А если я с тобой

      Никакого безудержного интереса.       И профит вроде нулевой.       Но есть что-то забавное в том, как Пряник пыжится. Не знает, как бы подступиться и потребовать свое обратно. А то и попросить. Вот прям через «пожалуйста» и через рот. Я бы на его ебальничек, сморщенный от унижения, посмотрел. Я бы послушал, как он звуки из себя давит, глотая гордость.       А так…       Нет у него нихуя больше.       Ни рычагов давления. Ни цели, которую считал благородной и оправдывающей все средства.       Да и со средствами туго.       Отсюда он меня уже не выпрет при всем желании. Учебу подгадить мог бы, но мне кажется, у меня на лбу отпечатано, как мне ПОХУЙ — и мысли такой в его голове, по нелепой случайности достаточно для этого умной, не возникает.       Замечает, что зажигалка у меня.       Еще на матане в прошлый вторник замечает, но не решается подойти.       Почему-то уверен, что, останься «зиппо» у Кашина, к нему бы Пряник попер без лишних сомнений, уронив забрало. Права Дарья Матановна. У них особая любовь. Не удивлюсь, если однажды их застану где-нибудь в туалете на втором этаже долбящимися в десны.       А меня Пряник побаивается.       И есть в этом что-то забавное, заставляющее зажигалку постоянно носить с собой и крутить в руке.       Уже неделю ловлю долгие взгляды темно-серых ошалевших глаз из разных углов универа.       Пряник даже таскается по пятам, хотя раньше старательно выбирал обходные маршруты. Поклясться готов, что слышу порой крыскино дыхание в затылок на лестницах и тень его вижу, ползущую за мной по пути в общагу.       Забавно.       Не так скучно.       Хотя неделю спустя мне уже слабо верится, что он наберется дерзости сократить дистанцию.       Спустя неделю я мыслями в других заботах.       Мы ж теперь типа мутим с Лукиной.       Катей, вернее.       И хрен его знает, как так вышло.       Порвав с Борисовым, Катя у меня завелась резко и без лишних объяснений, как приблудная кошка, которая сама в одностороннем порядке решила, с кем она гуляет и чья рука должна ее гладить. Просто я оказался в нужное ей время под боком и выслушал ее истерику. Женская способность наворачивать причинно-следственные связи на ровном месте ускользает от меня, как запревший в собственном соку кусок докторской колбасы из упаковки. Это искусство, без приколов. Решить, что я ей нужен, потому что зашел к ней в комнату и двадцать минут сидел на ее кровати, пока она рыдала.       Ну хули, Борисов, живи, мы с тобой сочлись. Твоя рожа перекошенная, когда мы с Катей под ручку объявились в универской столовке, полностью окупила тот удар.       Я иллюзий не питаю.       Тема знакомая, прохаванная.       Я у Катьки так, перевалочный пункт, чисто нервы восстановить и закопаться, раны зализывая, в новые ощущения от новых отношений. Ей и хуй потерять ссыкотно, и свободы хочется тяпнуть после тотального надзора и «наказаний» припизднутого контролера. А я че? Хуй есть, на цепи не держу.       Не сказал бы даже, что Катя мне сильно симпатична.       Но трахаться нам обоим нравится, а это уже что-то.       — У вас сегодня сколько пар? — спрашивает просто так, от скуки, потому что я ей ночью еще расписание кинул. Стоит, прислонившись спиной к косяку настежь распахнутой двери в их комнату, и затягивает на мне капюшон, оттянув вниз шнурки толстовки.       Катя учится на менеджменте, и у них какое-то ебейшее количество окон между занятиями. Будто не для людей составляли: все вразнобой и иногда прямо до позднего вечера.       — Четыре, — говорю, отцепляя ее руки и перекладывая себе на плечи.       — Пять, — поправляет Катя, прищурившись. Массирует мне шею поверх капюшона, а сама прислушивается, голову наклонив, к сборам соседок в комнате.       — Я на физру не пойду, — парирую, покачивая ее медленно, руки на талию положив, туда-сюда: прижимаю к себе и отпускаю, чтобы снова потянуть обратно.       Катя улыбается краем губ.       Тоже на свой английский не собирается.       Время тянется, как резина.       Че они там копаются, соседки ее?       Разглядываю черные Катины ресницы, которые, наверное, даже не красит. Стрижку карешкой: где-то внизу, если темные густые волосы перебрать ладонью или сама головой встряхнет, можно увидеть ярко-изумрудные пряди. По Катьке сразу понятно, что при бабле. Шмотки каждый день разные, цацки на шее и запястьях. Пахнет вкусными духами, а не той дешевой фруктовой шмалью, которой девчонки в школе обливались. Папочка от нее откупается отчислениями на карточку, как в разговоре недавнем просвистело горько-ироничным тоном. А папочкину любовь, из первоисточника не дождавшись, видать, Катька ищет где-то на стороне.       Она прижимается теснее, когда в очередной раз ее на себя тяну, поднимается на цыпочках и целует в губы.       Ее язык скользит по верхнему ряду моих зубов и настойчиво толкается, требуя поцелуя взасос. Отвечаю на автомате, рот приоткрывая шире. Наши языки трутся друг о друга, я сцепляю руки в замок на Катькиной пояснице и жму ее к дверному косяку. Перехватываю инициативу и целую глубже, потому что девчонкам так нравится. Чувствовать, что их танцуют, а не наоборот.       Никогда не понимал прикола поцелуев.       Романтика, типа, но на деле тупо стоишь и думаешь, когда, мать его, это кончится.       Чужой язык, обмен слюной и теплое, противно скользящее по лицу дыхание.       Телефон в заднем кармане вибрирует.       Чувствую облегчение, потому что появляется повод отстраниться и посмотреть, кто пишет.       Кашин: Дым, ты где?       Кашин: На физру идешь?       Вы: Нет       Кашин: Бля, а раньше сказать? Я захуя приперся?(       Кашин: Ты с ней чтоли?       Вы: *что ли       Кашин: ??       Вы: Забей       Вы: К впишке приду       — Твои там скоро? — спрашиваю негромко, блокируя телефон и убирая в карман, у пристально смотрящей в ответ Катьки.       Хотя нет. Кое-какой смысл в поцелуях все же есть. Катя пялится голодно, будто вот-вот набросится и руку мою дернет себе под юбку. Уверен, там уже достаточно горячо и мокро.       — Вы там скоро? — спрашивает Катя громко и весело, повернув голову в сторону комнаты.       Ее соседки протискиваются мимо с сумками на плечах и, наградив меня долгими недовольными взглядами, бредут по пустому коридору: уже все давно свалили, кто собирался к первой, только эти две привычно Катьку пасут. Ничего не говорят, но по лицам ясно читается. Считают меня быдлом и нехорошим мальчиком.       Что Борисов, что я.       Мы для правильных Катькиных соседок пропащие элементы.       Наверняка они внутренне содрогаются, когда представляют, чем мы с Катей занимаемся в их комнате. Прям в непосредственной близости от их кроватей, где они спят и видят свои правильные сны без грамма пошлятины.       — Идем, — улыбнувшись, требует Катя, за руку утягивая меня в комнату, и хихикает: — Физрой заниматься…       ***       Состояние кайфовое.       Голова пустая, яйца — тоже.       Идеальное начало дня.       Иду, вейп еще в Катиной комнате заправив, по улице вдоль корпуса, затягиваюсь, и к общему расслабону примешивается легкая пришибленность.       Иду в куртке нараспашку и не чувствую холода, несмотря на ноябрьский ветер, свистящий в ушах и отнимающий с губ пар со вкусом тропического коктейля. Если бы не впишник со своим промежуточным тестом, я бы, наверное, остался с заснувшей после секса Катькой, потеснив ее к стенке.       