А если я с тобой

      Всю ночь на улице льет как из ведра и ревет ветер.       То ли параши такой погодной еще не было, то ли отопление раньше лучше работало, но наше окно откровенно сифонит где-то в районе подоконника. Я это первым выясняю, потому что Мамушкин, пацан с машстроя, с которым мы делим комнату, спит за шкафом, а я свою кровать в начале учебного года придвинул вплотную к письменному столу у окна, чтобы по утрам не включать лампу, если приспичит почитать. У Мамушкина же в роду вурдалаки гребаные, он из норы за шкафом, даже к стенке отвернувшись, чувствует, если свет зажигается раньше будильника или после отбоя — и либо орать начинает, если в хуевом настроении или с похмелья, либо так приседать на уши своим ворчанием, что жить уже не хочется, не то что читать.       Так что мне выпадает честь первым отведать сквозняка.       Полчаса терплю, отвернувшись от окна, и кутаю голову в одеяло, но холодный сырой воздух, кажется, течет прямо по стенке и возвращается мне в лицо.       Нос ледяной. Пальцы, которыми сжимаю концы одеяла, задубели и не гнутся.       Психанув спустя час бесплодных попыток уснуть, я сползаю с кровати за шерстяными носками, чтобы лечь потом головой в другую сторону.       — Чего гремишь? — спрашивает Мамушкин хриплым, сонным голосом из-за шкафа.       — Холодно. Носки ищу.       — Ваще труба, — соглашается Мамушкин, нехотя садясь в кровати.       Мы с ним вместе шарим по комнате и сумкам в поисках черновиков, комкаем их и затыкаем под подоконник. Свистеть в комнате перестает, но от холода временные меры не спасают: снаружи батарея, если по ней рукой провести, холодная, а внутри, если пощупать и подержаться, еле теплая.       Ложусь, проклиная на чем свет стоит ноябрь и хуевый ремонт, ногами к окну, натянув сразу две пары носков и укрывшись под одеялом зимним пуховиком.       И все равно утром просыпаюсь разбитым с первыми симптомами простуды.       Заебись!       Нос только-только на третий день после встречи с мячом Кашина перестал напоминать переваренный пельмень, а его тут же забивает соплями. Башка тяжелая, в теле бродит неприятная слабость.       Чувствую, что развалюсь, если вылезу из-под пуховика и одеяла в утренний дубак, но приходится себя отодрать от кровати и начать собираться на пары, превозмогая ломоту в конечностях и озноб.       Пока есть немного времени, на кухне завариваю бурду от простуды и иду скандалить с комендантом.       Оры и требования починить все немедленно и продуть как следует батареи меня удовлетворяют исключительно морально.       Состояние-то все равно фиговое и грозит ухудшиться в течение дня.       Ненавижу заболевать посреди учебы.       Потому что не написать самостоятельную по программированию означает обречь себя на задания в качестве отработки, и варианта отлежаться под одеялом у меня нет.       Мамушкин обещает с серьезным рылом, что проконтролирует рабочих, которых пришлет комендант, но я-то знаю, что мой ушлый сосед просто придумал повод на пары не ходить и сто пудов будет валяться за шкафом и тупить в соцсетях. Что он там проконтролирует? Лайки?       Сука, все, главное, так вовремя.       Подбитый нос, сквозняк в комнате.       Еще и «зиппо», оставшаяся со вторника в лапах у непонятно чего ждущего Дымова, о которой вспоминаю, прикуривая у учебного корпуса перед началом занятий обыкновенной пластиковой зажигалкой.       И курить противно с забитым носом, и без сигарет совсем тошно.       А Дымов-то сплоховал.       Во вторник на пустой лестнице со своими командами.       Прощупывал, насколько мне важна зажигалка. Я, конечно, растерялся, но с удовольствием продемонстрировал во всей красе, что очень. За целую неделю, которая у него была в распоряжении, Дым так и не додумался, чего ему от меня надо. Понятно же, что от балды потребовал первую пришедшую на ум херню. Шаг назад, шаг влево, оборот вокруг себя.       Одновременно поебывать Лукину и вынашивать план мести у Цезаря не получилось: думать мы можем либо головой, либо головкой, третьего не дано.       Оно и хорошо.       Детский лепет.       