А если я с тобой

      — Ди Каприо, подъем! — на голову опускается и давит чужая подушка, причем от нее так пахнет потом и ядреным дезиком Мамушкина, что у меня глаза даже в закрытом состоянии моментально наливаются кровью и слезами. — Проспишь же! Ау!       — Сколько раз, — ору на него хриплым со сна голосом, вырываю подушку и швыряю не глядя в неизвестность, — просить не назыв…       — Давай резче, — отмахивается Мамушкин, невозмутимо отчаливая подальше от моей кровати.       Бродит по комнате, в которой горят все источники света разом, в одних трусах, и… собирает мою сумку. Учебники, тетради и распечатки, которые попадаются ему по пути, в беспорядке сует в открытую секцию.       Пиздец, даже мама меня так беспардонно не вытряхивала в школу.       Ей просто было без надобности: я сам вставал за полчаса до будильника, чтобы никто лишний раз ко мне не прикасался и не мешал настраиваться на грядущий ад.       Телефон, в который я спросонья тыкаю пальцами, подсказывает, что время перевалило за семь.       Если бы я не упахался в конце прошлой недели и на выходных, встал бы, повинуясь привычному биоритму, в шесть с небольшим.       Пожалуй, сегодня единственный случай в истории, когда зашкафное чудище вскочило раньше меня. Наводит на определенные мысли.       — И зачем тебе пустая комната? — спрашиваю, вернувшись после умывания и уже застегивая джинсы.       — Люся придет, — особо не скрывается Мамушкин и нетерпеливо дышит мне в затылок, пока я, сев за стол, пытаюсь причесаться.       Скребу карандашом по дну плоской баночки с пастой для укладки и понимаю, что не хватит мне даже на один висок.       Сука, ничего на выходных не успел — а надо было смотаться в магазин и обновить подходящие к концу запасы. Ну и как я теперь пойду в люди? Лохматым чучелом?       Так, стоп.       Что-то важное упускаю.       — Утром?.. — спрашиваю, ловя взгляд Мамушкина в отражении маленького круглого зеркала и жалкими остатками пасты на пальцах пытаясь привести в порядок хотя бы затылок. Ебать ту Люсю. Какими же ведомыми и на все согласными становятся некоторые под влиянием собственного члена. Просто прелесть. — Ты утром собрался трахаться?       — И чо? — Мамушкин пялится на меня с претензией. — Она в ночные работает. И выходные у нее редко.       Ого, да там не Люська-студентка, а целая Людмила, что ли?       Мамушкин меня не перестает удивлять.       — Так, ты мне смотри, — говорю, от безысходности длинные волосы сверху пытаясь разделить ровным пробором на две стороны и пригладить руками. Вид становится как у средневекового бастарда, жертвы инцеста, который шесть месяцев в походе не видел теплый очаг и кадку с водой. — На мою кровать не залезать. В ботинках грязных пусть не шастает, на коврике снимет, я тут в тапках чистых хожу. Проветри… и раковину помой потом.       — Еще что-нибудь? — буркает Мамушкин, нервно поглядывая на часы.       — Паста у тебя есть для волос? — спрашиваю чисто на удачу. — Ну или гель какой-нибудь.       — Я те чо, заднеприводный? — взвивается Мамушкин.       Смотрю на него критически в отражении.       Возможно, конечно, получившаяся прическа не добавляет веса моим словам, но я вкладываю в голос весь яд, на который способен мой варварски разбуженный организм:       — Бедные, бедные женщины жили бы в мире, построенном по твоим ебанутым загонам, Илюша, если бы им были положены только неумытые, непричесанные и не следящие за внешним видом чмошники с воняющими подмыхами, а все красивые мужики доставались другим красивым мужикам.       — Фу, мозг не делай, а? — морщится Мамушкин, отмахиваясь от меня обеими руками. — И если уж на то пошло… — Он косится на мои волосы. — Просто их рукой… туда-сюда. А то тебе ни от бедных женщин, ни от красивых пидоров…       Еще пару раз откатываю Мамушкину мозг на тему правил секса в комнате общего пользования, пока сумку проверяю и выкладываю лишнее.       И таки ерошу волосы. Пусть лучше у меня на башке будет лохматое гнездо, как бы говорящее, что я ничего с волосами не делал, чем прическа, намекающая, что я для этого кошмара перед зеркалом старался.       Накидываю капюшон серой толстовки на голову, натягиваю куртку, перекидываю ремень сумки через плечо и выхожу из комнаты.       Тяжесть бытия и начала недели наваливается на меня прямо в коридоре.       На выходных не отдохнул, и кажется, что пятница как-то сама собой перевалилась в понедельник.       