Поднимаюсь по ступеням крыльца, прохожу через турникет под безучастный кивок охранника, кидающего короткий взгляд на мой открытый студак. Вторая пара физры еще не кончилась, и я собираюсь Бубенцова с Кашиным дождаться у зала в левом крыле.       Но что-то не по плану идет.       Вообще мимо плана.       Двери зала распахнуты, внутри какой-то галдеж стоит, эхом отражаясь от высоких потолков и стен. Наша группа, конечно, к физруку без особого пиетета относится, но уровень кипиша подсказывает, что физрука вообще внутри нет.       Из зала выбегает чем-то озабоченная Юдина. Увидев меня, поджимает губы и семенит молча в сторону лестницы. Бубенцова, выходящего следом, я окликаю.       — Че случилось? — спрашиваю, кивнув в сторону зала. — Че все на ушах?       — Каша с Кнутовым у медсестры в кабинете, — отвечает Бубенцов безразлично. — Прошвырнемся? Физрук типа перерыв объявил.       По пути Буба мне пересказывает, в чем замес был.       Мячик не поделили на волейболе, языками сцепились, ну а Кашин не сдержался и влупил на подаче Прянику в его недовольный еблет. Вообще ни капли не удивлен. Кашину, чтобы сорваться, достаточно, чтобы Пряник подышал рядом или улыбку свою мерзкую выдавил, мол, последнее слово оставил за собой и рад до усрачки. Но какого, спрашивается, Кашин за ним поперся? Додушить на больничной кушетке?       Мы поднимаемся на этаж выше, проходим по коридору.       Бубенцов, увидев автомат с чипсами и шоколадками, шурует туда, похлопывая себя по карманам и, как ни странно, даже находя помятую сотку.       Я останавливаюсь у приоткрытой двери с наклейкой в виде большого красного креста на белом фоне.       Медсестры в кабинете не видно.       На кушетке у окна сидит, ссутулившись, красный, потный и разболтанный двумя парами физры Пряник, пощипывая окровавленную ватку, торчащую из носа. Видок у него тот еще. Каштановые волосы всклокочены. Нос распух, но, кажется… не сломанный, сложно пока понять. Может, через час у него две здоровые сливы на месте глаз нальются.       Но потрепанность Пряника меня не трогает.       Кое-что другое заставляет замереть, так и не толкнув приоткрытую дверь.       Кашин, устроившийся рядом с ним на кушетке, меня замереть заставляет. Он пакет со льдом пытается медленно, будто сомневаясь в правильности затеи, протянуть к лицу Пряника и прижать к переносице, за что тут же получает хлопок по руке. Прянику только пошипеть не хватает для полноты образа. Дикий, ощетинившийся сразу, как словивший бешенство скунс.       — Больно? — спрашивает Кашин сквозь зубы, бестолково сжимая пакет и гоняя из угла в угол воду от подтаявшего льда. Глазами карими почти виновато, несмотря на агрессивный тон, на Пряника палит из-под черной челки. Раскаивается, что ли? Испугался, что на этот раз не тупо синяк, а целый перелом?       — А сам, блядь, как думаешь? — гнусавит Пряник, шумно шмыгает, и его лицо корежит от хорошо читаемой брезгливости. Наверное, сглатывает случайно кровь из носа. Пряник зыркает на Кашина исподлобья. — Ты мне по лицу мячом влупил, уебок.       — Сам нарвался, — огрызается Кашин.       — Так свалишь, может? — предлагает Пряник ему в тон. — И без тебя хреново.       Кашин странно дергает углом губ.       Будто судорога лицо схватила.       Молчит несколько секунд, уставившись на свои кроссовки для физры.       А потом говорит в грянувшей тишине то, от чего и Пряник, и я из тени коридора из-за приоткрытой двери пялимся на него, будто он рог отрастил посреди лба:       — Прости, ок? Перегнул.       Это что-то новенькое.       — Не прощу, — от ступора опомнившись, округлив на Кашина глаза и даже шарахнувшись от него по кушетке, проговаривает Пряник. И добавляет для верности коронное: — Нахуй иди.       — Как знаешь.       