Дым может с тем же успехом потребовать, скажем, сумку ему таскать до конца семестра. Или стул протирать в столовке, прежде чем он на него задницу будет опускать.       И я бы, наверное, даже ему подыграл. Даже домашку ему согласился бы делать вместо Складчикова. И жижу в вейп заправлять.       Я бы его сам к такому плану еще во вторник подтолкнул, только действовать тут надо деликатнее, аккуратнее и без палева: Дым уже в курсе, на что я способен, и если прочухает вдруг, что в его игру мы играем по моим правилам, проблем я не оберусь. Голодного волка лучше костью не дразнить.       Так что надеюсь, светлая мысль сама прорастет у него в голове.       Пусть он меня чем-нибудь в таком духе «унизит», реализует накопившуюся ненависть и отвалит, когда наскучит. Закроем его гештальт с обидой за одиннадцатый класс и избавим меня от нервозности по этому поводу.       А насчет «зиппо» я отныне спокоен.       Дым ее не толкнет кому-то левому.       Пока она ему нужна, пока он думает, что в ней есть смысл и возможность на меня надавить, зажигалка будет лежать в его кармане. А уж после я придумаю, как ее вернуть.       Будем считать, «зиппо» у Дыма на временном хранении.       От этих мыслей тянет довольно замурчать.       Даже сигарета под насморк не кажется противной, и ощущение, что перестает надсадно пульсировать в голове.       — Самостоялка скоро начнется.       Вот она, другая головная боль, с которой не знаю даже, что теперь делать.       Оглядываюсь, пепел стряхнув под ноги, на Кашина, который появляется со стороны бокового входа на территорию, где находится автобусная остановка. А раз рядом никого нет и все давно уже в учебном корпусе, он решает остановиться и перекинуться парой слов со мной. Типа пока никто не видит, это не так позорно.       И если с Дымовым ясно, что им движет, то что в голове под черной шапкой кудрей, я понять никак не могу.       — И? — я выгибаю бровь, глядя на него снизу вверх.       — Внутрь не собираешься? — следует светский вопрос под кривую улыбочку.       С намеком на вшивую нейтральность, которая в обычных обстоятельствах быстро у Кашина сменяется на агрессивное «Э, чо каво». Когда Дым с Бубой на фоне маячат.       — Неа.       Тушу сигарету о край покосившейся урны, выкидываю бычок и достаю новую сигарету. Мне нечего делать в аудитории за десять минут до начала занятия, я ни с кем здесь не общаюсь, не дружу и не собираюсь. В группе либо быдло галерочное вроде Дыма и его компании, либо зашуганные ботаны вроде Складчикова, либо мажоры типа Яшина, либо просто неприятные мне личности. Куда ни плюнь, все какие-то позорники.       Кашин, посмотрев на то, как я пламя зажигалки рукой прикрываю от ветра, к сигарете поднося, вдруг вытягивает из кармана свою пачку.       Блядь, ну вот только не это.       Он закуривает.       Зашибись.       Чувствую себя максимально глупо.       И вторая сигарета, взятая в рот из упрямства, сама по себе воняет перебором, учитывая подступы болезни. И уйти теперь значит бестолково капитулировать.       Как будто мне страшно. Как будто я Кашина боюсь.       Но как же бесит с ним рядом стоять и курить, типа вдвоем, типа как приятели, хотя один другому, смею напомнить, рожу мячом расквасил три дня назад. Совесть его, что ли, мучает? Раньше ничего не жало пиздить и доебываться по любому поводу, а тут вдруг Кашин заделался если не при всех, то наедине, таким тихим, шелковым, что… реально, блядь, пугает.       Ему там никто мячом по башке за меня не отомстил случайно, пока я не видел?       От нечего делать и потому, что Кашин молча курит и смотрит на аккуратно подстриженные мелкие елки рядком вдоль крыльца, я его исподволь разглядываю.       Шмот добротный. Никаких спортивок растянутых или линялых джинсов и курток, в которых три поколения Дымовых жило и померло. Новые джинсы, явно купленные в этом сезоне, зеленая кофта без катышков под приличного вида черной курткой нараспашку.       Кашин на платном направлении.       Пострижен тоже не как баран: кудри легко загубить уебанской стрижкой, а у этого нечто отдаленно модное на голове, с выбритыми висками и черной шапкой подлиннее сверху.       