружительным кайфом. Скорость выдувала из головы все мысли, оставляя только чистое, животное ощущение полёта. Когда городские кварталы сменились редкими лесами и уходящей вдаль прямой лентой асфальта, он крикнул: — Можно прибавить? — Давай! — ответила я, и мы сорвались с места. Ветер выл в уши, смывая остатки тревоги. Я впервые поняла, что имел в виду Эдик под словом «свобода». — Давно за рулём? — спросила я, когда он немного сбавил скорость. — Это единственное, что «прошивка» у меня не стёрла, кроме навыков программирования, — бросил он через плечо. Упоминание «прошивки» снова вонзило в бок холодное лезвие ярости. Стирают людей, как ненужные файлы. Мы свернули на знакомый полигон — место нашей первой странной встречи. Теперь я была здесь с ним один на один. Старый страх, выжженный пытками, шевельнулся где-то глубоко, но был подавлен новой, шаткой реальностью, где он был не врагом, а... кем? Союзником? Братом того, кого я люблю? — Нашёл что-то на неё? — спросила я, снимая шлем. Эдик, припарковав байк, ответил не сразу, его лицо стало серьёзным. — Она перешла в наступление. На меня. Чуть не вышвырнули со службы, еле выкрутился. Он помолчал, и в его глазах, обычно таких насмешливых, промелькнуло неподдельное беспокойство. — А что с ним? С Эриком? — спросил он тихо. — Он... много экспериментировал. С вирусами. На себе, — я выбрала слова осторожно. — Кризис миновал, жизни ничего не угрожает. Но организм взял тайм-аут. Очнётся скоро. — Идиот, — прошептал Эдик, но в его голосе не было злобы. Была усталая горечь. — Ты... прошивку так и не обновил? — рискнула я спросить. — Что помнишь? — Уклоняюсь от процедур, — отрезал он. — Из памяти... всплывают обрывки. Детство. Мутно, но помню. — И что же? — не удержалась я. — Я под «прошивкой» почти десять лет. Восстанавливаться буду долго, — он подошёл к ржавому турнику и легко подтянулся. — Ты же знаешь, я уже убедился. Всё подтвердилось. — И как? — спросила я, прислонившись к соседней стойке. — Тяжело осознать? — Да, — он сделал резкий переворот. — Особенно когда понимаешь, что он... не помнит ничего. И не могу свести в голове того мальчишку из воспоминаний и... Крысу. — Каким он был? — сорвалось у меня. Я тут же пожалела о вопросе, но было поздно. Эдик спрыгнул на землю, и на его губах, впервые за всё время знакомства, появилась не язвительная, а по-настоящему тёплая, ностальгическая улыбка. — Помню, как он появился. Мне было четыре с половиной. Я... ревновал дико. Не хотел ни с кем делиться игрушками, вниманием. Он направился к тому самому поваленному дереву у потухшего кострища, и я последовала за ним. — Но я ошибался, — он сел, глядя в холодную золу. — Он ничего у меня не отнимал. Наоборот, я всё ему отдавал. Хотел быть для него... опорой. Научить всему, что знал сам. — Компьютерам? Программированию? — осенило меня. — Да, — он кивнул и горько рассмеялся. — И как я, слепой, не видел этого все годы? Наш общий почерк в коде... он кричал о родстве, а я считал это дерзкой пародией врага. Он замолчал, разжигая новый, маленький костёр. Пламя осветило его лицо, сделав его моложе и уязвимее. — Он был... не таким, как я, — начал Эдик, голос его стал тише, задумчивее. — Я был драчуном, бунтарем. Он же... он никогда не лез в драку. Я его от всех загораживал, а он пытался до меня достучаться. Говорил, что кулаками ничего не решить. Ребёнок, а мудрый, как старик... Эдик провёл рукой по лицу, и в свете огня я увидела, как его глаза неестественно блеснули. — А я... — голос его сорвался. — Я взламывал счета, воровал деньги ради забавы, злился на весь мир. А Рик... он всегда был на моей стороне. Сколько раз говорил мне остановиться... и всё равно был рядом. Каким бы я ни был... Он не смог договорить, отвернулся, делая вид, что поправляет очки. — Знаешь, какое чувство самое странное? — произнёс он уже ровным, но пустым голосом, глядя в огонь. — Ощущение, что Крысой... должен был стать я. А не он. Тишина после его слов повисла в воздухе тяжёлым, звонким колоколом. Ветер шелестел сухой травой, трещал костёр. Я смотрела на этого человека — врага, брата, жертву системы — и понимала, что между тем мальчиком из его воспоминаний и холодным стратегом, лежащим сейчас в больничной палате, зияет