Кашин вскакивает с кушетки и бросает пакет со льдом Прянику на колени.       Я вовремя отступаю, чтобы не получить дверью по носу.       А то, глядишь, Кашин и ко мне полезет со льдом и извинениями, произнесенными с придыханием, будто принесенными в жертву.       Кашин вылетает в коридор, с грохотом захлопывая дверь, и тут же натыкается на меня взглядом.       Молча смотрим друг на друга.       Щеки Кашина розовеют двумя неровными пятнами, рот беспомощно приоткрывается.       Думает, как много я услышал?       Да бля, достаточно.       Чувствую, что если скажу сейчас что-то, что угодно буквально, то получу в морду без лишних сантиментов. Жду, пока Кашин, через рот продышавшись, его не захлопнет, не сожмет кулаки и молча не пронесется мимо, чтобы скрыться на лестнице.       Типа разошлись.       Типа никто ничего не видел.       Я про Кашина давно догадывался. Не думал особо, но что-то такое временами ловил в тоннах словесного мусора из его рта по теме, в том хотя бы, что от его внимания не ускользает ниче, что голубого оттенка. Это не для обсуждений и доверительного трепа на заднем дворе универа. Закрытая, заброшенная территория, куда я не суюсь.       Оно ни Кашину, ни мне не надо.       Для него это зашквар, для меня — тоже.       Для него это потеря лица, для меня — потеря братана.       Я думал уже, что в случае чего, если в Кашинской башке что-то сдвинется по фазе, если настолько уж припрет, что невмоготу станет терпеть, то я отвернусь и вид сделаю, что не заметил. Прощу ему один изъян. В целом-то он нормальный чувак. Прощу, если глаз положит на какого-нибудь пидора с подворотами из тех, фамилии кого я никак не запомню. Прощу, если будет со своим изъяном наедине, молча и где-то в темноте подальше от меня.       Но ему же на Прянике глазурью намазано.       Кашин же легких путей не ищет.       И это — слишком.       Это меня ставит в какое-то ебанутое положение.       Я про Пряника в универе никому не рассказывал, он для меня перестал существовать, когда мы оба за школьные ворота вышли. Нахер надо было палкой тыкать в сгнившую мусорную кучу из прошлого? Думал, к нему и так никто на расстояние вытянутой руки не сунется по доброй воле. А Кашин вот решил отпробовать первоклассного дерьма.       И не скажешь ему теперь «Братан, не надо».       Если я заговорю с Кашиным о его изъяне, это будет уже не просто «закрыть глаза и прикинуться, что не существует». Это сделает все реальным, обсуждаемым, в порядке как будто бы вещей.       Не получится.       Не прокатит.       Безвыходная хуйня.       В следующий раз мы заговариваем с Кашиным на матане. Обсуждаем вписку Катиного знакомого с машстроя, на которой ей позарез нужно оказаться в пятницу, а потому там нужно присутствовать и мне. И Кашину тоже жесть как интересно, он же городской и на общажных пьянках редко бывает.       Говорим как ни в чем не бывало.       Кашин снова нормальный, будто не было коридора и двери с красным крестом. Ржет, с Бубенцовым ставки делает, как много телочек с менеджмента на вписку придут.       А я из головы теперь выпустить не могу.       Не могу перестать палить в затылок Пряника, сидящего в гордом одиночестве за три парты впереди.       Умудряется же.       Продолжает портить все.       Не своими руками, так своим присутствием.       Покручиваю между пальцев тяжелую «зиппо» с гравировкой, рассматривая желтый драконий глаз на корпусе.       Мысль за мысль цепляется.       А может?..       Может, мне не настолько похуй?       Может, там еще осталось искр достаточно, чтобы что-то подпалить?       После пары иду в туалет.       Отливаю, толкаю дверь кабинки — а он тут как тут.       Стоит напротив, уставив на меня угрюмый взгляд.       