Вроде Кашин и не совсем тупица, если судить по промежуточным тестам, но по нему же читается сразу: деньги в семье есть, и на образование родне, или кто там за него башляет, не плевать.       Странно. И вдвойне раздражает, как при таких благодатных вводных он умудрился в себе такое быдло вырастить.       Я докуриваю сигарету, выбрасываю бычок и поднимаюсь по ступеням крыльца в учебный корпус.       Кашин меня не останавливает, ни слова в спину не бросает и даже, в чем убеждаюсь, обернувшись от входной двери, вслед не смотрит. Продолжает елки изучать и мять фильтр почти дотлевшей сигареты между пальцев.       Реально покурить со мной остановился?       Ебанутый, что сказать.       Но хорошо бы выяснить, что ему надо.       Не вывожу неизвестности.       На больную голову — тем более.       Знобить меня не перестает, поэтому куртку, попросив у препода разрешение на пороге аудитории, я оставляю на плечах.       Сажусь за свой привычный комп в середине аудитории. Не успеваю разложить у клавиатуры бумажные платки, пшикалку от насморка и пастилки для горла на всякий пожарный, как на спинку соседнего стула падает ремень потертой сумки.       Интересно.       Немного несвоевременно, учитывая самостоялку и разбитое состояние, но все равно интересно.       Дымов садится за соседний комп и открывает редактор кода. И чего это мы не на галерке, как обычно?       По случаю ли его внезапного вторжения в мое пространство или потому, что его дружка лощеного только что встретил на улице, я за внешний вид Дымова цепляюсь сильнее.       Выглядит помятым.       Выглядит только вылезшим из кровати, причем из кровати Лукиной, где и заработал столько царапин и свежих красных засосов, заметных на шее под горловиной толстовки, которую таскает со вторника, что больно смотреть.       Дымов успешно делает вид, что меня не существует.       Типичный Дымов.       Открывает личный кабинет на универском сайте и прикрепленный файл с заданием.       Я тоже залезаю в редактор и задание и включаю запись экрана.       В аудиторию с опозданием на расслабоне вплывает Кашин.       Еле взгляд успеваю уткнуть в монитор, потому что он, преподу что-то втирая про интервалы автобусов, в мою сторону палит. В нашу с Дымовым, вернее. Уж не знаю, о чем себе там Кашин думает, но он, получив позволение, уматывает в дальний конец аудитории, а у меня нет времени размышлять о постороннем.       Задание, конечно, легкое. По крайней мере, для тех, кто достаточно уверенно кодил еще до универа, а не занимался тупым натаскиванием перед ЕГЭ. Препод нас в хвост и в гриву гоняет по си шарпу. Написать программу для манипуляций со строками для меня не проблема, сделал бы за половину отведенного времени. Только вот прогружаюсь я медленнее, потому что из носа постоянно течет, заставляя хватать салфетку за салфеткой, а глаза слезятся и начинают побаливать за компанию с головой.       В тишине аудитории под тихий шелест клавиш и щелчки мышек мое шмыганье звучит как басы древних колонок на школьной дискотеке.       Стараюсь не отвлекаться и не напрягать других, сосредоточиться на задаче и не налажать нигде в программе перед ее проверкой.       Но лютые взгляды раздраженного Шишкина, когда в очередной раз пытаюсь осторожно сморкнуться в салфетку, прожигают во мне сквозные дыры.       Дымову по соседству, как ни странно, на звуки моей больной жизнедеятельности фиолетово, будто он ничего не слышит. Его левая рука, которая в поле зрения то пощелкивает по клавишам, то двигает мышь, не дергается напряженно и не грозит накинуть провод мне на шею.       Я все-таки отвлекаюсь, повернув голову чуть сильнее и засмотревшись на него, растекшегося по столу перед монитором и устроившего подбородок на сгибе локтя.       Из-под надвинутого на голову капюшона толстовки торчат светлые волосы, белый свет открытого редактора скользит по его расслабленному, безразличному лицу и бликует на прозрачно-серой радужке глаз, уставленных на экран.       Кодит одной рукой. Как будто… лень.       