А если я с тобой

            В сон не тянет.       Читаю учебник по дискретке, сверяясь с тетрадью Складчикова, пока тот валяется в глубокой отключке. Даже не пытается отвернуться от света настольной лампы. Сопит как младенец с упавшей до нормы температурой.       Завидую.       Сразу всему.       Беззаботному сну.       Тому, что хуйней не забивает мозг, оставляя там место для полезных вещей.       Что понимает ебучую дискретку, которая спустя полчаса напряженных дум над раскрытой книгой поддается мне ровно на одну тему.       Когда мать, основательно накатив, таскала меня за волосы по всей хате, пытаясь загнать в ванную и сунуть под ледяной душ, я себя, бывало, мыслью утешал, что хотя бы не тупой.       Умнее нее. Белке в башке не подчиняюсь. Понимаю в жизни всякое и вообще на золотую медаль иду.       И что в итоге?       Оно как-то не бросалось в глаза, пока Складчиков постоянно на подхвате был и затыкал пробелы в моих знаниях. Стоило ему разок свалиться с ОРВИ, и вот он я.       Открываю матан, чтобы посчитать что-нибудь из октябрьской домашки. Ржавчину соскрести с шестеренок и избавиться от ощущения тупорылой беспомощности.       С пределами функций вроде не все так хуево идет.       Но зависаю я буквально над каждым примером, чиркая карандашом по краю тетрадного листа, и вместо формул в голову лезет заявление его соседа.       С другом пошел.       Каким? Нет у него здесь никаких друзей.       На репетициях он ни с кем не трется, только если к Горынычу тихо подкрадывается, глазищами маниакально сверкая, с очередным предложением по наполнению программы концерта. По универу передвигается один. Чтобы он с кем-то с улицы в незнакомом городе, да хоть в родном, скорешился вдруг, не знаю даже, какое чудо должно произойти.       С другом.       Сука.       Не настолько же Пряник отбитый, чтобы потащиться с Кашиным?       Слышу, что за дверью в коридоре кто-то шарится.       Замираю, вжимая грифель карандаша в страницу, но итогом непродолжительного шума становится всего лишь приглушенно хлопнувшая рядом дверь. Катя вернулась или кто-то из ее соседок.       Возвращаюсь к матану, успеваю пару пределов вычислить и снова отвлекаюсь на шаги в коридоре.       Мимо нашей двери. Туда, в конец коридора.       Гулялось Прянику недолго, если это реально он, а не кто-то из жильцов соседних комнат.       Подергиваю карандашом, зажатым между указательным и средним.       Соседа его просил, чтобы не говорил, что я приходил.       Скажет или промолчит?       Да похуй на самом деле.       Спустя пять минут шаги раздаются в обратную сторону.       Может, кто-то другой?       Но останавливается прямо напротив нашей со Складчиковым комнаты.       Ждет.       Долго.       И я жду. Как будто бы стука жду или нажатия на ручку, повернувшись всем корпусом от стола и высчитывая секунды вместо пределов функций. Сосед ему все-таки запалил.       Смотрю в темноту, пока контур двери на сетчатке не выжигается.       Да давай уже, блядь.       Еще несколько секунд.       И он… просто проходит дальше, судя по звукам, шлёпками отщелкивая по босым пяткам.       В душ на втором прется.       Хватает меня на пару минут.       Бросив карандаш в раскрытую тетрадь, поднимаюсь со стула и цепляю полотенце с дверцы шкафа. Мое оно или Складчикова, в душе не ебу. В чем был выхожу из комнаты, сухую махру сжимая в кулаке.       Спускаюсь по лестнице на второй этаж и иду в конец длинного нежилого крыла.       Слышу только эхо собственных шагов.       В мужской душевой тоже тихо.       Если бы лампы не горели за приоткрытой дверью, решил бы, что проебался с догадками.       Половина двенадцатого. И никогда ведь не угадаешь, во сколько комендант причешет лавочку прикрывать. Может, ровно в полночь, может, за пятнадцать минут, а то и вообще спустя двадцать. Поэтому обычно в это время никто не рискует намыливать яйца.       Но лампа горит.       И я захожу внутрь.       На скамейке в предбаннике валяются синий свитер и расческа.       Кидаю туда полотенце, на свету окончательно убеждаясь в том, что оно принадлежит Складчикову.       