Дополняли сценарий к новому году, думали с Горынычем над тематикой конкурсов и призами, я попросился пару раз на гитаре сыграть, чтобы пальцы все вспомнили, что успели забыть.       Помимо участия в подготовке я на свою голову решил еще и подзаработать.       Денег, которые скидывает два раза в месяц дядя Гриша, мне хватает сполна. Но это пока. Самая большая статья расходов, естественно, приходится на еду. Остальные бабки улетают на подписку на музыку, сигареты, средства гигиены, носки, мелочь канцелярскую — и иногда обновление аптечки.       Трачу деньги я не очень-то экономно. Вот только на ботинки зимние по чуть-чуть откладываю, но к каждой следующей дате переводов от Гриши остаюсь практически на нуле.       И это меня нервирует.       С Гришей у нас нет ни устных, ни письменных договоренностей о том, сколько денег и в течение какого периода он собирается подкидывать мне на жизнь. Это не обязанность его, а жесты доброй воли. Кто знает, может, Гриша в декабре решит, что мне жирновато, и станет отправлять вполовину меньше — и что я ему скажу? «Эй, а где остальное, я уже привык к прежней сумме»?       Конечно нет.       Все хорошее рано или поздно может кончиться.       И если я не хочу в один распрекрасный момент остаться с голой жопой, но при этом не собираюсь выбирать продукты подешевле и нарезать на кусочки то, что есть… надо найти дополнительный источник дохода, верно?       Вот я и нашел.       Время к зимней сессии катит постепенно, двадцатое ноября на дворе, все прогульщики и лодыри начинают хвататься за голову и бегать в панике, гадая, как бы закрыть бесконечные дыры долгов.       Первым делом я прогнул Яшина. Наш любитель азиатского порно и сам бы ко мне прибежал в ножки кланяться в середине декабря, но я решил пощадить его гордость и заранее намекнул, что с таким количеством пропусков без рефератов и заданий для отработок ему не видать не то что лотереи на зачетах и экзаменах, а вообще допуска на эти мероприятия. Я даже скидку сделал для Яшина, возложив на него в обмен миссию по рекламе моих услуг.       Тот на радостях чуток перестарался.       Потому что его дружки-платники из параллельных групп повалили ко мне толпой, пришлось завести табличку в телефоне с расписанием и поставить клиентов в очередь.       В итоге всю субботу и воскресенье я потратил на чужие работы, чтобы каждый получил свой аванс и не вздумал свалить к другим, и едва времени наскреб на свою собственную домашку.       Плетусь по коридору, раздумывая, а не в самый ли раз у меня времени, коль скоро я выперся, несмотря на просранный будильник, с большим запасом до первой пары, чтобы дойти до кофейни и позавтракать по-буржуйски?       От этой мысли настроение слегка приподнимается.       Ровно до того момента, как я не подхожу ближе к концу коридора, не поднимаю взгляд и не замечаю трущуюся у двери парочку.       Лукина и нависший над ней Дымов переговариваются, пусть и шепотом, чтобы не перебудить весь этаж, но все равно как будто на повышенных тонах.       — …хочешь, сам с ним перетру? Нормально, не матом, — спрашивает Дымов, повернутый ко мне вполоборота. Он опирается кончиками пальцев о стенку над плечом Лукиной, а та стоит, мелкая такая на фоне ста девяноста двух сантиметров Дымова, ссутулившись, руки на груди сложив поверх пижамной майки. — Он же не совсем отбитый, заставлять тебя против воли. Или вместе с ним встретимся. Хули ты паришься? Придумаем ченить.       — Да что придумаем, Вань? — нервно вскидывается Лукина, дернув голыми плечами и глубже скрестив руки. — Он уже все за меня решил как будто, блин…       Заметив меня, Лукина осекается и поджимает губы.       Дымов оборачивается.       Не успеваю вовремя глаза опустить, обжигаясь о серую мерзлоту.       Ниже голову опуская под капюшоном, ускоряю шаг, хотя затылок гудит от тяжести Дымовского взгляда, провожающего меня к лестнице. Делаю вид, что достаточно погружен в свои мысли, чтобы обоих проигнорировать. Ну стоят и пиздят. Мне какое дело? Я вообще завтракать иду.       У нас с Дымом нейтралитет пока.       Временный, шаткий — тронь его, и рассыпется в труху.       Друг с другом не соприкасаемся лишний раз, и я не то чтобы дистанции рад: когда ближе, оно понятнее — но сейчас явно неподходящий момент, чтобы нарушать устаканившееся перемирие.       И все-таки интересная картина.       Думаю об этом, пока выхожу за территорию общаги и прусь по утренней темноте и холодрыге, похрустывая тонкой коркой на лужах, на соседнюю улицу, где когда-то заприметил вывеску кофейни.       