А если я с тобой

      Нам ехать всего ничего.       Мог бы и пешком дочапать, что доказал в новогоднюю ночь.       Но с учетом чемодана, в который мне надо загрузить по максимуму весенние и частично летние шмотки и обувь, сохранить в нем энное количество зимних, выгрузить тяжелую артиллерию в виде колючих плотных свитеров, которые все равно не ношу…       Короче, ни о каком пешком речи не идет.       Я бы на автобусе поехал.       И похуй, что маршрут кривой и длиннее, чем реальное расстояние от точки А до точки Б.       Но Ваня просил не выдумывать.       Ему ж так спокойнее.       А я бы скорее говна пожрал, чем стал спорить с ним спустя всего пару дней после набега его матери.       Не имею в виду, что Ваня психовал, буянил или рвался что-то разнести на эмоциях, а я заныкался и ссался слово против вставить.       Просто в живот мне башкой тыкались, пристраиваясь рядом на диване, показательно тревожное количество раз.       Ваня порывался с нами.       Но у него только-только температура спала, державшаяся на нервной почве две ночи.       Нет, спасибо.       В конце концов, невелика трагедия — по-быстрому смотаться туда-обратно на Глебовой тачке.       Ха.       И ехать всего ничего.       Но атмосферное давление в салоне грозит мне адовой мигренью с первых минут поездки под потрескивание и рычание из динамиков, которое Глеб включает, сообщив предварительно: «Я музон поставлю».       И зачем я к нему на переднее сел?       От резкого запаха вонючки на зеркале заднего вида глаза слезятся.       Туалетная вода Глеба с сочными нотами ровного пацана ситуацию, честно говоря, только усугубляет.       Но хуже другое.       Я молчания жду.       Молюсь на него буквально.       А покашливание, с которым горло прочищают, обещает обратное, что нихера не весело.       — У меня это… комп… — издалека начинает Глеб, стискивая руки на руле.       Я по серьезке задумываюсь над заманчивой перспективой выйти из машины на полном ходу. Уже присматриваю себе симпатичную обочину с сугробом в двухстах метрах дальше по дороге.       — …барахлит… и виснет… — подбирая слова, тянет Глеб.       Притормаживает на красный сигнал светофора.       Зачем его вообще здесь воткнули?       Тупо посреди ровной дороги между двух лежачих полицейских еще до въезда в город. Не на развилке и не на перекрестке.       Чтобы путники передохнули?       Для минутки душевных попизделок?       Что?       — Сочувствую, — проговариваю, гипнотизируя красный светящийся круг.       — Ты же это… — ощущение, что Глеб титаническое усилие совершает над собой, продолжая попытки заговорить, — шаришь в компах?..       О боже.       Да, конечно.       Дистанционно устанавливаю винду и силой мысли лечу материнскую плату. Обращайся в любое время, яжайтишник.       — Че-нить посоветуешь? — спрашивает Глеб кисло.       — Рекламу на порно-сайтах не открывать, — буркаю ему в тон.       — Хм.       Глеб хмуро сдвигает брови к переносице.       Задницей чувствую, откуда ветер дует.       — Это из Ваниной методички? — уточняю, когда он резво газует на зеленый, неаккуратно перелетая через горбик лежачего.       — Из нее, — Глеб сдается без боя.       — Ну… тогда хорошая была попытка, — усмехаюсь внезапно.       Потому что реально смешно.       — Хорошая попытка, — возвращает он с широкой ухмылкой, — подлизать своему… — Глеб не договаривает, духа не хватает произнести на похере нужное слово.       Но улыбаться не перестает.       Потому что ему тоже смешно.       Вот нашему дипломату париться больше не о чем?       Как же мы полчаса в обе стороны друг друга вытерпим?       Больше до самого подъезда Глеб в разговор меня втянуть не пытается.       Но давление в салоне чуток стабилизируется, когда он убавляет громкость забористой рэпчины в динамиках. И к вонючке на зеркале я вроде привыкаю.       — Помочь? — спрашивает Глеб, вытащив из багажника чемодан. — Дотащить?       — Справлюсь сам.       К чести Глеба, даже если он сомневается в моих силах, то никак не комментирует.       Зато я к третьему лестничному пролету бравый отказ от помощи готов комментировать. Причем исключительно трехэтажным матом.       Потею как мразь.       Отдавливаю себе ногу чемоданом.       Впираюсь задницей в дверь возрастной соседки снизу, которая, походу, бдит круглосуточно, потому что тут же открывает и приседает мне на уши.       Как я вырос и изменился. Совсем жених. В городе учусь? Девки, наверное, вешаются. А помню ли я, как меня лет десять назад оставили с ней после школы на полтора часа и я от скуки домики строил из кубиков сахара на столе?       