Как будто набирает бессмысленный набор символов, но чуть более пристальный взгляд в его монитор подсказывает, что это не так. Конкретно сейчас пишет преобразование строки в верхний регистр и ее вывод.       Помню я, как Дымов занимался в школе.       В классе информатики решетки были на окнах, решетка была установлена и на входе помимо стандартной двери. Информатичка перед уходом все запирала на ключ и не доверяла его даже охраннику — конечно, сама же головой отвечала за технику.       А Дымову доверяла.       Он за ней с этой целью таскался весь сентябрь в одиннадцатом. Умолял, дергал для нее цветы со школьных клумб, пока еще не скопытились с первыми морозами, откуда-то доставал коробки конфет. Чуть ли не на коленях ползал.       Дымов — и на коленях.       Даже информатичка растаяла.       Потому что сдалась и стала оставлять ему ключ. Она уходила часов в шесть, а школа до девяти была открыта под вечерние спортивные и творческие секции для малышни. На эти три часа Дымов был предоставлен сам себе в кабинете информатики. Когда охранник совершал дежурный обход, Дымов выключал все, запирал класс на решетку и дверь и относил ключ к дому информатички в частном секторе, где опускал его в почтовый ящик. Знаю, потому что ходил за ним пару раз этим маршрутом.       У него не было своего домашнего компа. В противном случае он не трясся бы так за возможность остаться после школы и заниматься на рухляди, которая откровенно дышала на ладан.       Для него это была единственная возможность адекватно готовиться.       А я убивал и ее.       Частенько это был электрощиток на втором этаже.       В школу зайти для сына Пряниковой не было проблемы. Мать что-то опять забыла в кабинете и просила заскочить. Мало ли? Я поднимался на второй и лез в щиток. Несколько подписанных рычажков, и электричество моментально вырубалось в нужном мне конце коридора.       Так просто.       Так тупо и просто.       Я тут же возвращал все на место.       Несколько секунд — и час или два убитой Дымовской работы, которую иногда успевал сохранить, а иногда ему не везло.       Дело, было, пожалуй, не в самих результатах его подготовки. Дело было в том, что спустя три месяца упорной игры в случайности он постоянно был на нервяке. Ебанет или нет? Вырубится ли электричество снова? Как много он успеет сделать — и сможет ли закончить и проверить код сегодня, когда еще сможет оценить по свежим следам, где сделал ошибку?       Впоследствии он узнал, кто был его полтергейстом.       Уже после того, как информатичка запретила ему оставаться в классе наедине с собой и усиленной подготовкой.       И может, он нашел другой способ учиться.       Скорее всего он его нашел.       Ведь он сидит здесь.       Я возвращаюсь к своему заданию, от души высморкав в платок сопли и какую-то неосязаемую горечь. Дописываю программу из основного блока, проверяю и расслабляюсь — все как надо, как по методичке.       Комментарии написаны, можно переходить к дополнительным пунктам и заработать еще несколько баллов, которые мне пригодятся на зачете зимой.       Но именно в этот момент препод решает, что ему с нами скучно.       — Работаем, — говорит он, захлопнув крышку ноутбука, и, сунув его под мышку, пиздует восвояси, толкнув дверь.       С его уходом ничего кардинально не меняется.       Только Кашин где-то позади стонет, что заебался, а Юдина с Яблочкиной громким шепотом обсуждают минуты полторы, какой «программист секси в этой рубашке». Мои глаза закатываются назад так глубоко, как могут, учитывая, что мне ими двигать больно. Надо будет еще дряни от простуды выпить. В идеале — на все выходные закопаться под одеяло и не вылезать наружу. И в интересах Мамушкина, чтобы он проконтролировал в мое отсутствие работоспособность ебучих батарей и починку подоконника.       Все быстро возвращаются к своим заданиям.       Все равно мы выполняем самостоялки под запись своих экранов и процесса работы. Не знаю, реально ли преподу настолько делать нефиг, что он это потом отсматривает, но выборочно, наверное, все же изучает файлы. Мессенджеры и социальную парашу не откроешь, как и лишние вкладки, процессы никакие не запустишь.       