А если я с тобой

      — Ты куда намылился на ночь глядя? — ехидно интересуется Мамушкин, глянув на часы. В театральном припадке он прикладывает ладонь ко рту и шепчет: — Восемь сорок, не побоюсь этого слова, вечера… Зло дремлет в это время, Лео.       — А тебе-то я какое зло сделал? — спрашиваю скептически, натягивая свитер без горла.       Последние полоски синяков и мелкий, но глубокий кровоподтек засоса полностью рассосались только к концу прошлой недели, что наконец избавило меня от необходимости таскать вещи с воротниками.       — Мне напомнить, — бурчит Мамушкин из-за шкафа, — кто унитаз мыл?       — О, простите! — говорю, повернувшись к нему лицом. — А по-твоему, три месяца до тебя его мыл волшебный туалетный утенок с маленьким ершиком? Я слишком долго тебя жалел, Илюша.       Пусть спасибо скажет, что в комнатах есть отдельные санузлы, а для широкого круга посетителей в общаге предусмотрены только душевые и кухня. Не представляю, как жил бы, если бы пришлось делить туалет не с одним, а с парой десятков Мамушкиных с напрочь сбитым прицелом.       — Так ты куда? — по случаю проснувшегося любопытства Мамушкин пропускает претензию мимо ушей. Поднимается на локтях и окидывает меня внимательным взглядом. — На свиданку?       Он по времени вывод делает или по внешнему виду? Кроме синего зимнего свитера и обычной укладки, ради которой я дошел днем купить новую пасту, во мне ровным счетом ничего не поменялось с утра.       Провожу пальцами по шее и разглядываю чистую кожу в отражении маленького круглого зеркала, которое прислонил к стопке учебников на столе.       Свидание ли у меня?       — Нет. Просто.       Думаю, это оно и есть.       В противном случае меня позвали бы не есть суши, а, к примеру, в какой-нибудь бар?       Не знаю.       Если не считать прогулки с Дымовым, которые мы называли не иначе как «прошвырнуться», на свиданиях я никогда не был.       — «Просто», — передразнивает Мамушкин.       — С другом иду, — говорю, чтобы он отстал, хватая куртку и сумку. Но Мамушкин прет, как трамвай, по рельсам собственных мыслей.       — С этим, который белобрысый? — Мамушкин тотчас делится весело: — Блин, Лео, вариант труба. Он тебе не даст.       Спасибо, нахуй.       А то я не знаю сам.       — Мне кажется, — произношу, выдавливая максимально гадкую усмешку, — ободок ты вытер не начис…       — Все, пока, хорошего вечера, — скороговоркой проговаривает Мамушкин и резко отворачивается к стенке.       Совсем ручной.       Буду и дальше кошмарить его унитазом, если снова начнет докапываться.       Пока еду на автобусе по направлению к центру, ни о чем толком не думаю. Нет ощущения даже, что у этого движения существует какая-то конкретная цель.       Но когда над ухом звучит из динамика название нужной мне остановки, и я выхожу в хрустящие минус шесть, уткнув нос в воротник куртки, холод вдруг накатывает не только снаружи. Мысли, которые я настойчиво отодвигал подальше в течение дня, рвутся в голову безостановочным потоком.       Что, сука, я только делаю?       Иду в ресторан, потому что Кашин в курилке утром застал меня врасплох вопросом, есть ли у меня планы на вечер? И что я делать собрался? Рассказывать о себе и слушать о Кашине? Пробовать то, про что мать сказала «непонятно и невкусно», когда у нас в Залупе открылось заведение и директор школы ее с коллегами туда повел на корпоратив вместо премии? Заведение, кстати, загнулось через несколько месяцев, и на его месте быстро организовали куда более понятную народу пельменную.       Поднимаюсь вверх по улице, название вбив в приложение карт, к вывеске, которую и так издалека вижу, и бестолково тяну время под первую, а потом и под вторую сигарету.       Пальцы дубеют от холода, а прованивать перчатки табаком не хочется. И внутрь, где тепло и полно людей, судя по беглой оценке сквозь окна, не спешу.       