Доппельгангер

Мы медленно, с недоверием, подошли и уселись на холодное, шершавое бревно рядом с ним. Эдик снял с огня чайник и разлил тёмно-коричневую, почти чёрную жидкость по пластиковым стаканчикам. Цвет его глаз. Я взяла свой. Обожгла пальцы. Эдик протянул стакан Эрику. Тот не двигался, глядя на предложенный напиток с таким холодным отвращением, будто ему подносили яд. — Не отравленный, — усмехнулся Эдик, отпивая из своего. — Чай чистый. Я за ЗОЖ, знаешь ли. Только тогда Эрик медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, принял стакан и сделал маленький, осторожный глоток. Я последовала его примеру. Горячая, горьковатая жидкость обожгла губы. Конечно, вот переработанный диалог, где сохранена вся суть и ключевые моменты, но улучшены стиль, динамика и психологическая напряженность. Эрик не сводил с него ледяного взгляда. Его вопрос прозвучал как удар скальпелем: ровно, без эмоций, требуя вскрыть суть. — Твоя мотивация. Зачем тебе её ловить? Эдик сделал глоток чая, собираясь с мыслями. Его ответ был выверенным, как строчка в отчёте: — Она — угроза для «Ведомства». Обладает полной информацией изнутри. Её нужно нейтрализовать. — Но она угроза и нам, — тут же парировала я, ловя нестыковку. — В чём подвох? Если она враг всем, почему это стало твоей личной проблемой? Краем глаза я заметила, как губы Эрика дрогнули в почти незаметной усмешке — знак одобрения. Эдик вздохнул, словно принимая решение раскрыть больше. Он поставил стакан и посмотрел на нас оценивающе. — Вы слышали о группировке «Кинг-конг»? Эрик фыркнул, и в его голосе зазвенела ядовитая насмешка. — Случайно не ту парочку лузеров, что я размазал по асфальту год назад? Мнили себя грозой мафии. Эдик на миг сжал челюсти, но, вспомнив о перемирии, сдержался. — По архивам, она состояла в их рядах. Под другим именем. Потом пришла к нам, изображая жертву, просила защиты и обучения. Мы её взяли, сделали агентом. А она… вела двойную игру. Всё, что узнавала, сливала своим. — Но «Кинг-конг» же уничтожен, — не поняла я. — Какая теперь разница? — Разница в ней, — поправил Эдик, и его голос стал твёрже. — Группировка — лишь инструмент. Остались рожки да ножки. Её цель — не возродить их, а стравить нас с вами. Раскачать лодку, чтобы обе структуры потонули, ослабев от внутренней войны. Эрик, не отрывая пронзительного взгляда, задал вопрос, который висел в воздухе с самого начала: — И если она такая всеобщая угроза, почему за ней охотишься в одиночку? Где вся мощь «Ведомства»? Под этим взглядом защита Эдика дала трещину. Он отвел глаза, и его ответ прозвучал тише, сдавленнее, слышно было лишь потрескивание костра. — Потому что об этом знаю только я. Я её завербовал. Я дал ей пропуск. Этот провал — на моей совести. Если он всплывёт, меня не понизят в должности — меня объявят предателем и ликвидируют. К этому она и ведёт. Это её финальный ход. В воздухе повисла тяжёлая пауза. И тогда Эрик нанёс свой удар — не холодным расчётом, а язвительным, почти интимным намёком. — Пахнет чем-то большим, чем служебный провал. Так сильно обиделся на неё? До сих пор питаешь к ней чувства? Эдик будто окаменел. Его взгляд, полный внезапной ярости и боли, уставился в пламя, губы плотно сжались. Он не ответил. Ему нечего было сказать. Собравшись, он снова поднял голову, отбросив эмоции, как ненужную помеху. Его тон стал деловым и окончательным: — Мотивы сейчас вторичны. Важно то, что её игра ставит под удар и ваши позиции в «Ледоколе». Мы в одной лодке. Или потопим её вместе, или по очереди. — Ты её спугнул, — внезапно сказала я, глядя на Эдика. — Это из-за тебя она свернула всё и исчезла с того дома? Зеленоволосый лишь молча покачал головой. Видно было, что он и сам понял свою ошибку. — Неважно, — резко сменил он тему, — важно, что она всё ещё в зоне доступа. Когда у неё следующий заказ? — Она на больничном, — ответила я. — Ранение, скорее всего, нанесла себе сама, чтобы уйти в тень. Эдик сдавленно выдохнул. — Чёрт… Её нужно взять живьём. Со всеми данными. Убийство не решит ничего — если не она, то её «друзья» доберутся до