Дымов и Лукина всю прошлую неделю вместе не показывались на публике.       Лукина в соседнем корпусе учится и к нам приходит только в столовку и на пары английского, но обедали эти двое всегда вместе и частенько терлись в коридорах. Да и в общаге вели себя как попугайчики-неразлучники.       А тут аж на целую неделю разбежались по разным углам, не слышно было возмущений соседок Лукиной, что в комнату страшно заходить без ультрафиолетовой лампы.       Даже если бы мне в глаза не бросилась очевидная перемена, слухи поползли среди девчонок, чутких на такие вещи. Юдина на физре меня задолбала. Эта курица почему-то до сих пор не разуверилась во мнении, что я специалист по Ванечке Дымову, и пошла на меня в атаку с вопросами, как скоро Ванечке захочется новых отношений — и есть ли у нее, Юдиной, шансы? Ой, а может, я Ванечке намекну, что Юдина готова приютить и утешить его между своих уютных сисек?       Разбежалась.       Рано лыжи намылила.       Вон Дымов с Лукиной снова языками чешут, ищут решение каких-то проблем.       А я-то напрягся уже.       Не в том смысле, что я главный фанат сладкой парочки. Разбегутся, рыдать не буду. Но проскочили невольно тревожные бредовые мысли, что… мало ли. У Дымова чердак потек и он рассказал Лукиной о нас. Совесть зачищая после того, как меня на лестничной клетке зажал, или потому, что Дым настойчиво отрывает пластырь, но тот все равно липким краем цепляется и не отстает от раны.       Хотя, конечно, это просто паранойя у меня разыгралась.       — Капучино ноль-три и… — говорю на кассе в полупустой кофейне и натыкаюсь взглядом на сомнительного вида глубокую картонную тарелку на витрине, — …и овсянку, пожалуйста.       Дымов же соврал тогда, в туалете.       Эта правда стыдная для нас обоих.       Но для него, наверное, больше, ведь Ванечка считает, что честно между нами было только с его стороны. Что он не просто утешения ждал и с ума сходил, потеряв близкого человека, не просто искал теплоты там, где давали. Что он-то признался себе однажды, что ему нравится. Что он действительно такой. Без всяких «если».       Но его смелость ничего не стоила. Не было заветного приза за страдания и метания.       Ведь я его предал. Я честен не был.       И это правда.       Давлюсь овсянкой за столиком в углу, наблюдая, как за запотевшим стеклом проносятся автобусы и автомобили проснувшихся на работу горожан.       Я не собирался мутить с ним по-настоящему.       Изначально — нет.       Мне надо было его ближе держать, надо было как-то отмести подозрения, хули я так часто оказываюсь там же, где Ванечка, когда гадил ему каждым своим шагом.       Косячный от и до план.       Потому что испытание короткой дистанцией кое-что рассказало и про меня? Про то, как приятно было, запуская пальцы в светлые волосы на его затылке, чувствовать, как он расслабляется, вжимаясь лицом мне в живот. Как ему становится… чуть менее хреново, когда я рядом. Молча слушаю его боль.       Господи, не хочу думать об этом.       Не могу.       Не буду, пожалуйста, достаточно.       Все в прошлом, где и должно было оставаться под бетонной плитой чувства вины и напрасных надежд на что-то, если бы блядский Дымов не расковырял нарыв.       И теперь я даже пожрать спокойно не могу свою еле теплую после микроволновки овсянку под вшивый капуч, не закопавшись туда, возврата куда не будет.       Где я не скажу ему.       Как не сказал у стенки, к которой меня приперли, пообещав убить за все хорошее, что обернулось гнилой стороной и приплюсовалось ко всему плохому.       Но я же перестал, Вань. Мне… жаль?       Просто я знаю прекрасно.       Он бы не поверил ни единому моему слову.       Так что ты, Ванечка, тоже меня предал.       И мне похуй, что я заслужил.       — Молодой человек, это ваше! — окликает меня женщина за столиком у выхода.       Бормочу «спасибо», хватая со стула забытую сумку.       Так бы и вышел из кофейни, бросив все: учебники, ключи, телефон, карту и паспорт. Зашибись утречко.       На пару БЖД приходится бежать бегом, потому что засиделся, таращась в окно и думая о Дымове, который, очевидно, думает в этот момент совсем не обо мне.       И не об учебе, потому что его нет в аудитории.       Проснулись мы явно не для того с утра пораньше, чтобы грызть гранит науки в компании любимых однокурсников. У нас же какие-то проблемы с Лукиной, требующие немедленных решений.       