Договаривались в половину десятого, у меня в запасе еще минут семь…       — Привет! — вопрос, бронировал ли Кашин столик, отпадает сам собой, когда дверь отворяется, и он выскакивает ко мне в одной толстовке.       — Ага, — говорю, прочистив горло. — Привет.       Он улыбается и придерживает дверь, и как-то уже неудобно стоять и докуривать свой несчастный бычок. Поэтому я выбрасываю его в урну и захожу вслед за Кашиным в тепло, сразу же расстегивая куртку.       — Мы вон там сидим, — Кашин машет рукой в угол зала.       Не сразу понимаю, куда он показывает, учитывая, что все места в той стороне заняты.       Но то, как пристально на меня смотрят пацан с девчонкой за угловым столиком, подсказывает, что под «мы» Кашин подразумевал не только себя и меня.       Блядь, вроде бы камень с души падает.       Как бы смело Кашин ни запрягал, утром в курилке, где мы постояли несколько минут и перекинулись парой дежурных фраз, эйфория ему, очевидно, слишком сильно вдарила в голову. Море по колено было, ведь он добился поставленной цели.       То есть, моего внимания.       И видимо, в последний момент, когда Кашин обдумал приглашение на трезвую голову, новая цель его испугала. Не хватило уверенности тащить меня в ресторан на разговор тет-а-тет.       Это не в курилке пиздеть ни о чем.       Это с жирным намеком.       Страшно.       Ему — страшно.       А мне будто бы легче по факту того, что я ни в чем не расписываюсь своим присутствием ни кровью, ни соевым соусом.       — Это Паша и Злата, мои бывшие одноклассники, — представляет Кашин, на полшага обгоняя меня у столика, и ныряет на свободный диванчик, пока я вешаю куртку на крючок. Те кивают и бормочут «Привет». Самые обычные Паша и Злата. Не считая двух здоровых камней в ушах Златы, которые могут оказаться и стеклом, оба внешне, по шмоту и аксессуарам, ни дороже, ни беднее Кашина. — А это Кну… кхм, Леонард. Мой однокурсник.       Кашин отодвигается глубже к стене, освобождая мне больше места.       — Можно Лео, — говорю и сажусь с ним рядом.       Кашин тут же буквально вжимается в стенку плечом, вид делая, что так удобнее, чем растечься по диванной спинке.       Ему бы расслабиться, а?       Я и так себя под странными долгими взглядами Паши и Златы чувствую не в своей тарелке, еще и он ссыкует, будто я в универе сдерживался, а сейчас на него наброшусь и засосу на глазах у его школьных друзей и официантки, которая приносит меню только мне одному.       — А вы уже заказали?.. — спрашиваю, и все синхронно кивают, не произнося ни слова.       Прелесть.       Утыкаясь в меню, чувствую, как они молча переглядываются.       Сука, да что со мной не так-то? Я абсолютно ничего не сделал и не сказал, но ощущение, что умудрился тупо своим появлением изговнять людям приятную беседу. Не сидели же они молча до меня?       А тут уже другая проблема назревает, отвлекая от гнетущей тишины за столом, в которой особенно отчетливо слышно, как весело соседней компании.       Никаких картинок в меню не завезли.       Роллы — это когда начинка в рисе, а суши — когда начинка сверху, я не совсем деревня. Но остальные названия, исключая салаты, которые я не ем, вызывают сплошные вопросы. Пожалуй, не самый подходящий вечер, чтобы рисковать с незнакомыми блюдами.       — А ты что взял? — спрашиваю у Кашина, находя повод разбавить молчание.       — Сашими из тунца, — говорит тот рассеянно, отвлекаясь от телефона, и я не знаю, стало бы мне еще более неловко, возьмись Кашин объяснять, что это такое, но он только добавляет с неуверенной улыбкой: — Мне нравится.       — Тоже закажу, — пожимаю плечами и озвучиваю решение официантке, добавляя: — И пиво светлое любое ноль-пять.       Понедельник.       Завтра на физру к первой паре.       Но что-то мне все тяжелее и тяжелее игнорировать напряжение за столом.       — Паспорт ваш можно? — просит официантка.       Лезу в сумку за паспортом, и тут наконец включается Злата, протягивая обиженно:       — Бли-и-ин, и ты тоже осенний?       Паша и Кашин усмехаются.       