архивов. — Значит, они уже среди нас. Или среди вас, — безразличным тоном заметил Эрик. — Убьём её сейчас — нас же и выставят кротами. Петру сдадут, большинство против меньшинства. Нам такой сценарий тоже не подходит. — Значит, снова слежка, — встряла я. — Выследить, выждать момент и нанести удар. Эрик почти незаметно кивнул в мою сторону. — Нам нужен трофей, — произнёс он чётко, глядя на Эдика. — Либо её тело, либо она живая — с доказательствами связи с «Ведомством». Ты подготовишь фальшивую переписку со своих IP. Она поедет с нами. Эдик попытался возразить, но Эрик, не меняя тона, перебил: — Такова плата за нашу помощь. Агент сдавленно вздохнул. — Ладно. Что-нибудь придумаю. Казалось, самые острые вопросы исчерпаны. Эрик откинулся на бревне, и в его движениях появилась странная, почти демонстративная расслабленность. Он достал свою вечную трубку, начал неторопливо набивать её табаком. Я видела, как взгляд Эдика прилип к его рукам. Сначала просто наблюдение, затем — всё более пристальное, почти гипнотическое. — Мы сообщим, когда у неё появится заказ, — проговорил Эрик, выпуская первую струйку дыма. И тогда с Эдиком случилось что-то странное. Его глаза вдруг округлились, дыхание сбилось, он громко, почти с паническим надрывом вздохнул. Это была не просто реакция на новость. Эрик усмехнулся, заметив его состояние. — Дым напугал? — язвительно бросил он, вращая трубку в пальцах. — Ри… — голос Эдика дрогнул, сорвался. Он сжал кулаки. — Откуда у тебя эта трубка? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и нелепый. Эрик лишь усмехнулся шире, повертел в пальцах дорогой мундштук. — Хочешь такую же? — усмехнулся он, выпустив кольцо дыма в сторону костра. Эдик резко мотнул головой, словно отгоняя наваждение. — Брось курить. В могилу сведёшь… Эрик в ответ лишь фыркнул, давая понять, насколько его заботит это предостережение. Через минуту Эдик поднялся. — Держите меня в курсе. Следующую встречу обсудим на нейтральной территории. Мы молча вышли к машине. --- — Жалкий, — проговорил Эрик, едва тронувшись с места. — Абсолютно ненадёжный. — Почему? — спросила я. — Она играет на нас обоих. Мной одержима, его использовала. И он повелся. И сейчас, если в нём шевельнётся ревность или обида, он снова может клюнуть. Эдик — это сплошной человеческий фактор. Слабое звено. Воздух в его стерильной квартире, ставшей нашим общим бастионом, был густым и противоречивым. Пахло дорогим стейком, который он приготовил с хирургической точностью, и едким, горьким послевкусием его кофе. Мы ужинали молча, подчиняясь негласному ритуалу. Его нож разрезал мясо идеальными, ровными кусками, словно он проводил не ужин, а ещё один эксперимент. Я отпила глоток кофе, пытаясь заглушить ком тревоги, подступивший к горлу. Тишина стала невыносимой. — Если Эдик вдруг будет ненадёжен, то что делать нам? — спросила я, нарушая привычный порядок вещей. Эрик даже не поднял глаз от тарелки. — То, что я говорил изначально, — его голос прозвучал спокойно, как если бы он читал инструкцию. — Притвориться друзьями, а он нам всё и расскажет. Это будет очень просто. Он сегодня нам это доказал своим поведением. Он говорил о том сломленном «Ри...», о дрожащих руках. Это было его доказательство. — Он же сам на волоске от слома карьеры, — напомнила я, чувствуя, как в голосе проскальзывает что-то вроде жалости. На его губах появилась та самая, ледяная и едкая усмешка. — А это уже отягчающие обстоятельства, — отрезал он, и в его тоне зазвучали стальные нотки запасного плана. — Узнаем всё про его семью. Найдём их. И тогда ему крышка. Он давно не обновлял свою прошивку, сам себе вставляет палки в колёса. Идиот. Меня бросило в холод. Жестокий, убийственный расчёт. И ужасающая ирония, от которой свело желудок. Семья Эдика... Это ведь потенциально и его собственная семья. Его брат, пусть и не помнящий его, спокойно планировал найти и использовать в качестве рычага давления их же общих, забытых им родных. Я попыталась свернуть с этого пугающего пути. — А если их у него нет? — спросила я, уже зная, что у него есть ответ на всё. Он отложил