Не помню приступов нестерпимого желания прикупить что-то в мелкий розовый цветочек.       Прохожу в узкий, выложенный кафелем коридор перед душевыми кабинами.       И вижу его в самом конце.       Подпирает плечом стенку возле обшарпанного радиатора и, хмуро пожевывая нижнюю губу, напряженно пялится в телефон.       Прозрачную сумку с мыльно-рыльными повесил на угол дверцы, сверху полотенце перекинул.       Пиздец.       Не безудержный интерес к переписке, из-за которого даже не слышит, походу, как я загребаю лужу на полу у средней кабинки кроссовками. А видок его. Хуй поймешь, это шорты у него такие или трусы. На физру он ходит еще со школьных времен в штанах, в которых бы поместилось два Пряника. И я понимаю теперь почему.       Если бы даже не жесткая темная растительность на ногах, его с телочкой ниже пояса не перепутаешь. Но эти тощие белые бедра и тонкие, как ветки, голени, меня убивают. Просто выглядит он с неожиданно длинными в коротких тряпках ногами не так.       Слишком, сука, для пацана.       Вызывающе.       И коленки у него красные и натертые. Припоминаю вроде, что в четверг на физре он падал под низкие подачи на волейболе. Это с тех, что ли, пор?..       Или полы мыл.       Или языком своим мыл взявшемуся из ниоткуда «другу».       Футболка под толстовкой противно липнет к телу.       Мне всегда жарко, когда немного охота.       Всегда эта ебнутая сухость во рту.       И вот оно снова.       Горячее, как радиатор, от которого Пряник отстраняется по стенке.       И до сих пор будто интересно, пидор он все-таки или… тупо никто.       Не в любви даже дело. Пряник на такое не способен.       Но думаю, ему нравилось давить на рычаги и выворачивать меня наизнанку.       Не парни. Не девушки.       Не сам я.       А то, что он видел.       Не мог не замечать, как меня, мать его, кроет. Как мне похуй ото дня в день становится все сильнее, зашкварны мои желания или нет.       До него мне было стремно. Посмотреть на вписке не на ту задницу, подумать или представить то, о чем в моей компании базарили, только смачно сплюнув в сторонку.       Оно как-то мимо пролетало, в башке не задерживаясь. Нельзя и нельзя.       Типа как не пить. И жизнь не гробить. Не скатываться и не забивать на учебу.       Просто еще одно «нет» в длинном списке.       Терпимое, понятное. Не я первый, наверное, не я последний, и никто еще не сдох и вряд ли многое потерял?       Мне нормально до него жилось с ограничителем в башке.       Но с ним и с той легкостью, с которой Лео лип ко мне, будто чуя, зная откуда-то, что найдет за сопротивлением, что достанет наружу, если не затормозит и не сдаст назад, стало невыносимо.       С ним мое «хочу» переебало последние принципы.       И самое паршивое, что оно никуда не уходит теперь, как бы я ни пытался все откатить к спасительному «нельзя».       Не вытрахивается в постели с девушками.       Там хорошо, там как надо.       Там все есть.       Так чего мне, сука, недостает?       Галочки в башке, что взял то, что себе разрешил, но что мне изгадили некрасивой историей?       Обиделся, блядь, что он не по любви собирался. Что мной воспользовались ради своих амбиций, как бумажкой подтерлись. Ебать трагедия, а?       Так может, оно пройдет наконец, если я возьму свое?       Может, в этом весь секрет.       В том, что теперь мне бы воспользоваться.       Пряник поднимает глаза, заметив меня, когда подхожу уже вплотную. И вздрагивает, чуть не выронив телефон на кафель.       Стоим и смотрим друг на друга молча.       — Что-то надо?.. — наконец нарушив долгую паузу, спрашивает хрипло. Чувствую пивной душок, усугубленный табаком, когда рот открывает. У телочек такого обычно нет. И волос на ногах — частенько. И члена в трусах никогда не находил.       Но не останавливает.       Давно уже ведь ясно.       Больной я.       Не здоровее Пряника, кем бы он ни был.       — Поговорить, — протягиваю с мыслью об смс, дошедшем из далекого августа.       — О чем? — спрашивает тише, напрягаясь всем телом. Живот, и без того плоский, втягивает, и футболка почти в облипку на нем болтается свободнее над резинкой шортов.       — А о чем ты летом хотел? — роняю с улыбкой.       И сука, как же у него лицо меняется. Не сразу. Но спустя секунду-другую, когда густые брови перестает задумчиво хмурить и понимает, о чем идет речь.       Краска моментально уходит с его щек.       Глазам на лице становится тесно.       Он забыть успел.       Даже не думал, наверное, что сообщение дошло, что я его прочитал. Не проверял спустя два месяца, доставлено или нет.       — Неважно, — скрипит Пряник и дергается в сторону, пытаясь мимо протиснуться, но я преграждаю ему путь, рукой упираясь в стенку возле его плеча. Делаю последний шаг навстречу. Опять улавливаю запах пива и сигарет в не то раздраженном, не то испуганном выдохе. Вижу неотчетливо растерянное в серых здоровых глазах. Чувствую всем телом, прижимая его к кафелю, как Пряника потряхивает, хотя и пытается на уверенном выдавить: — Отвали, а?       — Не хочу, — отвечаю честно.       Он впивается мне в плечи и толкает со всей дури.       Я отстраняюсь, но Пряник видит, что подыгрываю только — силенок-то нам не завезли, — и страшно бесится.       — Мне не нужна зажигалка! — выпаливает, когда запираю его обеими руками между собой и стеной и больше не отодвигаюсь. — Новую куплю!       — Покупай, — предлагаю, усмехаясь, и смотрю то на частящую на его тонкой белой шее вену, то в широко раскрытые серые глаза под растрепавшимися каштановыми волосами. Дует на них, пытаясь убрать со лба, и ссытся поднимать руки. Туда, где я их могу схватить.       Он хотя бы понимает, как выглядит, если не по его? Эта смесь искреннего, незамутненного возмущения с нотками кроличьего испуга.       Хочу посмотреть, что будет, если его облапать.       Как телочку.       Там гордость выдержит вообще?       — Что тебе надо? — спрашивает Пряник, из последних душевных сил держась за твердость в голосе. За игру в «Не страшно». — Что, а?       — Вот это? — Я мягко хватаю его за горло и большим пальцем подпираю подбородок, не позволяя опустить голову. Наклоняюсь и без паузы затыкаю его рот своим, пробуя его оторопь на вкус. Пряник цепенеет, вытягиваясь спиной по кафелю, но быстро отмирает и неожиданно кусает меня за язык. Аж челюсть сводит — и я грубее давлю пальцами под его подбородком, со смешком протягивая в его рот: — И это тоже.       — Мв-х-х… — не слышу почти, чувствую вибрацию недовольного звука, которым захлебывается, когда проталкиваю язык глубже. Вылизываю его рот, а он давится и трепыхается между мной и стеной, как выброшенная на берег рыба.       Вот сейчас.       Сейчас он по-настоящему пугается.       Лупит меня зажатым в кулаке телефоном по плечу и пытается двинуть коленом по яйцам. Сука.       Приходится отпустить его подбородок, схватить обеими руками под задницей и до ответного злого шипения прокатить лопатками по кафелю, резко задрав выше. Одна шлёпка слетает с него и соскальзывает под дверь душевой кабинки.       Нихуя не легкий, пусть и тощий.       Пусть даже я больше не на весу держу, а вжимаю его в стену.       Лицо Лео оказывается чуть выше моего.       Взгляд дикий.       Невменяемый.       И я весь в нем.       — В-ва-а… нь… — тянет он незнакомо звонким голосом и цепляется за ворот моей толстовки только потому, что ничего другого сделать не может, не разъебав телефон. Его беспомощность — адски, до жара, стекающего по позвоночнику, завораживающая хуйня. Вторая шлёпка летит следом за первой: Лео прошибает крупной дрожью, когда я подаюсь ближе и длинно вылизываю его соленую шею. Вверх до самого подбородка. — С-сука-а…       Беру его губы до того, как успеет возразить. Раскрываю, прикусив за нижнюю, и толкаю язык в его неподатливый рот. Будто уговаривая пустить глубже, будто туго, медленно трахая его, а не целуя.       Пивной привкус его слюны вымораживает крепче табачного.       С кем он пил?       Неважно.       Потому что сейчас это я давлю его к стенке и не даю ему перевести дух.       Лео вертит башкой и морщится, но я не отпускаю. Затыкаю, вылизываю его губы по контуру и кусаю, пока не пустит мой язык обратно, пока не попытается остановить очередным:       — Ва… Ва-мн…       Затылок жжет.       