А если я с тобой

      В спортзале пахнет старыми половыми тряпками и резиной. А еще кроссовками — хорошо так запревшими ногами и целым букетом расплодившихся на них бактерий.       Мутит до накатывающих слез и водопада соплей: платок не успеваю отнимать от носа. Буквально аллергия, чтоб ее. Зимой обещали лыжи и лесопарк в двух автобусных остановках от корпуса, но до тех пор, пока не выпадет снег, мне суждено глотать эти запахи каждые вторник и четверг.        Представлю только, какой аромат ждет в раздевалке после двух пар физры, и желудок сжимается.       В школе как-то пронесло.       В школе у нас спортзала-то своего не было, вернее был, но вечно то на плановом ремонте за бабки, которые еще на стадии попила оседали в соседнем лицее, то на реальном, потому что при первом же осеннем ливне насквозь гнилая крыша приказывала долго жить. В зале мы занимались в течение года от силы недели три где-нибудь в январе. В остальное время нас гнали на улицу, и похер, в какую погоду. Переодевались в любом пустом классе с настежь открытыми окнами и не дохли от собственной вони. Если на улице совсем уж лило или морозило, нас сажали за парты и заставляли переписывать старые учебники по физре. С ума сойти. Аж учебники. Аж по физре.       В городе, нормальном, крупном, а не той Залупе Днищенской, из которой мне посчастливилось съебаться, все по-другому.       В универе все по-другому.       И все тут нормальное, не разваливающееся, со свежим ремонтом. Тут у компов плоские, современные мониторы и мощные движки, не то что работающие на молитве коробки, которые застали зарождение интернета, из школьного класса информатики.        Даже спортзал нормальный. Только воняет, хоть святых выноси, как мать приговаривать любит, а так… человеком себя чувствуешь. Не очередным личинусом, которого мечтают протянуть без последствий от первого звонка до последней прогулки за школьные ворота, а дальше никому уже нет дела, был ты личинкой бабочки или навозной мухи.       Тут хоть о будущем думать не смешно.       Иногда — вообще не смешно.       Когда вспоминаю, бок о бок с кем в это будущее шагаю.       Вижу краем глаза, что дверь открывается. Кожей чувствую, кто там. Или понимаю по ухмылкам Бубенцова и Кашина в начале выстроенной по росту шеренги, которые расступаются, щель освобождая между своими «метр девяносто три» и «метр девяносто».       — …Шишкин, — не поднимая головы от списка, продолжает перекличку физрук, не обращая внимания на возню и шепотки.        Как будто шершень залетел в пчелиный улей. Всем же охренеть как интересно резко, что там вчера в общаге случилось.       — Здесь!       — Юдина.       — Здесь.       В очередной раз шмыгаю в платок. Получаю, покачнувшись, локтем в бок от Юдиной, когда запущенная двинувшимся влево Кашиным волна доходит до моих метра семидесяти девяти.       — Яшин.       — Болеет, — откликается староста.       — Угу, — физрук чиркает ручкой в списке. — Яблочкина?       — Здесь.       — Дымов еще, — подает голос, когда список кончается.       Юдина справа от меня хихикает, будто он лучшую в ее жизни шутку отмочил. Из той категории девиц, которым все весело, что из нужного рта.       А меня передергивает, когда голос его слышу.       Неприятный.       Голос, хотя и владелец тоже.       Я не видел вчера произошедшего лично, домашку делал. В коридор вышел за соседом, когда драку уже растащили и коменданта позвали, а участники поймали шухера. Видел только, как он шею тер, и слышал потом мимоходом из разговоров на кухне, что ему в кадык влупили нехило. Может, слизистая глотки отекла от удара?        Хрипит так, будто курит лет с десяти.       Гонора еще столько в голосе. Типа ему должны.       Не «Извините за опоздание», а «Вот он я, э».       Быдло.       — Вижу, Дымов, — физрук чиркает ручкой выше к началу алфавитного списка.        Глотает бычку Дымова. Будь мы в школе, тот бы летел дальше, чем видел, и зубами считал ступеньки крыльца. Но физра для направления программной инженерии на один первый курс и тупо для галки, так что физрук в положении вынужденного похуиста.        Бесят меня такие преподы. И те, кто закрывает глаза, потому что так проще и безопаснее, вроде нынешнего физрука. И те, кто глаза закрывает, потому что любит никого не уважающих мудаков, которых учит, вроде моей матери.        — Освобожденные? — спрашивает физрук, обводя шеренгу взглядом.       Юдина и еще пара человек поднимают руки.       Слышу даже отсюда, как Кашин буркает: «Хули приперлись, дрыхли бы».       — Кнутов, — пропуская комментарий Кашина мимо ушей, обращается ко мне физрук.       Холодею, когда на меня оборачиваются. Вот не надо. Не надо мне внимания лишнего, карма меня достаточно выебала, чтобы еще и утро вторника начинать с того, что Кашин и Бубенцов, достаточно отвлеченные вчерашним махачем в общаге, вдруг вспомнят о моем существовании.       Физрук интересуется, глянув на платок, который комкаю в кулаке:       — Насморк?       — Аллергия, — отвечаю нехотя.       — На спорт, — вставляет кто-то умный голосом Бубенцова, и следом раздается хрюк Кашина и легкие поддерживающие смешки остальных.       — Тише там, — впервые с начала пары рискует осадить их физрук и кивает мне на скамейки, куда уже тянутся Юдина и двое со справками: — С освобожденными посиди. В конце разомнешься перед волейболом.       — А остальным чо, так нельзя? — возмущается Бубенцов. — У меня, может, тоже аллергия.        — Справку приноси, будет можно, — отмахивается физрук. — Три круга. Бегом, бегом.       Блестяще.       Пока плетусь к скамейке, чувствую прожигающие мне спину раздраженные взгляды однокурсников. Может, его взгляд тоже у меня на затылке отмечается, не знаю. Не так критично, как Кашин и Бубенцов, и даже не грозит мне ничем, как подсказывают два абсолютно штилевых месяца обучения в одной группе, но по нервам бьет острее.       Это сложно объяснить.       Как сидеть в одной клетке со спящим волком. Он спит и тебя не трогает, но он, сука, с зубами — и ты это знаешь.       Сажусь рядом с Юдиной на скамью, когда мимо, нарезая первый круг, с топотом проносится вся шеренга. Успеваю увидеть растянутые на коленях спортивки, серую футболку в катышках и сверкающие свежей грязью подошвы раздолбанных кроссовок. Без сменки приперся. А может, нет у него никакой сменки.       У него никогда бабок не было лишних.       Критически много дыма в голове.        К чему бы?       И Юдина не помогает.       — Слышал, что вчера Дым натворил? — спрашивает полушепотом, когда шеренга пробегает до противоположной стороны зала.        Кошусь на Юдину, а та не спускает взгляда со светлой башки между Кашиным и Бубенцовым, губу нижнюю покусывая. О чем она думает, интересно? Что Дымов получил от ебыря Лукиной, понял, принял и отвалил — и теперь у нее, несравненной Юдиной, есть ее неиллюзорный шанс?        Хотя погодите-ка.        Мне нихуя не интересно.       — С чего бы мне о нем слышать? — спрашиваю, прикладывая платок к носу. Из него уже не течет, но мне не улыбается попасться на глаза физруку и вернуться в шеренгу, да и пахнет от платка лучше, чем вокруг.        — Ну, вы в одной школе учились, — дергает плечом Юдина.       Смотрите на нее, нарядилась. Топик такой, что побежит, и сиськи наружу выскочат.       Может, потому и надела, что не побежит никуда. Так, сидит себе красивая. Понимаю невольно комментарий Кашина про зря припершихся.       И откуда она про школу узнала?       В бреду я видел, как она это у Дымова лично спросила. И в кошмаре ночном — как Дымов ей на полном серьезе ответил.       — У вас на страничках указано, — сама мне отвечает Юдина, хотя вопрос я так и не задаю.       А, ну да. Соцпараша, в которой принято личными данными светить.       Меня классуха заставила еще в десятом. Типа перспективный ученик, пусть школа гордится мной, а я — ей.       Поставил и забыл.       А Дымов-то зачем?       Шеренга еще один круг нарезает мимо нашей скамейки.       Меня обдает прогорклым запахом пота и легким флером курева. Покурить тянет зверски, чтобы перебить все запахи разом. Говорят, что у курильщиков обоняние не ахти, но, будь это так, я бы не корчился сейчас, думая, как бы не обрадовать Юдину тем, что съел на завтрак.       И в голове все свербит мысль про социальную помойку и страницу Дымова. Никогда не думал про его страницу. А теперь вот — с подачи Юдиной — зачем-то думаю.       Что он там постит? Прекрасные виды зассанных гаражей? Скрины достижений в мобильных играх? Чужие слезливые стишки для Лукиной?       — Он правда с ней переспал? — спрашивает Юдина любопытным стыдливым шепотом, когда шеренга вновь отдаляется. Наверное, не иногородние и те, кому конуру в общаге не выделили, как Юдина, думают, что многое упускают из общажной жизни. На самом деле все банально сводится к тому, кто с кем потрахался и кто с кем подрался. Как у животных. — С Лукиной?       Ага. Я же свечку держал над койкой Дымова.       Мне ведь делать больше нечего — только собирать сплетни.       — Да, — говорю, чтобы Юдина отъебалась. Хотя вряд ли пизжу: Борисов так воздух сотрясал, что только глухой в общаге бы не услышал, в каких позах и в какие отверстия Дымов осквернял Лукину, пока остальные шарахались на вписке у старшаков на третьем этаже. Во мне назревает чисто утреннее, обостренное запахами зала и недостатком никотина злорадство: — И не только с ней, прикинь. А что? Хочешь в его списочек?       Юдина, вспыхнув оскорбленно, отодвигается от меня на другой край скамьи.       Физрук гонит всех на разминку.       И пока Кашин машет руками, как мельница, зевая за троих, и ничего интереснее в зале не происходит, я достаю телефон из кармана и открываю соцпарашу.       Захожу в свой профиль, тыкаю на графу школы.       Как ни удивительно, аж тридцать человек помимо нас посчитали нужным указать ее в профиле. Какие-то выпускники прошлых лет, пара учителей и даже наш бывший одноклассник.       Но я быстро нахожу его страницу.       Заношу палец и быстро, как будто он может спалить меня, поднимаю взгляд.        Да нет. Равнодушно повернутая ко мне спина в катышках, примятый светлый затылок — наверное, на физру приперся прямо из кровати, и не удивлюсь, если из кровати Лукиной, которая всю ночь зализывала ему раны.       Физрук хлопает ладонью о ладонь.       Дымов оборачивается вдруг вместе со всеми влево на упражнении «вращение корпуса стоя», и я тут же утыкаю взгляд в телефон.        Сглатываю ком в горле.       Два месяца спокойствия.       Я их так банально не просру.       За то, что я сделал с Дымовым, за то количество усилий, которое я приложил, чтобы духа его здесь не было, где-то в одном пространстве со мной, чтобы он оставался в нашей родной Залупе Днищенской и носа оттуда не показывал, я бы не ограничился ни ударом в кадык, ни полсотней ударов пожестче. Я бы на его месте не успокоился. Будь все наоборот, поменяйся мы местами, будь крысой не я, а он. Я бы… мстил.        Каждый день.        На каждом вдохе.       Каждый свой шаг выстраивал бы так, чтобы он ссать под себя начал только от перспективы зайти со мной в одну аудиторию или в один зал.        Я бы стал его личным проклятием. В кошмарах бы ему снился каждую ночь и отбивал охоту от Лукиной, потому что мое ебало мерещилось бы ему всюду — и трахать ее он смог бы только в позе по-собачьи, чтобы не видеть лица.       Но он — не я.       И проблема в том, что он все-таки здесь оказался.       В моем универе. На моем направлении. В моей общаге.       И я совру, если скажу, что не боюсь.       Не того, что Дымов делает.       Того, что он не делает.       Ничего.       Никаких намеков на расправу. Ноль узнавания в глазах на посвяте, будто мы не виделись за пару месяцев до этого на выпускном.        Ноль эмоций.       Даже когда его ручные песики Кашин и Бубенцов сотрясают воздух, цепляясь за меня своими тявкалками, ощущение, будто он и тогда не замечает, кого они выбрали чморить, чтобы подпитывать в себе чувство превосходства над слабыми.       Ему похуй.       Ему настолько на меня похуй, что будь я засохшей жвачкой под крышкой парты, и то удостоился бы большего внимания с его стороны.       Два месяца подряд я безответно играю с ним в русскую рулетку.       Цепенею невольно, если нашим взглядам случается столкнуться на лекции или в коридоре, и гадаю — просвистит ли эта пуля мимо или будет той самой, что войдет мне прямо в череп.       И раз за разом — холостой, холостой, холостой.       Взгляды Дымова проскальзывают по мне, как по пустому месту. Он проходит мимо, не тормозя и не оборачиваясь.       И ему действительно ничего не нужно делать.       Достаточно того, что я прекрасно помню его свистящий шепот, еще звучащий по ночам в ушах. Помню холод кирпичной кладки, жегший по лопаткам сквозь куртку, когда он припер меня спиной к стене и пообещал, что убьет.       «Такой был хороший мальчик. Ванечка Дымов. На золотую медаль шел. Куда все, что в него вкладывали, делось? Что случилось вдруг?»       Кнутов с ним случился.       Без пряников.       Без дебильного прозвища, которое мне никогда не подходило и привязалось исключительно из-за матери.        Она у нас в школе работает биологичкой и географичкой на полставки. И ничего ей больше не надо, дайте только пиздюков учить и искать светлое и вечное в них, половина из которых сопьется если не к годовщине выпуска, так лет пять спустя, а половина другой половины чудом если избежит уголовки за грабеж или вполне себе умышленное.        И добрая, аж сахар на зубах оседает. Ни голоса не повысит на галёрку, ни после уроков не оставит. Святая мученица. Ударь по одной щеке — подставит вторую и еще улыбнется грустно, мол, я все понимаю, детство у тебя тяжелое. Ну какая из нее Кнутова? Она для всего класса очень быстро стала Пряниковой. Кнута от нее не дождался даже Дымов в своей маниакально-депрессивной фазе имени второй половины одиннадцатого класса, а нервы он крутил ей так, что я разок чуть было не запамятовал, в какой весовой категории плаваю.        И как она стала Пряниковой, о которую ножки дружно всем скопом вытирают, а она ни слова не пикнет, хотя со своим «Учителем года» и стажем могла бы давно послать всех на три буквы и перевестись хотя бы в лицей на соседней улице, так я стал Пряником.       Обоссаться как весело.       Мать Пряникова и ее Пряня.       С начинкой из гнильцы и сигаретных бычков.       — Ноги, ноги, — командует физрук, вырывая меня из прострации.       Не думаю, зачем оно мне надо и что нового я узнаю.       Просто тыкаю на безликий кружок.       У Дымова вместо фотки на аватарке тупо черный фон.       И в профиле…       Нет, ну что я собирался увидеть?       В горле першит, и покурить тянет вот прям на отметку «Игорь-Николаич-живот-прихватило-можно-выйти?»         У Дымова в профиле пусто. Только пост с фотографией могильной плиты его деда, отъехавшего в середине нашего одиннадцатого класса, и лаконичное «покеда, старый».       Комментарии отключены.       В разделе «фотографий» светятся лишь черная аватарка и этот жуткий снимок с черно-белой фоткой в рамке на фоне мрамора, от которого меня пробирает до самых костей могильным холодом.        Я его один раз только видел, деда Дымова.       На товарищеском футбольном матче против прилизанных лицейских петушков. Дед сидел на трибунах и орал как бешеный, когда Дымову случалось поймать голевой и им воспользоваться. Дымов потом, весь потный, запачканный травой, рядом терся, поднявшись к его скамейке по шатким деревянным трибунам. Крутился вокруг деда с широченной улыбкой, чуть хвостом не вилял метафорическим, как гиперактивный щенок хаски. Трепал по плечам, жал в ручищах, будто хотел расплющить.        Дымов его прям любил, деда своего.       Мне одной встречи хватило, чтобы эта информация плотно осела на подкорке.       Хотя в школу дед один всего раз пришел, я знал из слухов и потому, что в Залупе Днищенской все про всех знают, что Дымов с дедом с четырнадцати жил в частном секторе. И халупу его по наследству получил в итоге.       Как ни странно, на родительских собраниях при этом как штык была Дымовская мать. Самая знаменитая алкашка на районе, которая могла бы всего Дымова до последней кроссовки продать за бутылку, но почему-то приходила, как моя мать доносила после, на каждое собрание, воняла с задней парты и там же, похрапывая, спала. Но вела себя тихо и ни на кого не нападала, как на своих ухажеров по пятницам, о чем потом весь двор гремел, не умолкая. Еще бы! Скорая и полиция прям с вечера дежурили у подъезда, чтобы далеко не ехать. Может, реально мозг не настолько проспиртовался, и она понимала что-то про опеку, ждала, когда Дымову восемнадцать стукнет. Может, какие-то мамкинские мысли бродили в ее голове под брожение вино-водочных в организме. Или ее просто заставлял Дымовский дед, покупая походы в школу на бутылку водяры.       Я не знаю.       И не хочу.       Но этот снимок могилы…       Пиздец, я лопну, если сейчас же не закурю.       — Игорь-Николаич-у-меня… — начинаю, руку задрав и плевав на внимание, которое привлекаю, а физрук не глядя бросает:       — Да иди, Кнутов.        Вылетаю из зала быстрее, чем в спину донесется ценный комментарий парочки из ларца.       