О чем она? Доходит, только когда паспорт открываю для официантки:       — Угу…       Хотя день рождения у меня одиннадцатого декабря.       И исполнится мне девятнадцать, а не восемнадцать, как большинству моих однокурсников. И сигареты, когда курить начал в прошлом году, я покупал сам.       Но это не та компания.       Не тот случай, когда хочется любой ценой поддержать разговор.       Скажу сейчас, и придется про остальное.       Про то, как я матери планы похерил, свалившись с гриппом и такими его осложнениями перед первым классом, что откачивали меня с чередованием просветлений-ухудшений до самого нового года.       Кочевал из больницы домой и обратно.       Мать постоянно была на стрессе.       Психовала, что это ненормально.       Надеялась, что вот-вот я на ноги встану и запрыгну в последний вагон. Только я мандарин свой новогодний жевал, не вставая с кровати, с настежь открытой в комнату дверью, чтобы слышно было бой курантов по телику из гостиной.       Полностью я в себя пришел только к середине весны.       Мать в меня летом пыталась втолкать экстерном программу первого класса. Мол, ты же не тупой, читать и считать умеешь, сейчас запихнем тебя сразу во второй и дело с концом.       Не вышло нифига.       Классуха второго «Б» зуб наточила на мою мать из-за сына с тройкой по биологии, о чем потом мать в слезах говорила отцу за закрытой дверью на кухне. И плевать, что стены картонные и я все слышал.       Да и я не помню уже, как тестовые задания сделал и какие ошибки допустил.       Но помню, в какой дичайший ступор меня ввели пустой кабинет, парта напротив стола этой классухи, которая все время с меня глаз не спускала, и тикающие на стене часы.       Помню, что заикался от страха, когда она меня что-то спрашивала устно.       Так что и сам я явно не схватил звезд с неба и не оправдал возложенных на меня надежд.       Голос той классухи, видимо, стал решающим в вопросе моего зачисления. А она сказала, что мне с такими пробелами во втором классе не место — и я отправился в первый.       Так странно было сидеть в кабинете с кучей детей на год-полтора младше меня. Проходить с ними темы, многие из которых мне уже объяснила мать, заново выводить в прописях, которые меня задолбали летом.       Одноклассники казались мне слишком мелкими, я им — слишком большим.       На уроках я страдал от скуки и шума детей, которые еще не привыкли нормально высиживать целый урок, на переменах сбегал в ту часть школьной рекреации, где отдыхали второклашки и третьеклашки. У них уже были свои компании, они разбились по кучкам, но я хотя бы стоял рядом с ними и смотрел, как играют в то, что было мне интересно.       Всю началку я шатался как неприкаянный.       А когда перешел в корпус старшей школы, классы перемешались, к нам добавились новые ребята из соседней началки, разница постепенно размылась и перестала бросаться в глаза. Особенно когда парни резко поперли в рост и обогнали меня в габаритах.       Но до конца не забылось, что я где-то тормознул.       Мать, у которой мой класс теперь постоянно был на виду, никогда прямо не просила меня молчать о возрасте. Мне и самому в голову не приходило об этом трепаться. И все же что-то проскакивало в ее сознании с намеком на стыд. С оглядкой на мнение окружающих, на то, что отец в пику ей редко, но задавался вопросом во время ссор, почему она не сумела убедить директора. Что я бы нагнал, обязательно бы схватил во втором классе вместе с теми, кто мне ближе по возрасту, все то, что проболел.       Она не говорила мне никогда.       Но однажды в пакете с конфетами, которые я должен был раздать одноклассникам на день рождения, я типа случайно обнаружил и не глядя выложил на парту свечки «14», хотя мне исполнялось пятнадцать. Дома мне вручили еще одну обычную, предложив сделать из торта пример на сложение, и с улыбкой сообщили, что в магазине не было других цифр. И как же мать прыгала, чтобы притащить меня в военкомат на постановку на учет отдельно, по секрету буквально, когда моему классу еще было рано идти туда от школы всем скопом. Типа «по семейным обстоятельствам» на уроки не явился. А когда настало время туда идти моему классу, то «скажешь ребятам, что болел и сходил со мной сам, чтобы вопросов не было».       