А если я с тобой

      Без конца надоедливый треп вокруг.       Не вслушиваюсь даже, но в уши долбит, будто магнитолу в дедовой девятке заклинило.       Кого там Дымов трахнул? А что, прямо туда присунул?       Вот думаю теперь — может, стоило?       Чтобы хоть какой-то профит от удара, прилетевшего в шею.       Нехуй было, конечно, чужой телке слезы и сопли вытирать, но эта Лукина через стенку в единственной женской комнате, по недоразумению оказавшейся на пацанском этаже, так выла, что я уже дурку ей собирался вызвать или рот заткнуть домашкой по матану, свернутой в трубочку. Орки с машстроя на вписке квасили, а Лукина в истерике билась весь вечер о подушку: ее, видите ли, ебырь «наказал» и не пускает. Обосраться можно. Она тебе чо, собака, чтобы наказывать? Ну любит, наверное, ноги раздвигать, но ты сам такую выбрал, лошара.       Я не добренький и не святой.       Не реви она белугой и не будь чужой, палку бы кинул.       Так что подумай, Борисов, на будущее.       Она-то наверняка подумала.       …Борисов у меня теперь свербит в одном месте.       Как-нибудь сочтемся еще.       Когда сливу, в которую левый глаз превратился, разлепит.       Я ночью реально думал, что кони двину. Глотка отекла, дышать было тяжело, и сипел, видать, слишком громко, потому что мой сосед припизднутый, у которого на все болячки жизни ответ один — в виде бабкиного прополиса, сначала мне реально прополис пытался впарить, а потом, часу в третьем ночи, присев на табуретке в изголовье, как у постели умирающего, скорую предлагал вызвать. Был послан нахуй вместе с прополисом и палачами в белом.       А утром ничего, попустило, даже разговаривать могу.       Только не хочу.       Все доебываются со своей Лукиной, и когда после физры, вместе со мной отстав от остальных, плетущихся в раздевалку, это делает еще и Кашин, я уже сам верить почти начинаю, что вчера вечером помочил конец.       — Так вдул или нет?       — Жижу мне принес? — спрашиваю, посмотрев в упор.       И слава яйцам, Кашин намек понимает и проглатывает дополнительные вопросы.       — «Тропический коктейль».       Кашин морщит нос и гоняет во рту слюну, которую мечтает смачно сплюнуть, но сдерживается: не то труд уборщиц уважает, не то физрука, но в последнее верится слабо.       У него вейп — это зашквар.       Бычки сосать и вонять табаком — для тру пацанов, а остальное — для пидоров.       Но на мнение Кашина по этому вопросу мне насрано, и он это знает и лишний раз не возникает. Повякивает иногда, но привык.       Привык таскать мне жижу в обмен на домашку, которую я стабильно стрясаю со своего соседа-дурачка за хорошее отношение.       Выгодный бартер.       У меня нет лишних бабок. Есть вейп, который я подрезал у какого-то лошпеда в одиннадцатом, и жижа, которую мне в клювике приносит Кашин.       — Пойдет.       В раздевалку следом за пацанами не суюсь.       Формы у меня все равно нет, сменка тоже отсутствует.       Так, стену отираю поблизости и палю, кто выходит, вспоминая вдруг внезапное откровение Юдиной на лестничной клетке посреди первой пары. Когда молчит, нормальная вроде телочка, грудь красивая, но стоит рот открыть — и всю охоту убивает.       «Кнутов сказал…»       Ха.       Пряник типа свечку держал.       Лучше бы за свой упокой.       Глядишь, я передумаю выходить из позиции нейтралитета.       Он — никто.       Пустое место.       Пустое, воняющее, мерзкое.       Пусть остается им.       Я давно уже отгорел.       Похуй вообще.       Где он, что делает, как часто смотрит. А смотрит часто. И еще думает, смешная крыска, что не палится, что у меня на затылке не образовалась уже вмятина от взглядов его настороженных, ждущих неизвестного: укушу или нет? А если все же укушу?       Ссытся.       Знает, что должен.       Пусть продолжает.       Мне плевать.       Но почему-то продолжаю смотреть, кто из раздевалки выходит.       Шишкин, Колыбелин, потом сосед мой, испуганно шарахнувшись и улыбнувшись вымученно, семенит в противоположную сторону. Еще какие-то пидоры с подворотами, фамилии которых так в башке и не осели за два месяца учебы.       Наконец Бубенцов и Кашин с сумками наперевес показываются.       Кашин отдает мне новую жижу, мои куртку и сумку с учебниками.       — Там еще кто-то остался? — спрашиваю, качнув головой на дверь раздевалки.       — Неа. А что? — Бубенцов вопросительно выгибает бровь.       — Сосед домашку должен, — вру легче, чем дышу, натягивая рукава куртки.       Всю жизнь пизжу и пизжу.       От матери научился.       Навык отточил до совершенства.       — Так он раньше вышел.       — Ладно, похер. Потом заберу.       Пока тянемся к выходу, и я на ходу вейп заправляю, вспоминаю школу.       Как врал девчонкам, у кого на хате тусовался накануне и сколько выпил.       «Ванечка, ты без перебора? Ты немного?»       Каждая своим долгом считала, благородной миссией буквально — воспитать из щенка пропитой пропащей бродяги породистого, послушного кобеля. У них даже мысли в голове не возникало почему-то, что, насмотревшись на мать и ее распрекрасных ебырей-собутыльников, которые менялись каждую пятницу, я пить перестал, толком не начав. Пытался как-то назло ей, себе и миру подсесть на синьку, от меня же этого все ждали? Яблоко от яблони? Но все обратно лезло. Рвало меня дальше, чем видел, стоило сделать первые три глотка. Ни крепкое, ни лайтовое — бесполезняк, не лезло, отвращало. Как будто меня закодировали в детстве, прям в роддоме, чтобы неповадно было.       А девчонки мои смотрели и обеспокоенно спрашивали, не выпил ли я больше четырех банок пива.       Круть, чо.       Я врал, что выпил пять.       Врал в выпускном пацанам, кого трахнул, а кого — нет.       Врал учителям, почему не сделал домашку и не притащил сменку.       Врал в лицо взрослым, которые глаза отводили, потому что половина школы такого вот мусора типа меня, и на всех опеки не напасешься, видимо, и органов правосудия. Только Пряникова что-то там пыталась, на разговоры звала рядом с облезлым чучелом лисы, напоминала, какой я способный мальчик, что на медаль золотую шел недавно, но и ей я врал.       Врал про мать, выгораживая ее, когда еще жил с ней и приходил в школу с синяками и выдранными клоками волос — любимая ее шиза после последней чекушки.       «В кого ты такой беленький? В кого такой красивый? В па-а-апку. В мудилу ебаного. Но ты не такой у меня. Не такой, Ванька. Мамке сбегаешь? Сбегаешь?»       Она на ногах еле стояла.       В ее однушке скрыться-то негде было после отказа сходить за добавкой в ларек, в котором своим продавали без паспорта.       Кухня, где они с очередным синеботом зависали, или спальня, где пытались потрахаться рядом с моей койкой, меня особо не стесняясь.       Ванечка же выйдет.       Ванечка на кухне заткнет уши каплями проводных, дико скрипящих наушников. Или в подъезд сольется и походит по лестнице вверх-вниз от первого до пятого и обратно, пока ноги не перестанут нести.       И Ванечка изо всех сил старался дома по пятницам не оказываться.       Но эти олимпиадные задания, учеба, которая нужна была еще когда-то, казалась такой важной, билетом из ада казалась — это Ванечку заставляло домой возвращаться, когда школа после вечерних кружков закрывалась.       И иногда Ванечка попадался ей в лапы.       Сила откуда-то в матери бралась. Бросалась она, как дикая кошка, лупила наугад, но больнее — и мне до сих пор это удивительно и странно, — чем орки с района. Драла за волосы.       Об отце они ей напоминали.       О папке моем, слившемся на тот свет и бросившем ее одну.       В мои четырнадцать дед, светлая старому память, психанул окончательно и забрал меня к себе.       Добираться из частного сектора в школу пешком приходилось по часу в одну сторону, но это была совсем другая жизнь.       С плотным завтраком, горячим ужином.       С контролем домашки, карманов, количества синяков.       Чистой дедовой скатертью на столе, не прожженной окурками и не залитой алкашкой. Со светлым санузлом, который дед в доме сам организовал, ванной — мы ее даже мыли каждую неделю с щеткой железной. Мы вообще убирались по расписанию, а не когда ноги от пола липкого отодрать станет нельзя, и дед из меня лещами долго, года три подряд, выбивал привычку жить в свинарнике.       Он мне вещи гладил в школу, доску укладывая на кухонный стол.       Он обо мне заботился.       И все приговаривал:       «Учись, Вань. Вот с этим у тебя мозги правильные. Учись, в хорошем месте сгодишься. Не здесь».       И я тебя подвел, старый.       С тобой я хоть как-то старался.       Верил в нормальное будущее и все эти байки про достигаторов из маленьких, безнадежных городов.       Но ты ушел, и я сдался.       Всего одна какая-то крыса, перебежавшая мне дорогу, заставила меня сдаться.       Я сам руки опустил.       