пропасть. Пропасть, которую, возможно, уже ничто не сможет заполнить. Тишину снова разрезал его голос, на этот раз сдавленный и неуверенный: — Тот файл... видео, о котором ты говорила... — зелёноволосый сделал паузу, будто подбирая слова. — Ты можешь его показать мне? То самое интервью. То, что я тогда в спешке сохранила на телефон — чтобы улика не исчезла в цифровой пустоте. — Ты уверен? — спросила я осторожно, всматриваясь в его лицо. Было ли он готов увидеть это? Принять? — Да, — отрезал он, поправляя очки жестом, который выдавал нервное напряжение. — Я должен... я должен хоть что-то вспомнить. Увидеть, что было. А что будет после — моя ответственность. Я кивнула, доставая телефон. Он придвинулся ближе, его взгляд прилип к экрану, где я запустила сначала его собственное старое интервью, а потом — запись с маленьким Эриком. Риком. Он смотрел молча. Не двигаясь. Только дыхание его с каждой минутой становилось тяжелее, неровнее, будто груз прошлого давил прямо на грудь. Когда оба ролика закончились, он долго сидел, уставившись в пустоту за моим плечом. Потом медленно прикрыл рот ладонью, снял очки. Послышались сдавленные, глухие всхлипы. Я не решалась заговорить — никакие слова сейчас не имели бы веса. Это были не просто слёзы. Это были слёзы старшего брата, который когда-то дал обещание защищать... и не сдержал его. — Это из-за меня... — вырвалось у него, голос сорвался в хриплый шёпот. — Я это допустил. Он из-за меня согласился... Они его уничтожили. Стёрли. — Но... — осторожно начала я, — ты же помнишь, зачем вообще пошёл в «Ведомство» тогда? Эдик лишь бессильно покачал головой, закрыв глаза. Пальцы дрожали, вытирая мокрые щёки. — Я должен всё вспомнить, — прошептал он уже твёрже, с какой-то новой, горькой решимостью. — Докопаться до истины. Искупить вину. — У тебя получится, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность. — Само то, что ты уклоняешься от прошивки, уже шаг. И немаленький. Он посмотрел на меня — и в его глазах, ещё не высохших от слёз, мелькнула слабая, но живая искра надежды. Мы молча сидели, глядя, как тлеют угли костра, пока он не поднялся с бревна, сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний, как мокрый плащ. — Пока он там, без сознания, ты в опасности, — его голос стал жёстким, деловым. — Она ведь не просто хочет его. Она хочет убрать тебя. А сейчас ты одна. Она появляется на заданиях? — Нет, — покачала я головой. — Продлила больничный. Прячется, выжидает. — Вставай, — коротко бросил Эдик, направляясь к ржавым тренировочным мишеням. Я последовала за ним, чувствуя, как тревога снова сжимает горло. — Тебе придётся пересмотреть свою технику, — начал он, ловко выхватывая пистолет из кобуры. — Она училась у лучших. Прошла отбор, который немногие выдерживают. И знает все приёмы, все слабые места. Ты хороший киллер, Максим. Но против того, кто тренировался так же, как я, — этого может не хватить. — Насколько она сильна? — спросила я, заставляя панику отступить. — Неважно, насколько, — отрезал он, с характерным щелчком досылая патрон в патронник. — Важно, сможешь ли ты предугадать её ход. У тебя с собой оружие? Я провела рукой за пояс, нащупала холодную рукоять своего пистолета и вытащила его. Эдик оценивающе кивнул. Он развернулся к мишеням, и его движение было единым, отточенным взмахом — стойка, вдох, три выстрела. Быстро, чётко, без суеты. Все три пули впились почти в одну точку. Он обернулся, дав мне понять, что очередь за мной. Я вскинула пистолет, прицелилась. Выстрелы прозвучали точно, но между ними была та самая задержка, та доля секунды на перестройку, которой у него не было. Эдик молча наблюдал, его взгляд скользил от моих рук к стойке, к положению плеч. — Техника правильная, с оружием обращаешься уважительно, — прокомментировал он, подходя ближе. — Но нужно увереннее. Не думать, а чувствовать. Давай. Он встал сзади, его руки легли поверх моих, поправляя хват, направляя линию прицела. Его присутствие было не вторжением, а опорой — твёрдой и безразличной, как стена. В жилах закипел адреналин, знакомый и желанный. Желание сделать лучше, быстрее, стать сильнее. И странное осознание: Эдик, этот заклятый враг, оказался неожиданно… хорошим учителем.