Я иногда думаю теперь, а не вдолбила ли себе в голову мать этим моим «секретом», которого стыдилась, что я у нее вообще по жизни теперь отсталый? Может, и в местную шарагу поступать предлагала потому, что сама однажды поверила — мой поезд ушел?       Только хуй там.       Хуй там, а я здесь.       В нормальном вузе.       С перспективами на нормальную жизнь.       Хотя во мне все-таки закрепилась привычка помалкивать о возрасте.       Чтобы вопросов, сука, не было.       Я стараюсь не думать об этом наедине с собой и не говорить другим.       Я даже Дымову не рассказывал.       И уж тем более не стану левой Злате, не стану Кашину, который зассал делать из вечера свидание, но, превратив его в ужин с друзьями, малость позабыл о том, что не знает обо мне примерно нихуя. И поэтому, к гадалке не ходи, сейчас беспомощно смотрит то в телефон, то на нас, и не может сообразить, где же ему найти тему для общего разговора.       У меня подергивается вена на виске.       Плевать.       Если я не спасу этот корабль, он потонет еще до того, как мне принесут пиво.       — А вы, — спрашиваю, мечтая тяжело вздохнуть, но вместо этого старательно поддерживая хорошую мину при плохой игре, — где учитесь?       На лице у Златы прямо-таки читается облегчение.       Она так долго и во всех деталях описывает свой вуз, факультет журналистики, преподов и дисциплины первого семестра, не давая никому и слова вставить, будто боится, что секунда паузы — и мы снова погрязнем в напряженной тишине.       Нам с Кашиным и Пашей приносят пиво, Злате — какой-то безалкогольный коктейль, судя по ее недавним возмущениям, а она все продолжает и продолжает расписывать, как строго у них с проверкой на плагиат.       — А я на филфаке, — бросает Паша, когда она заканчивает, закинув руку Злате на плечи. Кашин рядом ерзает, случайно задевает меня коленом и, подумав мгновение, осторожно отстраняет ногу, не продлевая касание. Ну и что это было?.. Паша проводит носом по виску мгновенно растаявшей Златы и объясняет: — Просто куда прошел.       — По баллам? — уточняю, отхлебнув пива.       — По бабкам, — хохотнув, поправляет Паша. — А ты бюджетник, что ли?       — Ага, — делаю еще несколько глотков пива и вру, резко потеряв желание говорить об учебе и уж тем более о поступлении: — Повезло просто.       — А ты откуда сам? — интересуется Паша.       Я говорю им название города.       Пока Паша, сделав сложное лицо, пытается представить себе карту области, я объясняю ему на пальцах, в какую сторону, на чем и как долго надо ехать, чтобы добраться в нашу дыру.       Злата забивает название в приложение навигатора и показывает ему наглядно, дернув за рукав кофты.       А Кашин тем временем наклоняется к моему уху и спрашивает серьезным шепотом:       — Слушай, а Дым ведь тоже оттуда, не?       — Наверное? — цежу, а сам думать могу только о ладони, которой Кашин жестко опирается под столом о мое колено, предлагая… что? Продолжить болтать о Ване? О моем родном городе? Ведь обстановка самая что ни на есть подходящая, чтобы сейчас шептаться и узнавать друг о друге больше?       — Ого-о, как ты далеко от дома, — тянет Злата, и Кашин отстраняется нехотя, махнув по моей коленке пальцами.       Прилипает вновь, сев вполоборота, к стенке с недовольной гримасой и прячет хмурые брови под густой черной челкой.       И это не то веселит, не то бесит.       Как этот вечер вообще выглядел в его голове?       Чего он сейчас-то ждет?       От меня, от своих Паши и Златы?       — Я бы так не смогла, — рассуждает вслух Злата, — так далеко от родителей, от друзей. Вообще бы с ума сошла!       Мне на это заявление ответить нечего.       