Выучился, блядь.       Поступил, ага.       Только вот не сам.       Дедов знакомый от фирмы приткнул меня на целевое место с моими баллами по нижней границе середняка.       Я теперь должен пять лет в его фирме оттарабанить после выпуска из универа.       Хочу, не хочу — уже не ебет.       Выучился. Поступил.       — Что у нас там дальше? — интересуется Бубенцов, когда выходим на улицу и спускаемся по ступеням крыльца.       — Впишка, — подсказывает Кашин, копаясь по карманам в поисках сигарет.       Введение в программную инженерию.       Препод просто лютый.       Не по матану и дискретке, а по тому, что в школе бы стояло по полезности, на мой вкус, ну… рядом с каким-нибудь ИЗО?       Я в универе не по своей уже давно воле, а вынужденно, потому что сложилось так — и на дедову память плевать не хочется. На учебные достижения же кладу без зазрения совести: домашку делаю двадцать на восемьдесят с соседом, в остальном вообще жопу не рву. Но препод по впишке — это тот тип мужиков, яйцами которого гвозди можно в бетон заколачивать. Ему я домашку сам делаю до последней запятой по ГОСТу, потому что чуйка на списывание впишника не обманывает в десяти случаях из десяти. Что и говорить, ему даже Кашин сам домашку делает. Матерится, грозится вылететь или отчислиться после зимней сессии, но делает.       Впишник прям полная противоположность Пряниковой в школе.       Ту любили — молча и про себя, естественно, — и ни во что не ставили. Этого же ненавидят до зубовного скрежета — и делают все, что скажет, как цирковые собачки.       — Пизда-а-а, — тянет Кашин, и не поймешь, про впишку он или про сигареты, которые не может отыскать по карманам.       — Хочешь? — затянувшись, протягиваю ему вейп.       Послевкусие у «тропического коктейля» кислое, как пот с подмыхи, но на халяву грех жаловаться. Хотя какой-нибудь «арбуз» и «сладкие леденцы» отлично заходят, надо будет намекнуть Кашину, чтобы шарил по табачкам лучше.       Кашин морщится, будто я ему член предложил подержать.       Пар выпуская через рот и ноздри, смеюсь, как скрипит несмазанная телега. Горло не болит уже, скорее не по-здоровому немеет и неприятно пульсирует, если пытаюсь издавать звуки.       Бубенцов ржет в охотку здоровым горлом.       Со здоровущей шеей, которая вряд ли почувствует удар хоть Борисова, хоть Майка Тайсона.       Кашин, посоветовав нам обоим катиться нахер, находит взглядом какого-то курящего додика на скамейке и прется туда.       Хотя что значит какого-то.       Пряника.       Ну кто бы подумал, наш Пряня курит.       Как в его интеллигентной до кончиков ногтей семье не загрызли-то?       Плохой, плохой Пряня.       Может, в универе начал?       Его мать бы точно запах учуяла от волос и одежды.       Она по мне-то чувствовала, когда я в одиннадцатом перед школой к своей матери заглядывал. Чисто проверить, не отбросила ли она там копыта раньше времени.       Не, не дождался.       Если еще не спала с ночи, потому что дрыхнущее пьяное тело поднять было бы нереально, а еще бесполезнее — допросить, то встречала меня в полусонном анабиозе на кухне в облаке сигаретной вони и с вопросом. Одним и тем же.       «Куда бабки дел?»       Где деньги, Лебовски?       Дед мне все завещал.       Дом свой, девятку.       Девятку я, магнитолу древнюю оставив на память, толкнул с помощью дедова знакомого какому-то ебанутому, который за ней ехал аж из Архангельска. Кому там девятки нужны на их далеком севере? Ну вот этому ебанутому нужна была позарез, видно, потому что он и торговаться не стал — купил за сколько предложили.       У матери, когда я проболтался случайно по душевной слабости, зарулив в очередной раз пульс проверить и бутылку отнять, значки долларов в глазах загорелись при упоминании денег с девятки.       Не сильно большие, но я их себе на универ оставил.       Чтобы жрать и что-то по мелочи прикупать, потому что от матери бы я ни шиша не дождался.       В общем, не суть.       Но после прогулок до матери Пряникова всегда чуяла, что я посещал родную помойку.       Она бы уж наверняка своего Пряню спалила на куреве.       Хотя хрен их знает, интеллигентов вшивых.       Может, у них такие приколы?       Раскуривают по вечерам сигары со своими чадами и беседуют о вечном.       Пряник вздрагивает слабенько, увидев шагающего к нему Кашина.       Густые, как у филина, брови хмуро жмутся к переносице.       