Но препод выходит из аудитории.       А Дымов, потянувшись, тотчас выпрямляется и отодвигает клавиатуру.       Он уже закончил?       Не похоже что-то.       Первым он никогда не заканчивает, а Шишкин, который у нас вундеркинд, способный накодить с закрытыми глазами, еще не поднимался со стула.       — Меняемся местами, — говорит Дымов тихо, когда Юдина и Яблочкина решают, что рубашка программиста достойна еще минуты бурного обсуждения.       Я смотрю на Дымова, подтупливая своей плывущей башкой, пока в его руке не показывается моя «зиппо».       У меня аж откладывает уши.       Чувствую, что готов воспарить от вида драконьего глаза на корпусе.       Или расплыться в улыбке, которую нельзя — вот вообще нельзя — ему сейчас показывать.       А мы все-таки дошли до этой мысли.       Молодец, Дымов.       Не так много времени прошло, а ты сам сделал нужный шаг.       Только вот мне нужно помяться для приличия.       Сам понимаешь, беспалевность.       — Зачем? — спрашиваю, приложив салфетку к носу, и не двигаюсь с места.       — Сделаешь мне допы, — отвечает Дымов и снова с намеком показывает зажигалку, откидывая крышку.       Когда он делает это, меня корежит.       «Зиппо» с гарантией качества, и я читал, что служить она может нескольким поколениям, но ничто в этом мире не вечно. А у меня ощущение, что такими темпами и с таким упорством Дымов таки дощелкает крышку то заложенное производителем количество раз, после которого она нахер отвалится.       Лицо кривлю почти искренне.       Сползаю со стула, мы меняемся местами.       Не хочу оборачиваться и проверять, заметил ли рокировку Кашин.       Я смотрю на Дымовский код.       Сохранил.       И уже прикрепил в личном кабинете.       Не доверяет мне.       Оно и естественно.       Принимаюсь добавлять в открытую программу проверку, содержит ли строка только буквы английского алфавита. И замечаю вдруг, онемев, что Дымов… тоже что-то делает в моем компе, щелкая по клавишам уже обеими руками и не растекаясь по столу. Блядь. Я так обрадовался, что он разыграл карту требований за возврат зажигалки, что не подумал, что подпускаю его к коду, который проверил сам, но не отправил на проверку преподу.       Хорошо хотя бы, у меня есть запись монитора.       И надеюсь, Дымову не упадет в голову портить основную программу.       До конца самостоялки мы занимаемся молча.       Гадаю, дважды проверяя программу перед тем, как ее запустить, что мне такого настрочил Дымов в открытом редакторе?       Он уже сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит в потолок.       Интересное там, что ли, всегда показывают?       Что он туда пялится вечно?       Не в телефон.       Не вокруг.       Над собой.       В никуда.       — Я все, — говорю негромко, привлекая его внимание.       Дымов, моргнув, переводит взгляд на монитор своего компа.       Ближе тянется, опираясь локтем о спинку стула позади меня, и я не дышу практически. Его слишком много становится в моем личном пространстве.       И почему-то возникает дурацкая мысль, что, не будь у меня насморка, я бы узнал, как от него сейчас пахнет.       — Сохраняй и отправляй, — говорит Дымов, посмотрев в экран и отстранившись.       Едва я успеваю сделать, как велели, за дверью аудитории раздается звук приближающихся шагов, и мы с Дымовым снова быстро меняемся местами.       Он кажется задумчивым. А еще — немного… разочарованным.       Как будто что-то для себя проверял между делом и пришел к выводу, что оно ему не вставляет. Вот бы залезть разок в его голову. Что бы я там нашел? Какие ответы?       Дымов заканчивает запись экрана.       Встает одновременно с Шишкиным и идет, схватив свою сумку, к выходу.       Смотрю на допы, которые Дымов успел настрочить, пока я занимался его работой.       Тянусь к мыши под скачок сложно объяснимого волнения, собираюсь потестить код…       Но вовремя замечаю, что среди прочих адекватно выглядящих команд функция Text.Replace предлагает заменить все пробелы на SuckMyDick.       Что же, Дымов.       Не пугай так больше.       Я чуть не подумал, что ты доделал за меня самостоялку.