Лео сгребает мои волосы в кулак и пытается оттянуть от себя мою голову и одновременно выгнуться куда-то назад. Не получается. У него не получается сильно, результативно драть. Смешно. Но он как будто боится сделать больно и по итогу отпускает, не дотянув до предела, и снова бестолково зарывается в мои волосы пальцами, чтобы повторить.       Сука, будто гладит.       Кровь приливает к члену слишком быстро.       Жарко. Шов джинсов давит и мешает думать о чем-то, кроме настойчивого желания потереться и догнаться вот сейчас, сука, прямо бы сейчас.       Дыхание срывается.       И его тоже.       Раздраженно беспомощное, частое и горячее.       Чувствую его мурашки под жесткими волосками, удобнее перехватывая за бедра и резко подтягивая выше, когда почти стекает по мне.       Лео подвисает, не откликаясь на настойчивый поцелуй, но и не дергаясь.       Упирается пахом в мою ширинку, и дерганое, нервное движение, с которым он отмирает спустя мгновение, вырываясь активнее прежнего, меня добивает. Тесно жмет прямо на член, выгибаясь дугой, всхлипывает мне в рот и о чем-то просит матом, но я нихуя не слышу сквозь гул в ушах. Я больно и охуеть как коротко кончаю, пока он ерзает и буквально скачет на мне, выворачиваясь из моих рук.       Смотрю поплывшим взглядом, впитывая остроту разрядки, на его лицо, покрасневшее пятнами. На открывшиеся опухшие губы.       Лео задыхается.       И я чувствую. На секунду всего, когда читаю по его губам «комендант» и медленно ослабляю хватку, чтобы опустить его на ноги.       Чувствую, какой у него твердый, рукой случайно соскальзывая вверх по его бедру, пока он босыми ступнями опускается на кафель.       Сердце дубасит как ненормальное.       Он смотрит на меня.       И эта секунда осознания, что я глажу его по вставшему члену поверх шортов, отражается мутной паникой в его здоровых темно-серых глазах.       — Вань… — слетает с его губ тихое, задушенное.       И ебать.       Мне мало.       До обидного.       Того случайного, въебавшего по мне в охоточку после недели без секса, которое я не ощутил на себе так, как короткое замыкание в башке и сухость во рту от его голоса. Он себя слышит? Это же ебанутое, сладкое, как вата сахарная, «пожалуйста», почему-то составленное из букв моего имени.       Свет выключается.       Лео тут же дергается в сторону от меня и стремительно протискивается мимо, будто видит не хуже кошки в слепящей темноте.       — Эй! — кричу хрипло, все еще четко, как свою, ощущая его тяжесть на кончиках пальцев.       Дверца душевой кабинки захлопывается и включается вода, хлестко ударяя о кафель.       — Свет! — ору громко, еле догоняя, бля, что про коменданта Пряник не брехал.       Ключ в замке где-то позади, за узким коридором и предбанником, проворачивается обратно. Свет включается, и, проморгавшись, я тупо пялюсь в закрытую дверцу душевой кабинки, через которую по-прежнему перекинуто его полотенце.       И я же в курсе.       Что он будет делать там.       Да?       — Время видели? — спрашивает недовольно комендант, заглядывая в коридор перед кабинками, и хмуро поворачивает голову на шелест воды за последней дверцей. — Моется еще кто-то?       — Ага, — говорю, поправляя ворот толстовки и обжигаясь о свежие ссадины от ногтей на шее.       — А ты, — комендант окидывает меня взглядом, дольше задерживаясь на кроссовках, — что тут делаешь?       — Гель забыл, — говорю первое, что на ум приходит, сжимая и разжимая кулак.       Тянет улыбнуться.       Когда представляю, как Пряник в метре от меня жмурится, прислонившись лбом к кафельной стене под тугим напором воды и молится, чтобы мы свалили.       — Нашел? — уточняет комендант.       — Нет, — показываю ему пустые ладони.       — Украли, значит.       Зашибись.       Не то чтобы я переживал за выдуманный спизженный флакон.       — Давай иди, — предлагает комендант без лишних сантиментов устало и машет рукой на выход. — Кто в кабинке, — повышая голос, предупреждает, когда я его обхожу, — через пять минут закрываю, побыстрее!