А если я с тобой

      Учебный день тянется, как ебучий кошмар.       К лекции по матану стекаются остатки нашей группы, параллельная и еще три с других направлений, забивая потоковую аудиторию до верхних рядов.       Прихожу под самое начало пары, когда Дарья Матановна, очки нацепив, уже бодается с настройками электронной доски, с загруженным видом потыкивая в нее стилусом. Расчудесное чудо, которое установили недавно в три самые большие аудитории. До Залупы такое никогда не доберется. После полного освоения Марса если только.       Появляюсь на пороге секунда в секунду с началом, лишь бы случайно с ним в проходе не пересечься.       Первые ряды заняты, поэтому я поднимаюсь за спиной шагающего впереди Шишкина и проскальзываю вместе с ним куда-то в середину. По-тихому, не показываясь лишний раз, не отсвечивая.       Начало растягивается минут на десять.       Дарья Матановна просит помочь с доской, и наш бравый староста чуть перчатку не кидает и не зовет на дуэль пацана из первых рядов, с которым они одновременно откликаются на призыв. Потом Матановна всех тысячу лет успокаивает от галдежа и лично устраивает перекличку вместо того, чтобы тупо пустить списки по рядам.       Когда она начинает по делу вещать, от моей мотивации слушать и внимать не остается уже нихуя.       Ненавижу потоковые лекции.       Слишком много людей.       Вокруг еще шумно так. Кто-то болтает в нашем ряду, не шепотом даже, а вполголоса обсуждая серики, Шишкин дергается, ерзает и бормочет под нос про ушлепков, которые мешают учиться. Кто-то выходит постоянно позади нашего ряда в боковые двери в туалет или по телефону поболтать. Куртки поскрипывают и вжикают молнии, потому что в больших аудиториях вечно какие-то накладки с отоплением.       Башка идет кругом.       И я знаю, что Дарья Матановна скинет потом полную запись с электронной доски на почту группы, но пойму ли я что-то без ее объяснений, большой вопрос.       А слушать не могу.       И дело не в назойливом фоновом шуме.       Дело в телефоне, который я держу под столешницей, зажав левой рукой, пока правой что-то еще пытаюсь писать.       Дело в фотографии, которая там, если пароль ввести, разблокировав экран, вновь окажется перед глазами.       Хотя она на сетчатке, кажется, отпечаталась вплоть до последнего пикселя.       Я пялился на нее всю пару БЖД.       И после, в туалете, заперевшись в дальней кабинке.       Я эту фотку вижу, даже когда на нее не смотрю.       Вижу выражение своего лица и дурацкую улыбку. Каждый его светлый вихор, растрепанные, чуть более длинные, чем сейчас, волосы. Его руки поперек моего живота.       Хуже того — я все это помню.       Загнувшийся воротник моей рубашки, над которым к шее прижались его холодные после воды из-под крана губы. Мурашки по коже. Как его подбородок впивался мне в плечо. Его неровное дыхание и тихий вопрос: «Так тупо, да?» — и свое сдавленное «Угу».       Он оставил наше единственное совместное фото.       И перестать думать об этом я не в состоянии.       В другой жизни.       До того, как закончилась история с гонкой за место под солнцем, до того, как я перестал искать способы оставить Дымова позади любой ценой, я бы ни за что не совершил фатальной глупости, не дал бы ему сохранить хоть какие-то свидетельства. Но это случилось после… Я позволил Дыму снять нас в зеркале на его телефон. Тогда ведь не имело значения, у кого останется кадр.       Тогда я не считал его компроматом.       Дыхание спирает где-то посреди глотки.       Мне катастрофически не хватает воздуха.       Сначала Дым оставил фотку, потому что хотел.       А после?       После взятого с меня обещания под угрозой расправы никогда не вспоминать и не заговаривать даже с самим собой в голове о том, что произошло между нами.       