нож и вилку, вытер губы салфеткой с той же методичностью. — Тогда передам «Ведомству» не только запись с камеры. Но и сохранённые переписки с его IP. Доказательства контактов с врагом. И, главное, — его вину в том, что он допустил крота в свои ряды. — Он посмотрел на меня, и в его зелёных глазах не было ничего, кроме холодной уверенности. — Это же катастрофа для него. Мушка есть — есть на что давить. Но он пока нужен. Как минимум, чтобы не путался под ногами, а был инструментом. Я молча кивнула, глотая комок. Безвыходность положения Эдика была очевидна. Но ещё очевиднее была опасность, исходившая от него самого — от этой гремучей смеси долга, обиды и той самой ревности, о которой говорил Эрик. Он был миной замедленного действия, и мы держали в руках детонатор. Вечер провалился в рутину. Я копалась в цифровых архивах, он — в своей домашней лаборатории, за закрытой дверью, откуда доносился шипение горелок и запах химии. Казалось, всё успокоилось. Ночь разорвалась голосом. Не криком. Сначала — бормотанием. Беспокойным, прерывистым. Я открыла глаза в темноте. Его место рядом было пусто. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду. Я щёлкнула светом. Он сидел в углу комнаты, на полу, прислонившись к стене. Глаза были закрыты, лицо — бледное и беззащитное, без привычной маски. Губы шевелились, выплёскивая обрывки слов. Я подошла ближе, затаив дыхание. — ...не там... не надо... — его шёпот был полон детской мольбы. А затем тихий голос сорвался, перерос в отчаянный, вырванный из самой глубины крик: — Эдик, нет! Не уходи от меня! Имя прозвучало как раскат грома в тишине комнаты. Не «враг», не «агент». Эдик. Брат. Я бросилась к нему, тряся за плечо. — Эрик! Проснись! Он вздрогнул, глаза открылись. В них было чистое, животное недоумение. Он окинул взглядом комнату, меня, будто не понимая, где находится. С трудом поднялся, опираясь на стену. И тут новая волна накрыла его — уже не из сна, а физическая, всесокрушающая боль. Он согнулся пополам, вцепившись ладонями в виски, и из его горла вырвался сдавленный, хриплый вопль. — Что... Что мне сделать? — в моём голосе звенела чистая паника. Он, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые зубы, прохрипел: — Крысиный... яд... В холодильнике... Я рванула в мини-лабораторию, распахнула холодильник. Среди пробирок и образцов лежал знакомый шприц с густой, чёрной как смола жидкостью. Оружие. Лекарство. Я схватила его, побежала обратно. Он сидел на полу, весь сжавшийся от боли. Я протянула руку, чтобы сделать укол, но его пальцы, быстрые и цепкие даже в этом состоянии, выхватили шприц у меня. Даже сейчас, на краю, он не мог допустить, чтобы кто-то другой контролировал этот процесс. С резким, точным движением он вогнал иглу себе в вену и до упора нажал на поршень. Эффект был почти мгновенным, как всегда. Судорога, сковывавшая его тело, отпустила. Дыхание из прерывистого хрипа стало глубоким и ровным. Боль, искажавшая его черты, отступила, уступая место привычной, ледяной маске контроля. Он выпрямился, встал, выбросил пустой шприц в мусорное ведро. Не сказав ни слова, не взглянув на меня, он молча вернулся в постель и лёг, повернувшись спиной. Я легла рядом, но сон бежал от меня. Меня сковал новый, леденящий страх, чётко оформившийся в голове. Я наблюдала, как его состояние ухудшается. Как физическую боль теперь дополняют прорывающиеся из небытия обрывки памяти — крик о брате, который он яростно отрицает наяву. И главный ужас теперь формулировался с пугающей ясностью: а что, если в следующий раз «Крысиный яд» не поможет? Утро просочилось в спальню сквозь щели тёмных жалюзи, разрезая воздух полосами пыльного солнечного света. Я открыла глаза и сразу увидела его. Эрик лежал на спине, неподвижный, уставившись в потолок. Он не спал — это было очевидно. Под глазами залегли густые, почти синие тени, а лицо было той самой привычной каменной маской, только сейчас она казалась высеченной из особенно холодного и хрупкого мрамора. Беспокойство сковало горло, прежде чем я успела его осознать. — У тебя бессонница? — мой голос прозвучал