А взгляд нет-нет да и соскальзывает, привычно прощупывая обстановку, в мою сторону.       Тяжелый, исподлобья взгляд темных глаз.       Глаз таких здоровых, что у Пряника вид перманентно, будто он двадцать четыре на семь под кайфом или в дичайшем ахуе. Смотришь на Пряника — и только его глаза видишь, ничего другого не замечая.       И что-то дергает по старой памяти в груди, чиркает спичкой о край коробка — и тут же гаснет.       Нет у меня на него сил больше.       Да ни на что сил нет.       Внутри я пустой, как шоколадная фигурка Деда Мороза в фольге.       Не чувствую так, как раньше.       Ни злости настоящей, от которой бы кулаки сами собой сжимались и горячо дубасило в висках. Чтобы Борисов у меня галкой в башке стоял не тупо потому, что надо ответку дать. По-пацански надо. Ни нормальной радости. Ебаться хочу иногда, аж поддушивает, как хочу — и это самое сильное из того, что во мне играет временами. А в остальном… даже что живу, не чувствую. Все тусклое и кислое, как пар «тропического коктейля», который выпускаю в осенний воздух.       Вот я ловлю взгляд Пряника, выдерживая его в упор, и жду все, жду.       Когда придушить крысу захочется.       Когда — мордой в асфальт ткнуть.       И все никак.       Дернуло и прошло.       Помнится, я его убить обещал.       И ему, кажется, помнится, потому что и без того круглые и большие глаза Пряника распахиваются шире, когда наши взгляды встречаются.       Он съеживается как-то на скамейке, липнет спиной в новой серой дутой курточке к обшарпанной спинке. Нервно заправляет каштановую прядь рукой, в которой сигарету держит, за ухо, не обращая внимания, что пепел стряхивает на плечо.       Смотрит вдруг по-другому, не дождавшись, что отведу взгляд.       Смотрит с угрюмым вызовом.       И в груди дергает ощутимее.       Спичка с нажимом елозит о намазку из красного фосфора на краю коробка.       Почти высекает искру.       Пряник не наигрался в свои школьные игры.       А мне что с того?       Что уже теперь?       Делить нечего.       Место — его.       Бюджетное, на которое надрачивал небось под одеялком, поскуливая в подушку, чтобы маменька не услышала в соседней комнате, как Прянечка кончает на свое поступление.       Девушка — его.       До сих пор или слилась, поняв, что это гнилье заводят только ступеньки на лестнице, ведущей к его мысленному идеалу себя, не знаю и знать не хочу.       А смотрит все равно с таким вызовом, будто я ему должен.       И оно — внезапное «должен», которое у меня костью в горле стоит, которое давно не про меня, — отчего-то дергает.       Чиркает, возит головкой спички о край.       — Покурить есть? — спрашивает Кашин, обратно себе взгляд Пряника отвоевывая.       — Говна пожуй, — сквозь зубы отвечает это не пуганное по-настоящему нечто, глубже в карман пихая свободную руку и сжимая там пачку.       Мое. Не отдам.       Пряник не вскрикивает, но издает булькающий гортанный звук, когда Кашин, наклонившись, ласково бьет его в живот.       Раз, и пачка сигаретная оказывается у Кашина в руке.       Он возвращается обратно вприпрыжку, оставив Пряника корчиться на лавке. Так ему больше идет. Беспомощно воздух ртом хватающим, совсем как у кирпичной стены, к которой я его когда-то припер.       И чего вдруг вспоминаю?..       Я его страхом упивался.       Не было ничего слаще в тот момент, чем понять, насколько Пряня обосрался — и до сих пор ведь его этот страх ведет.       Он огрызается, смотрит с вызовом.       Но он чувствует.       Боится.       И это… хорошо.       Это все еще откликается, преодолевая холодную безжизненную корку под ребрами.       С пацанами идем вдоль корпуса, разбивая в воздухе облако пара, которое выдыхаю, еще тягу сделав.       В спину нам доносится злобное:       — Ты конченый, Кашин!       Не оборачиваемся.       И шаг не сбавляем.       От этого удара пусть очухается для начала.       — В общагу к тебе зарулим перед впишкой? — предлагает Кашин, прикуривая зажигалкой Пряника, которую достает из пачки.       — Дай жигу, — говорю вдруг.       — Захуя? — Кашин передает мне «зиппо» не глядя. Он типа никогда таких не видел или по весу не догадался, что она не за двадцать рублей в ларьке куплена? — Ты ж не куришь.       — Найду кому толкнуть, — отвечаю и сую зажигалку в карман.       Почему-то мне кажется, что Пряник захочет ее обратно.       Попробует вернуть.       И дергает снова.       Когда думаю о том, как.