Добегаю до раздевалки и, зажимая нос платком, заскакиваю внутрь буквально на минуту в поисках своего рюкзака и пачки с зажигалкой в боковом кармане.       А дальше — на лестницу и вверх по ней на самый последний пролет, куда никто посреди пары не попрется, если не захочет подолбиться в наглухо закрытую дверь на крышу.       Сигарета подскакивает в дрожащей руке. Зажимаю ее губами, но трястись она не перестает, как и я. Еле-еле ловлю язычком пламени с зажигалки конец сигареты и наконец затягиваюсь.        Две тяжки — и меня попускает.       Голова блаженно плывет, и я сажусь на короткой узкой лесенке, ведущей на крышу, прислоняясь к перилам плечом.       Такой дым лучше чем тот, что в голове.       Он меня тоже обещает убить, но медленно, год за годом и незаметно. Он хотя бы о своих намерениях не пиздит.       Я докуриваю одну и сразу тянусь за второй.       Похер.       Может, я и пару физры прогуляю, хотя никогда так не делаю.       Не для того я по головам шел и через вмазанного мордой в грязь под моими ногами Дымова перешагнул, чтобы сейчас прогуливать и обзаводиться пропусками даже в дисциплинах вроде физры.       Я сюда приехал будущее себе сколотить.       Нормальное, как у дядь Гриши в его Москве, а не как у родителей в их обожаемой Днищенской Залупе, где никому и ничего нахуй не уперлось.        «Лёсик, ну хорошая же жизнь, что тебе надо? У карьеристов, знаешь ли, инфаркты в сорок».       Да ебал я жизнь такую. Имя свое ебал, которым меня назвали, чтобы его стрематься произносить полностью или нормально сокращать. И уж лучше меня инфаркт ебнет, чем я в Залупу вернусь, опустив руки. Поздно сворачивать обратно, оставив после себя столько сгоревших мостов.       Только одного там не оставив.       Русскую рулетку, в которую все еще играю и барабан которой кручу.       Сигарета почти дотлевает до фильтра, а снизу вдруг доносится звук шагов.       Легкие такие, быстрые, почти семенящие. И следом — тяжелые, как удары о ступени.       Они все ближе и ближе.       Я со своей последней тягой, которую делаю машинально, сижу на шухере, спрятавшись в тени. Кого сюда принести могло?       И вдруг я получаю ответ.       — …Ванечка, — сюсюкает Юдина отвратным заискивающим тоном, который, видимо, сама считает соблазнительным, — нам же мячики сказали принести… В другой стороне вроде…       Ванечка Дымов отвечает ей молчанием.       Коротким хриплым смешком и движением, от которого Юдина охает, а подошвы ее кроссовок скрипят о площадку.       Он о других мячиках думает явно.       Он…        Я сижу ни жив ни мертв, стараясь даже не дышать лишний раз, потому что краем глаза вижу между перилами край нижнего пролета и светлый затылок, волосы на котором перебирают ярко-синие ноготочки.       Не хочу думать о руке с шершавыми, сбитыми костяшками, которая сейчас наверняка делает Юдиной очень приятно — судя по ее учащенному дыханию и мычанию сквозь губы, которое не добавляет моменту ничего, кроме моих рвотных позывов.       — А Кнутов сказал… — звучит как выстрел в глухой тишине, заставляя меня одеревенеть и прочувствовать жесткость ступеньки из-за силы, с которой сжимается вмиг мой зад, — что ты… переспал с Лукиной…       Дура-дура-дура, кто тянул тебя за язык?       — Кто? — его голос хрустит хуже стекла.        Крепко же Борисов ему вмазал. Дурно даже думать, каким из драки сам Борисов выполз.       — Кнутов… — звучит на выдохе увереннее. Тупая. Юдина, заткнись сейчас же. В моей русской рулетке недостаточный запас холостых. — Леонард который… как в Теории Большого взрыва... Ты… Ах-х… смотрел?..       Юдина ойкает.        Кажется, ее не очень ласково отталкивают к стене.       Я не вижу больше ни затылка Дымова, ни когтей Юдиной, чуть было не урвавшей свой уникальный шанс.       Но вместо этого решившей лично нажать на спусковой крючок и сыграть вместе с нами.       О чем он думает прямо сейчас?       Что у него перед глазами?       — Вань, — зовет Юдина изменившимся, серьезным тоном. — Ты чего? Обиделся? Я не… я не против… Вань!       Его тяжелые шаги гремят вниз по лестнице.       Я достаю третью и дрожащими пальцами прикладываю к онемевшим губам.       Может, этот дым все-таки убьет меня раньше, чем тот, свистящий шепот которого я слышу ночами?