Оставил на тот случай, если понадобится на меня надавить?..       Перебить мою карту припрятанным в рукаве тузом?       Как сегодня утром на БЖД, когда я попытался… Блядь, да не стал бы я на серьезных щах притягивать его за вымогательство бабок и выносить инфу за пределы нашего диалога. Только взять под контроль хотя бы часть творящегося, ускользающего от меня кошмара. Да, думал, конечно, скринов наделать, но для него. Чтобы не расслаблялся. Не считал, что пойду у него на поводу.       Просто чтобы не дать зажать себя поглубже в угол, если ступит и поддастся на провокацию, но в итоге я ступил сам.       Потому что он меня напугал, сука.       Потому что резьбу ему вчера сорвало конкретно.       Я не хочу думать об этом, но все равно окунаюсь невольно в сотый раз за утро туда, в темноту лестничной клетки, и мне становится дико душно в куртке посреди переполненной аудитории. Кажется, я все еще чувствую, как его твердые губы давят на мои. Чувствую его язык у себя во рту, остроту ментоловой пасты и покалывание в затылке, волосы на котором он сгреб в кулак.       Грубое требование поцелуя.       Его пальцы на моей шее, мягкие укусы.       Мою попытку ответить, хоть что-то сделать по-своему, показать, будто он ситуацией не владеет, хотя на деле не владел ни ситуацией, ни собой из нас двоих только я.       И ведь Дымова это отрезвило сразу. Куда быстрее, чем когда я вырывался и драл его ногтями.       Все еще слышу звук его быстрых тяжелых шагов вниз по лестнице под частые удары сердца и скрип куртки о стену, по которой я сполз на пол.       Вижу фотографию, на которой есть я, в его телефоне.       «Может, так вот хочу».       «Совсем не скучаешь?»       Жжет в солнечном сплетении, расползается напряжением по груди и плечам, поддушивает не хуже его железной хватки.       Не вяжется. Не бьется.       Он будто не он, когда играет вот так. Когда делает то, чего никогда бы не сделал Ваня, не случись с ним меня.       Как же, нахуй, больно тянет в груди.       Просто невыносимо.       Ну и что со мной такое?       В честь чего?       — Ты куда? — сощурившись, спрашивает Шишкин, заметив, что я в беспорядке сбрасываю вещи в открытую сумку.       Вот кому надо было в старосты подаваться.       Наш тоже идейный, но ему явно не хватает напористости, безумия и угрожающего гонора.       Шишкин бы, дай ему кто править бал, точно бы хватал всех пытающихся сбежать за шкирняк на выходе из аудитории и вталкивал бы обратно. Лично бы ходил домашку проверял перед началом пар и, наверное, показательно порол бы по пятеро одногруппников с конца по результатам промежуточных тестов.       Хорошо, что мы как-то быстро это прочухали в начале осени и в порыве невиданной солидарности проголосовали за действующего старосту.       Он у нас так.       Попыхтит, пальцем погрозит, но ничего не сделает.       Даже не сдаст, если попросить его об этом нормально.       — Голова трещит, — говорю, отползая ближе к краю скамейки и подгадывая момент, когда Дарья Матановна опять обернется к доске.       — У меня таблетка есть, — тут же заявляет Шишкин.       Если бы существовала волшебная таблетка от этой срани, а уж тем более достанься она тебе, я бы руки твои целовал, Шишкин.       — Кнутов! — шипит он разъяренно.       Матановна отворачивается, а я сигаю в проход и, проскочив несколько ступенек вверх, проскакиваю в боковую дверь.       Телефон вибрирует.       Минуту, пока спускаюсь и иду по направлению к выходу, чтобы покурить на улице, уговариваю себя разблокировать телефон и взглянуть.       Останавливаюсь у раздевалок, касаюсь экрана, чтобы прочесть сообщение в блоке уведомлений, не открывая — и не знаю даже, чего внутри накатывает больше, облегчения или раздражения.       Витя: ты куда?       Он вообще слушал лекцию или за мной следил?       