Нос опухший и красный, но уже точно без перелома обошлось.       Оглядываюсь, убеждаясь, что все кабинки открыты и мы в туалете вдвоем. Я и Пряник, молча стоящий напротив. Вроде и пройти не мешает, но по мою же душу явился.       И молчит, как в рот воды набрав.       Ждет все равно, хотя это надо ему, что я сам заговорю. Скажу ему первое слово за два месяца. Подтвержу, что вижу его, что он существует.       Не, Пряник.       По твоим правилам мы уже наигрались.       Хватит.       Я прохожу мимо и мою руки в раковине. Не слежу за его перемещениями в зеркале, но чувствую, что дышит в спину. Слышу шаркающие шаги, когда выхожу из туалета и бреду по полупустому коридору в сторону лестниц.       Поднимаюсь на пролет выше, а он идет за мной.       Поднимаюсь до самого конца, под дверь на крышу, опечатанную еще в прошлом веке. Разворачиваюсь и сажусь на лестнице, расставив ноги и уперев локти в колени.       Пряник останавливается на несколько ступенек ниже, не решаясь приблизиться.       И смотрит.       Следит неотрывно, как моя рука ныряет в карман толстовки и достает зажигалку. Твое? Потерял? Вслух скажи, Пряня.       Я откидываю крышку, пощелкиваю колесиком, зажигая тонкий язычок пламени. С щелчком, эхом отражающимся по пустой лестнице, захлопываю крышку обратно, гася огонь. Повторяю. Три раза повторяю, никуда не спеша.       И тут нервы Пряника сдают.       — Вернуть не хочешь?       Твою мать, ну сколько возмущения в тоне.       Будто я мудила, загубивший лучшие годы его жизни, хотя в представлении Пряника, наверное, так оно и есть.       Ну че, ты не первый.       В очереди за моей мамкой.       Еще щелчок.       Огонь вспыхивает и потухает под крышкой, которую подталкиваю пальцем.       — Что тебе… — начинает Пряник, не спуская глаз с «зиппо», и я таки пробую:       — Шаг назад.       — Чег…       — Шаг. Назад, — повторяю раздельно.       Пряник мнется, но еще один щелчок крышкой, и он отступает ступенькой ниже.       — Шаг влево, — говорю тут же.       Пряник теряется.       Видно, что разрывается между непониманием, удивлением и желанием набычить на меня.       Щелчок.       Я никуда не спешу.       Пряник хмурит густые брови и делает шаг в указанную сторону.       Забавно.       Насколько далеко это зайдет?       — Повернись вокруг себя.       — А ты не…       Щелчок. Второй, третий.       Я никуда не спешу, Прянь, и в эту хуйню могу играть до бесконечности, пока что-то внутри подергивает и мешает забить.       Потому что забавно. Может, хочу понять, что ты тогда чувствовал. Тебе же вставляло рулить каждым моим шагом. И не говори, что дело было только в твоем поступлении.       Тебе нравилось.       А если понравится мне?       Щелчок.       Пряник, стиснув челюсти и шмыгнув подбитым носом, неуклюже вытаптывая по ступеньке, делает полный оборот вокруг себя.       Ого.       Как нам нужна эта зажигалка.       Ее, наверное, кто-то важный подарил. Может, Пряник тоже все-таки из этих? Может, подгон его бывшего ебыря?       Щелчок.       Пряника колотит.       Так и вижу, как в его голове электричками рассекают гневные мысли. «Я уже сделал, как ты сказал, что еще?»       Маловато.       Чтобы вот так вернуть зажигалку — маловато.       Но и интереса гонять его по лестнице туда-сюда нет никакого.       Реагирует забавно.       С этим, наверное, что-то сделать можно. Но я в этом плане до безумного гения Пряника еще не дорос. Он бы наверняка придумал с лету, чего бы такого от меня потребовать.       — Лучше старайся, — говорю, убирая зажигалку в карман.       Пряник молча провожает меня взглядом, когда поднимаюсь на ноги и прохожу мимо, оставив себе вопрос для размышлений.       На этот раз он тенью за мной не следует.