И Складчикова тоже нет.       Бля, может, на нас астероид летит, а я не в курсе?       По Шишкину и старосте бесполезно определять — они придут и в кратер, оставшийся на месте универа, с раскрытыми тетрадками и возмущениями, почему это преподша позволяет себе опаздывать?       Зато почему-то есть целый Кашин на пустой галерке.       Смотрит на меня с порога заискивающими, по-собачьи тоскливыми глазами из-под кудрявой челки.       Как Дымову и обещал — вернее, как от меня и требовали, — я к нему не приближаюсь даже на репетициях, где все друг с другом так или иначе взаимодействуют по долгу подготовки. То бумаги принести для принтера, то вместе померить размер сцены рулеткой, то еще чего. Кашин и сам вроде позиции начал сдавать — даже перестал написывать мне в личку с предложениями покурить, смутившись окончательно повисшей тишины с моей стороны.       И то ли утро, ранний подъем имени Мамушкиной милфы и попизделки Дымова и Лукиной, которые снова сошлись и живут свою жизнь со своими проблемами, мне мозг подпиливают. То ли размышления под отвратительную овсянку, о покупке которой я сожалею — уж лучше бы взял себе тост с ветчиной.       То ли то, что мы почти поговорили с Дымовым нормально, но ему же не катит, когда спокойно, не катит, когда его готовы выслушать, а не захлебываются с его языком во рту и умоляют не усугублять.       В темном коридоре за кулисами, где он мог высказать все, но сбежал и морозился всю неделю.       Тупо хватит с меня.       Я ничего ему не должен, если от меня ему ничего не надо, кроме мести — а в таком случае нет разницы, согласен я или нет. Собираюсь ли я послушно следовать его указаниям или наплюю на них.       Рискнет запостить фотку, я выкручусь. Совру про фотошоп, про снимок на спор, про «по приколу», да про что угодно. Рискнет толкнуть зажигалку, я накоплю на новую.       Но я Дымову не робот-собачка на ручном управлении.       Сегодня ты идешь сюда и играешь со мной.       А завтра сиди в углу, у меня свои дела.       — Привет.       Кашин удивленно приподнимает брови, когда я сажусь к нему на галерку за соседнюю парту и достаю тетрадь для конспектов.       — Угу… здорово, — отвечает он и, видимо, поняв, что слишком долго на меня пялился, отворачивается и с преувеличенным вниманием смотрит на преподшу, которая еще даже не прозевалась как следует, а уж тем более не начала традиционную ехидную пятиминутку с перечислением всех анальных кар, которые ждут наших дорогих прогуливающих одногруппников на зачете.       Не забыл я, как Кашин меня два месяца подряд чморил и вдруг сменил агрессию на барскую милость.       Я слишком для этого злопамятный.       Но и у самого рыльце в пушку по жизни.       Если… не врать ему. Вот если вернуться к той мысли на лестнице на жуткой вписке, где я был слишком болен, чтобы как следует ее переварить. О том, что с Витей все может быть ясно, понятно, без гребаных многоточий. Без закрытых сундуков с тайнами, которые мешались бы и гремели под ногами и никогда не оставили нас в покое.       Я бы рискнул?       Признаться себе, что мне нравилось.       Достаю телефон под партой, пока преподша начинает перечислять фамилии отсутствующих, которые наизусть уже выучила.       Открываю диалог и печатаю.       Вы: Знаешь, я точно не собираюсь забывать, что ты меня пиздил в сентябре и октябре.       Кашин дергается и достает вибрирующий телефон из кармана.       Вчитывается в сообщение, и я краем глаза замечаю, как хмурится. А потом начинает печатать.       Витя: Прости!! Это был откровенный борщ.       Вы: Нет, прощать я не буду. Ну не так легко, по крайней мере.       Витя: Что мне сделать?       Сидим в метре друг от друга и переписываемся, хотя могли бы перетереть лично. Но мне почему-то кажется, что так легче. Все обозначить на берегу.       Вы: Не надо ничего специально делать. Бесишь.       Вы: Просто имей в виду, что только потому, что мы общаемся, я не стану делать вид, что ты не мудачил. И чтобы больше этого не было. Повторится хотя бы один раз — и ты на метр ко мне не подойдешь. Ок?       Витя: Ок…       Витя: А мы общаемся?       Чувствую, что ошибку совершаю. Что у меня не получится нормально.       Но я так позорно устал быть один на один с собой.       Вы: Курить пойдешь после пары?       Витя: Да!       Вы: Ну вот вроде общаемся.       Витя: :)       Я эту улыбку и так вижу.       И это… даже приятно?