Я уж надеялся, Кашин сегодня вообще пропустит учебный день, но, видимо, все-таки притащился и сел в верхних рядах вместе с Дымом. Его мне только не хватало сейчас для полного счастья.       Витя: курить? тоже хочу)       Я разворачиваюсь, не доходя до турникетов, и иду в ближайший туалет.       Не собираюсь торчать на улице вместе с Кашиным.       Мне не нужно.       Похуй на мысли недавние. О том, что он может мне где-нибудь пригодиться и что нефиг отказываться от того, что само в руки бежит. Меня и так колошматит от всей этой темы. Слишком ее много резко стало вокруг меня и внутри.       Ничего не отвечаю Кашину.       Заворачиваю в туалет, подхожу к окну, бросаю сумку на серый подоконник. Опираюсь о него руками, покачнувшись вперед, и врезаюсь лбом в холодное стекло, заклеенное матовой пленкой.       Успокоиться надо, собраться с мыслями.       Простоял бы так целую вечность, остужая горячую голову.       Слушая, как капли срываются с кончика плохо закрученного крана и шлепают об эмалированный край раковины и на половую плитку.       Но сквозь этот ненавязчивый звук вдруг пробивается другой.       Шаги в коридоре, которые неумолимо приближаются к моему временному укрытию.       До слуха доносится хлопок закрывшейся изнутри двери туалета.       Я напрягаюсь и молюсь про себя, чтобы какой-то незнакомый мне абсолютно чувак сейчас просто завернул в ближайшую кабинку и справил нужду.       Но это было бы поразительно хорошо для таких мудил, как я, да?       — Ого. Хвалю, Пряник. Аж один. Я уж думал, вы с Витьком зависаете, — говорит он лениво, почти отстраненно, подходя ко мне сзади. — Ливнули прям минута в минуту.       Чувствую спиной, что стоит на расстоянии меньше шага.       Дышу через раз, но не отрываю лоб от стекла.       Что тебе надо?       Что тебе…       Не вздрагиваю только потому, что ждал чего-то такого. Прикосновения, резкого вторжения в мое личное пространство, на которое, оказывается, ему больше не нужно ни приглашения, ни сделки с собственными сомнениями.       Но Дымов всего лишь что-то засовывает в карман моей расстегнутой куртки и тут же убирает руку.       — Что тебе надо? — спрашиваю, все-таки выпрямляя спину и отстраняясь от стекла. Смотрю четко перед собой, на матовую пленку. Стараюсь, чтобы голос не дал слабину.       Делать вид стараюсь, что меня не трогает.       Ни фотка. Ни вчерашний поцелуй.       Ни то, что он пошел за мной, чтобы убедиться.       И кажется, будто почти получается, не считая странной, надрывной хрипотцы.       — Ну хуй знает, — бросает Дымов. — Чтобы ты с Кашиным не терся.       Я имел в виду в целом.       Что ему вообще надо от меня? Извинений на коленях? Публичного раскаяния в грехах? Какой-нибудь позорной истории, которая бы окупила его страдания?       Чего?       Но я кручу его ответ и, не додумавшись, спрашиваю:       — Зачем?       — А я, — проговаривает Дымов вкрадчиво, вдруг наклоняясь к моему уху и почти касаясь его губами, что заставляет меня застыть, вцепившись в подоконник пальцами, — ревную, Прянь.       Ухо жжет его горячий смешок.       Зажмуриваюсь и тотчас распахиваю глаза.       Собраться бы с мыслями.       Не поддаваться ему.       Но сердце к горлу подскакивает от неожиданности.       — Это хотел услышать? — подъебывает, уловив, наверное, мою распрекрасную оторопь, Дымов, посмеиваясь, и отступает на шаг.       — И что мне за это будет? — сука, вот в курсе же, что нельзя играть с открытым огнем, что он невменяемый какой-то, блядь, после вчерашнего — и вообще.       Но оставить за ним преимущество давления и выкручивания яиц?       Нет. Ни за что.       Я так просто не прогнусь.       — За то, — поясняю раздраженно, не оборачиваясь, хотя тянет взглянуть в его лицо. Проверить, узнать, смогу ли я прочесть, о чем он думает, — что я тереться с Кашиным не буду?       — Прянь, ты попутал, — после недлинной паузы мягко, прямо как ребенку, указывает Дымов. — Не «что мне за это будет», а «чего мне за это не будет». — И оно всплывает. На этот раз вслух. Снова встает перед глазами, мешая сосредоточиться. — Фотку заценил?       — Допустим, — говорю, сглатывая сухость в горле. Сделав над собой кошмарное усилие, от которого аж в висках стреляет, я оборачиваюсь и смотрю на его растянувшиеся в улыбке губы. Поднимаю взгляд к холодным, бесстрастным глазам и чувствую какое-то ебанутое бессилие оттого, что ни черта не могу в них прочитать. — И?       — Будешь хорошим мальчиком, — говорит Дымов, дернув плечом и сунув руки в карманы джинсов под краем синей толстовки, — тогда фотка при мне останется.       — А если нет? — я выгибаю бровь. Мне нервы все перегрызает его расслабленность на грани с похуизмом. То, насколько его не парит.       Вчера… казалось совсем иначе.       Или я это себе придумал?       — Тогда скину в чат, — звучит заготовленный ответ. И в груди дергает от небрежности тона.       Дымов не моргает.       А у меня кожу покалывает от попытки выдержать его долгий, скребущий по моему лицу взгляд.       — В чат? — усмехаюсь криво, стараясь прощупать, блефует или нет. — Прям в общий?       — Ну, можно по личкам, — Дымов зеркалит мою усмешку. — Однохуйственно.       — И что, совсем не стремно тебе? — спрашиваю все тем же тоном, хотя внутренности пробирает холодом. Мне почему-то кажется, что он не шутит. Что он способен. Что ему настолько теперь плевать, что подумают люди, и настолько же не плевать — как это ударит по мне. Как меня катком размажет по всем универским чатам и общажным комнатам, куда новость расползется лесным пожаром. — Палиться вместе со мной?       — Неа.       Просто «Неа».       Просто усмешка, которая не спешит уходить с его губ.       — А че, проверить хочешь? — Дымов смотрит куда-то ниже моего лица, и я не сразу догадываюсь, что его внимание привлекают свежие синяки. У меня места живого нет на шее благодаря ему.       Утром я еще и засос обнаружил чуть выше ключицы.       — Да нет, не особо, — морщусь, поднимая выше воротник рубашки, торчащий над горловиной свитера. И на ум вслед за мыслью о случайно оставленном мне засосе приходит другое. — А девушка твоя переживет?       — Какая трогательная забота, — фыркает Дымов, но тень, на лице мелькнувшая, подсказывает, что я… куда-то попал. Не потопил, но ранил. Дышать становится тяжелее, будто воздух делается вязким и неприятным для осязания. Выходит, там все серьезно? Есть чувства, которыми размениваться ради игр со мной ему все-таки претит? — о моей девушке. Только вот я, Прянь, — Дымов прищуривается слегка, очень быстро собираясь для ответного выпада, — правду ей рассказать могу. Моя правда такая, знаешь… не гнилая. А твоя?       — А то, — проговариваю сквозь спазм в горле, подкипая по факту того, что не могу отвоевать себе уверенной позиции в разговоре, — ты не знаешь сам…       Дымов ничего не успевает сказать.       Или не хочет.       Он последнее слово за собой оставил — на этот раз я не вывожу.       Все равно нас прерывают: дверь открывается, и в туалет заходит чувак из параллельной группы.       — Давай глупостей там не делай, — советует Дымов.       Он выходит из туалета, подмигнув мне на прощание, что действует хуже плевка в лицо.       Сука!       Хочется заорать в захлопнувшуюся дверь.       И я бы заорал, глотку сорвав, если бы не чувак в кабинке, который нассыт мимо унитаза.       Меня колотит в буквальном смысле. Места себе не нахожу, сумку подбирая с подоконника и тут же швыряя обратно.       «С Кашиным не трись».       Да не очень-то и хотелось.       Но ты, Дымов, все делаешь, чтобы захотелось обратно.       