хрипло от сна. Он медленно, будто с огромным усилием, повернул ко мне голову. Его зелёные глаза, обычно такие острые, сейчас были пустыми и усталыми. — Я совершил ошибку, — произнёс он сухо, без интонаций. — У них есть рылец надо мной. «Они». Эдик и Снежана. Ледяные пальцы сжали мне сердце. Он продолжал, изучая моё лицо, будто читая на нём собственные мысли: — Уязвимость в этой игре. И одновременно оружие. Я поняла мгновенно. Ком встал в горле, тяжёлый и колючий. Я. Я была этой уязвимостью. Рычагом. Слабым местом в его безупречной, выстроенной вселенной контроля. Эдик мог использовать меня для шантажа. Снежана… Боже, мысль о том, что она может прицелиться в меня, чтобы добраться до него, вызвала приступ тошноты. — Я… я могу вернуться обратно в квартиру, — выпалила я, голос всё ещё сонный, но в нём звучала отчаянная решимость. — Мне не трудно. На его бледных, напряжённых губах дрогнула лёгкая, насмешливая ухмылка. — Зачем? Я же не сказал, что ты слабое звено. И я ко всему готов. Но я уже чувствовала тяжесть этой ответственности, этого ярлыка «ахиллесовой пяты». Чувствовала себя обузой, живой мишенью, привязанной к его шее. — Может, ты и прав… — прошептала я, опуская голову, чтобы он не увидел внезапно навернувшихся слёз унижения и страха. — Я буду тебе только мешать. Ошибка. Он тут же поправил, и в его голосе впервые за это утро появилась какая-то плоская, но твёрдая нота: — Не ошибка. Особенность. А это нужно держать вдали от врага. Как ценную реликвию. Реликвию. Странное, холодное слово, но оно почему-то обожгло сильнее, чем любое признание. Я не унималась, запутавшись в паутине собственной тревоги: — Мы можем встречаться в другом месте. Тайно. Свести риск к минимуму… На его губах снова мелькнула ухмылка. Но на этот раз в ней было что-то иное — тёмное, нетерпеливое, голодное. Он перешёл от слов к делу. Его руки коснулись меня, и в этом прикосновении не было ни ласки, ни нежности. Это была проверка на прочность. Пальцы проникли под ткань моей футболки с такой силой и решимостью, что показалось — вот-вот послышится звук рвущегося материала. Его дыхание стало горячим у моего уха. — Это сублимат, Максим, — прошептал он, играя моими же словами об скрытности. — А мне нужен натуральный продукт. В следующее мгновение его губы уже были на моих — не целуя, а захватывая, запечатывая любые дальнейшие возражения. Действие развивалось со скоростью лесного пожара. Одежда была сброшена, его поцелуи и укусы оставляли на моей коже жгучие, влажные следы — новые метки. Я, увлечённая этим вихрем, впилась пальцами в подол его чёрной футболки, пытаясь стянуть её. Он помог мне резким движением, и вот мои ладони уже на его горячей коже, на знакомых шрамах и напряжённых мышцах. Все слова, все мысли сгорели в этом прикосновении. Но когда я попыталась продолжить, вести его, он резко остановил меня. На его губах расползлась та самая хищная усмешка, которую видела только я. А потом он внезапно подхватил меня на руки — легко, как перо, — и понёс. В его домашнюю лабораторию. Холодный воздух, пахнущий химикатами и металлом, ударил по коже. Он уложил меня на край массивного стола, сбросил с себя остатки одежды и освободил меня от моих. Нас разделяли лишь холод столешницы и пыл его тела. Наша близость здесь, среди тихих, блестящих приборов, была иной. Резкой. Агрессивной. Яростной. Мои ногти впились в его спину, оставляя багровые дорожки. Его захват был таким сильным, что казалось, он хочет не просто обладать, а впитать, стереть границы. С глухим стуком опрокинулся ящик с инструментами. С гулким, пронзительным звоном бьющегося стекла на пол упали и разбились несколько колб. Звук заставил меня инстинктивно вздрогнуть, попытаться отстраниться. Но он снова притянул меня к себе, сильнее прежнего. И прежде чем его губы вновь нашли мои, он выдохнул прямо в пылающую кожу у моего уха фразу, которая на мгновение остановила время: — Я никогда об этом не пожалею… И он продолжил. Целуя, кусая, оставляя влажные следы на моём теле, ведя нас обоих к кульминации, которая настигла нас в этой обстановке: среди