Потому что меня лично ничто не держало.       То, что меня держало, тоже покинуло родные края.       Уехало вместе со мной осколком в груди, постоянно напоминающим о себе.       Разговор про учебу тухнет.       И я не собирался думать так, просто эта нечаянная мысль меня не спрашивает.       Я бы многое променял. Чтобы сейчас оказаться на минуту на пустой окраинной улице. Запустить руку в карман его спортивок и наскрести себе семечек. Глотнуть того воздуха?       Кажется, им даже дышалось легче.       И молчалось там легче.       Кашин, выпив еще пива, невпопад заводит речь о подготовке к новогоднему концерту. Но только я думаю о том, что тема удачна, и, выяснив, что Паша играет на гитаре, заговариваюсь с ним об акустике и репертуаре, как замечаю, что Кашин и Злата, заскучав, утыкаются в телефоны.       — Котенок, что такое?.. — сюсюкается со Златой Паша, тоже уловив, насколько мы не в кассу.       Не клеится.       Вообще.       Ничего.       Нам приносят еду, и оказывается, что сашими — это пять кусочков сырого тунца, политых каким-то соусом.       Вкусно, но слишком мало, чтобы назвать это ужином.       Кашин ест помимо них еще роллы с одной деревянной дощечки со Златой, Паша припоминает им обоим школьную поездку в Санкт-Петербург, а я чувствую себя пиздецки глупо. Так же глупо, как сашими, которое ковыряю вилкой и ем вприкуску с пивом, типа, всегда беру такой набор, мне достаточно, чтобы утолить голод.       Смешно.       Ситуация и я.       Я будто снова смотрю из угла, как другие дети играют и не берут меня с собой.       — Хочешь? — спрашивает Кашин, кивая на дощечку с роллами, которые делит со Златой. — С угрем.       Может, и хочу, но отрицательно качаю головой.       — Да мне уже пора, на самом деле, — говорю заготовленное еще пять минут назад, отправив последний кусок в рот и запив пивной пеной со дна бокала.       Хватит с меня на сегодня.       — Уже? — уточняет Кашин, напрягаясь.       — Домашку надо на завтра доделать, — оправдываюсь, надеясь на то, что у Мамушкина остались дошики, и прошу: — Сфотографируешь мне счет потом? Я деньги отдам.       — Лео… — он не придумывает, чем меня задержать, пока я собираюсь и застегиваю куртку, и неловко постукивает пальцами по освобожденной мной части дивана.       — Приятно было познакомиться, — говорю на прощание Паше и Злате.       — Ага, очень приятно! Увидимся! — Злата и Паша улыбаются мне, но… мы же друг другу не верим сейчас, да?       Перекидываю ремень сумки через плечо и иду поскорее к выходу, больше не оборачиваясь.       Кашин нагоняет меня на улице.       — Давай, — умоляюще произносит он мне в спину, — хотя бы покурим?..       Пожимаю плечами, встаю с ним у урны и достаю сигарету из пачки.       — Прости, как-то тупо вышло… — бормочет Кашин, зажимая фильтр губами и щелкая зажигалкой сначала у моей, а потом и у своей сигареты. — Ребята напросились в последний момент, долго хотели встретиться, в другой день не было возможности… чет не смог их бортануть.       Да блядь.       Он прячет взгляд, когда врет, и топчется с ноги на ногу, зябко ежась в одной толстовке.       И я понимаю прекрасно, что ему тупо стремно.       Он так раньше не делал.       Это был шаг в неизвестность, и он взял с собой спасательный жилет, парашют и нож от диких зверей.       Но, твою ж мать, у меня нет настроения придумывать, как бы Кашину намекнуть, что я его понимаю, и при этом не испугать тем, что понимаю слишком много.       Я вообще на пределе.       С постоянными мыслями о том, что думают другие.       — Да ладно, бывает. Они ничего. Твои друзья, — говорю наконец с короткими паузами и бычкую свою сигарету на половине. Хочется помыться, лечь спать и забыться глубоким сном. — Завтра встретимся на физре. Я на автобус побегу, окей?       — Окей… — Кашин пожевывает фильтр. — Напиши, как доедешь?       Как трогательно, Витя.       Но не в кассу, как и весь этот вечер.       — Ладно, — бросаю, уже спускаясь по улице. — Пока.