Так ты и скинул фотку в общий чат, прямо побежал, дрожащими пальцами пароль вбивая.       Ага.       Не отмоешься же потом перед Лукиной.       Как она на тебя смотреть будет, не думал, а? Какие вопросы задавать? Скажешь, это тебя заставили на фотке мне шею лизать?       Сую руку в карман и нащупываю то, что мне Дымов подсунул.       Этим чем-то оказывается кулек моих проводных наушников.       Конфетку дал, чтобы я не психовал?       Так, подсластить дерьмовое послевкусие.       — Бесишь… — цежу тихо и с чувством.       Хватаю сумку, перекидываю ремень через плечо и выхожу из туалета.       Остаток пары трачу, наматывая круги по универу.       Нет ни малейшего желания возвращаться в аудиторию, где мне делать нечего: все равно пропустил больше половины, и вникнуть в оставшуюся часть уже не вариант.       Встречаю перерыв между парами на третьем этаже, отираясь возле деканата.       И на свою голову чуть не врезаюсь на полном ходу в куратора, который выходит в коридор с кипой бумажек в руках.       — Драсьте, — говорю, выдавливая кислую улыбку, и шагаю дальше, подумывая, что могу себе позволить сигарету наконец — Кашин-то сто пудово уже вернулся с улицы.       Мне же нельзя с ним тереться теперь, да?       Но куратор меня тормозит.       — Погоди-погоди, Кнутов.       Понеслась пизда по кочкам.       Мне сейчас не хватало какого-нибудь поручения. Чисто за то, что на глаза попался.       Но куратору удается меня удивить.       — Ты на каком инструменте играешь? — спрашивает он, заглядывая в свои бумажки.       Я сначала понять не могу, о чем идет речь.       Но, приглядываясь, в бумажках узнаю наши сентябрьские анкеты, которые мы заполняли на мероприятии в честь начала учебного года. Там были вопросы про увлечения, таланты, дополнительные умения и пожелания по социальной студенческой активности. Поля для развернутых ответов я оставил пустыми, а вот под вопросом, умею ли играть на музыкальных инструментах, поставил галку напротив «Да».       — Ну… на гитаре, — отвечаю, догадываясь, для чего это куратору.       Речь про новогодний концерт уже заходила на прошлой неделе.       Но тогда куратор просто забежал к нам перед впишкой и просил подумать в ближайшее время, кто готов впрячься и внести свою лепту в программу.       — Хорошо играешь? — уточняет куратор придирчиво.       — Давно не играл, — отвечаю честно, — но да, хорошо.       Когда он заговорил об этом на прошлой неделе, у меня и мысли в голове не возникло куда-то впрягаться.       Взаимодействовать с инициативными, в жопу ужаленными однокурсниками, составлять с ними сценарий, репетировать, а потом еще и на сцене выступать на потеху тем, кого сгонят в назначенный день в актовый зал для массовки. Никому же, по большому счету, все эти мероприятия не уперлись.       Но сейчас чувствую, что оно мне надо.       Вписаться куда-то.       Отвлечься, заняться тем, что мне нравится, но что у меня отняли однажды, потому что «не пригодится никак, только деньги переводить на твои эти занятия». Загрузить голову чем-то, что не носит фамилию Дымов.       — За-ме-ча-тель-но, — куратор чиркает что-то в маленьком блокнотике. — Участвовать будешь? Пробоваться? Ребят, на самом деле, немало, кто на гитаре.       — Буду.       — Я скину позже информацию, когда собираемся, — говорит куратор и, кивнув мне, идет дальше по коридору.       — Николай Васильич! — окликаю его.       Куратор оборачивается и вопросительно качает головой.       — Только у меня гитары своей нет, — признаюсь, напрягаясь, как бы это не стало препятствием.       — Ничего, — успокаивает куратор, — найдем тебе гитару, если конкурс пройдешь. Главное, чтобы играл хорошо. Покажешь ведь?       — Покажу.       Я улыбаюсь.       В первый раз за день, кажется, действительно искренне.