опрокинутых реагентов, сдвинутых с мест приборов и осколков стекла, сверкавших на полу. Он помог мне слезть со стола, его руки твёрдо обхватили мои бёдра, будто я была хрупким артефактом, а не соучастницей этого погрома. Мы пробирались обратно в комнату, минуя опасные зоны — хрустящие под ногами осколки и лужи реагентов, издававшие едкий химический запах, смешанный с нашим общим потом. — Твой вирус не пострадал? — выдохнула я первое, что пришло в голову, глядя на этот хаос. Эрик ухмыльнулся, и в его прищуренных глазах вспыхнула та самая хищная искорка, которая появлялась только в самые неподходящие моменты. Он приблизился так близко, что я почувствовала тепло его кожи. — Ценные образцы я не оставляю на столе, Максим, — прошептал он, и его голос прозвучал низко и властно. — Они всегда в кейсах. В холодильниках. А если я работал над чем-то по-настоящему ценным… всё остальное теряет значение. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и однозначные. Он говорил обо мне. Несколько секунд мы просто стояли, измеряя друг друга взглядами, пока он не разорвал этот момент, развернувшись к шкафу. Привычным движением он надел свою черную рубашку, и маска невозмутимости легла на его лицо, как щит. Но фраза «ценный образец» продолжала гудеть у меня в висках, как навязчивый мотив. Лаборатория в штабе встретила нас стерильным светом и монотонным гулом оборудования. Здесь, среди пробирок и экранов, было проще дышать — рутина притворялась стабильностью, затишьем перед бурей. Но мысли не отпускали: Снежана где-то там, Эдик — словно мина с неисправным детонатором, наш брат-враг, союзник поневоле. Дверь открылась, и в кабинет, слегка спотыкаясь, вошёл Альберт. Без своих толстых очков он выглядел не просто иначе — он казался раздетым, уязвимым. В руках он сжимал потрёпанный том, похожий на научный справочник. — Не поможешь ли? — обратился он к Эрику, протягивая книгу. — Очки куда-то запропастились. Прочти, пожалуйста, вот отсюда. Эрик молча взял книгу. И снова — английский. Чистый, чёткий шрифт на чужом языке. Но на этот раз его голос, читавший вслух, зазвучал странно, почти карикатурно: корявый акцент, спотыкающиеся ударения, слоги, слипающиеся в неловкую кашу. Он звучал как самоучка, никогда не слышавший живую речь. — Хотя бы что-то понял? — спросил он, прервав чтение, и в его собственном тоне сквозило лёгкое раздражение от своей же косноязычности. — Дочитай до конца, — мягко, но настойчиво парировал Альберт. — Я потом разберусь. Эрик кивнул и продолжил. И вдруг — щелчок. Не физический, а где-то в глубине его сознания. Скорость чтения резко возросла. Корявые звуки выровнялись, акцент испарился, словно его и не было. Теперь он читал с беглой, естественной лёгкостью носителя, с идеальной интонацией и чёткой дикцией. Его лицо не дрогнуло, голос оставался ровным, но я увидела это — мелькнувшую в его зелёных глазах холодную, острую растерянность. Он и сам не понимал, что происходит. А в глазах Альберта вспыхнул совсем иной огонь — не растерянность, а азарт исследователя, нашедшего аномалию. Он забыл про очки, про книгу. Он наблюдал за феноменом. Эрик замолчал, закрыл книгу и протянул её обратно. На секунду его взгляд стал острым, сканирующим — будто он пытался прочесть ответы на лице лаборанта. Затем всё стёрлось, вернулась привычная отстранённость. — Посмотри в своём рюкзаке, — сухо констатировал он. — В прошлый раз ты их там оставил. — Спасибо, — кивнул Альберт, принимая книгу. — Поищу. Но по тому, как он медлил, как его взгляд ещё раз скользнул по Эрику, было ясно: он нашёл не очки. Он нашёл трещину. И теперь его интересовало только то, что скрывалось за ней. ------ Эрик, не отрываясь, работал над образцами — его пальцы механически смешивали реагенты, а в диктофон ровным, безжизненным голосом он диктовал результаты. «Испытание на образце №7. Реакция отрицательная. Необходима доработка». Каждая запись заканчивалась одной и той же фразой, словно заезженная пластинка: «Результат неудовлетворительный». Чтобы не сойти с ума от этой монотонии, я включила аудиокнигу. Детектив. Что-то про украденные драгоценности и недалёкого частного сыщика. Глупая отговорка для мозга. — Этот Марк — клинический идиот. Его голос прозвучал негромко, но я вздрогнула. Он даже не обернулся, продолжая калибровать микроскоп. — По его взаимодействию с дворецким уже на десятой странице ясно, кто заказчик. Тебе правда это интересно? В углу его рта дрогнула знакомая, едкая усмешка. Неожиданная. Почти человеческая. — Я для фона включила, — огрызнулась я, чувствуя, как нелепый румянец заливает щёки. — Тоже мне, критик нарративных структур нашёлся. — Это не нарративная структура, — парировал он, перенося каплю мутной жидкости в другую пробирку. — Это детектив для дебилов. Сюжет держится на том, что все персонажи, кроме главного, внезапно теряют IQ. Я рассмеялась. Коротко, с нервным перезвоном. На секунду лаборатория перестала быть склепом. Стала просто комнатой, где двое людей работают и перебрасываются колкостями. Ложное успокоение. Сладкий и опасный самообман. Мой палец потянулся к плееру, чтобы снова включить туповатый, но такой живой голос рассказчика. Я не успела. Звук ударил по тишине, как выстрел. Не звон, а тяжёлый, влажный хруст бьющегося толстого стекла. Колба. Я рванула голову в его сторону. Он стоял, согнувшись вдвое, одной рукой вцепившись в край стола. Из-под сжатых губ, по бледному, как полотно, подбородку, стекала струйка. Но это была не просто кровь. Она была неестественно густой, цвета старого вина, почти чёрной. А его глаза… Они были широко открыты, но пустые. Стеклянные. Он смотрел куда-то сквозь меня, сквозь стены, в какую-то свою бездну, и в этом взгляде застыл немой, леденящий ужас. — Эрик… Имя сорвалось с моих губ шёпотом. Он его не услышал. Его колени резко подкосились, тело, лишённое всякого напряжения, рухнуло на пол. Не упало — рухнуло, как подкошенное дерево, с глухим стуком о кафель, среди разбрызганных реагентов и осколков. Время остановилось. На миг. Всего на один удар сердца. Потом оно рвануло вперёд с бешеной скоростью. — Эрик! — Мой крик разорвал тишину, дикий, сиплый, полный чистого животного страха. Я бросилась к нему, скользя по мокрому полу. — Ты меня слышишь?! Эрик! Я схватила его за плечи. Его тело вдруг выгнулось в дугу, затряслось в жестоких, рвущих судорогах. Я едва удержала его, чувствуя, как под моими пальцами бьётся и дёргается его плоть. А потом — резкая тишина. Судороги прекратились так же внезапно, как начались. Его веки дрогнули и сомкнулись. Он обмяк, безжизненно тяжелея в моих руках. Мыслей не было. Был только леденящий виски вакуум и рефлекс. Я отшатнулась, подскочила на ноги. Ноги сами понесли меня к двери. Я вылетела в коридор, не помня, как открыла дверь. — ПОМОГИТЕ! — мой голос, дикий и надтреснутый, эхом покатился по белым стенам лабораторного цеха. — ГДЕ АЛЬБЕРТ?! АЛЬБЕРТ! Из-за ширмы, отделявшей бокс с подопытными, показалась фигура в белом халате. Альберт. Он скинул очки, протёр их краем халата, и его лицо, обычно такое усталое и сосредоточенное, выразило сначала недоумение, а затем — чистый, неподдельный ужас, когда он увидел меня. — Он… Эрик… — я пыталась говорить, но слова выходили скомканными, прерывистыми. Я тряслась. Вся. — Он… отключился… Там… кровь… Альберт не стал ничего спрашивать. Его взгляд мгновенно стал острым, профессиональным. Он резко обернулся к одному из киллеров, дремавшему на стуле у стены. — Ты! Поднимайся! Нужно унести парня в процедурную, к МРТ! Быстро! Мы рванули обратно. Картина не изменилась: он лежал там же, среди небольшого погрома и тёмной лужи. Альберт присел, двумя пальцами нащупал пульс на шее, приложил ухо к его губам. — Дышит. Тахикардия. В МРТ. Немедленно. Киллер, молчаливый и грубый, легко взвалил безвольное тело Эрика себе на плечи, как мешок. Я и Альберт шли с двух сторон, поддерживая, чтобы не свалился. Мы почти бежали по холодным коридорам, и мир вокруг превратился в размытое пятно. Я видела только его свесившуюся руку, бледную, с каплями той самой тёмной крови на костяшках пальцев. И слышала только тяжёлое, хриплое дыхание Альберта рядом и бешеный стук собственного сердца.