Кое-как отделавшись от соседки, затаскиваю чемодан на четвертый этаж и в квартиру захожу подготовленный заранее: дерганый и с разболтанными нервами.       Мать жмется к стене, придерживая мне входную дверь.       Слышал внизу, как три раза открывала проверять, скоро ли поднимусь.       Достаточно, блин, было окликнуть меня минут десять назад.       — Суп будешь? Я только что сварила, — первое, что от нее слышу. — С тефтелями.       Суетится.       Куртку с меня снимает и вешает на крючок.       Чуть не бросается мне кроссы расшнуровывать. Успеваю по-быстрому выскользнуть из них, наступив по очереди на стоптанные задники.       — Не, я только поел, спасибо.       — Перекус же, наверное.       — Нет, пюре.       — Пустое?       — Нормальное.       — Ну смотри.       Это мы с ней в совершенстве друг на друге отточили. Навык говорить о чем угодно, кроме того, что действительно зудит на языке.       — Он дома?       Замечаю в зеркале, поправляя волосы, как кривится, неловко потирая плечо под спущенным рукавом мягкой вязаной кофты.       Нарушаю правила игры.       Просто я слово «папа» использовать не могу.       Но мы оба знаем, что при других обстоятельствах оно бы обязательно прозвучало.       И как слон в комнате, которого мы старательно игнорируем, это понимание путает удобную схему обмена ниочемными, неострыми фразами.        — На работу вызвали, — тихо говорит мать.       — Ясно. Я вещи пойду собирать.       Покрутив чемодан пыльными колесиками на мокрой тряпке, которую она предусмотрительно расстелила возле шкафа, волочу его в свою старую комнату через гостиную.       Не озираюсь по сторонам.       Но взглядом нечаянно задеваю мощно осыпавшуюся в тепле елку.       И снова чувствую коньячный душок. Вижу его усталые глаза в отражении блестящей игрушки-совы на одной из веток.       Передергивает от призрака новогодней ночи.       И подташнивает от запаха супа, который еще минуту назад казался очень аппетитным.       Кладу чемодан на полу у себя в комнате.       Хорошо, ума хватило дома заранее отсортировать по пакетам все, что собираюсь оставить.       Запихиваю лишние шмотки в шкаф прямо так, не доставая из пакетов.       Но с выбором весенних и летних все равно подвисаю.       Мать же их переложила в обратном порядке.       — Лео…       Вздрагиваю.       Укладываю рубашки на освобожденное сбоку дно чемодана.       Слышал, конечно, что она на пороге остановилась. Затылком чувствовал ее долгий взгляд.       Но не ожидал, что назовет нормально, вспомнив вдруг, что я не «Лёсик» и не «Лёсь».       Продолжаю быстрее.       Носки короткие. Футболки тонкие. Шорты еще нужны. Трусы, про которые осенью подумал «Да зачем столько?» и оставил.       Надо побольше, чтобы не докупать ничего.       — Ну не молчи, — просит она сдавленно спустя пять минут тишины.       Чего она ждет?       Что я буду солировать?       Вывалю на нее пламенный монолог о том, какой костью в горле у меня стоит их многолетнее вранье?       — А ты почему не в школе? — вдруг спрашиваю невпопад, вспомнив, какой сегодня день.       Вторник.       Рабочий уже, между прочим.       — Взяла за свой счет неделю.       — Для чего?       Надеюсь, не для меня.       Не стою таких почестей, мам, серьезно.       И в любом случае у нас с Ваней завтра поезд.       — Для Ромы, — звучит, конечно, другая причина. Тем же тихим голосом, типа, если хоть немного громче говорить, кто-нибудь услышит. Она саму себя, к примеру. — Чтобы не отвлекаться. Я же в работу с головой, ты знаешь… Мы обсуждаем развод.       — М. Ясно.       Дурацкий ответ.       И реакция дурацкая.       Словно лениво, от головной боли закинувшись таблеткой, лезешь в приложение погоды посмотреть, от чего же тебя так колбасит с самого утра.       Давление нормальное. Температура плюс двадцать один. Ощущается как отпиздили палками.       — Ты ему рассказала?       В груди давит.       Копаюсь, не понимая, что хватаю и толкаю в чемодан, в каком порядке. Нужно ли оно мне вообще? Вот эта кепка старая — для чего?       — Там все… — уклончиво отзывается мать, — немного сложнее.       Немного.       Совсем на треть чайной ложечки отборного дерьма.       И ведь понимаю, что за этим что угодно скрываться может. Что Рома догадывался? Или вообще был в курсе, что ребенок, которого он держит на руках на снимке с выписки из роддома, это кот в мешке?       Что узнал потом?       Что такое, блядь, это «немного»?       — Надо было с тобой к Грише ехать, когда звал, — тускло проговаривает мать.       О, спасибо.       Именно то, что я мечтал услышать.       Но я еще не подозреваю.       Что лучше злиться на нее до потери пульса.       Давить вещи коленом в чемодан, чтобы еще и кожанку, которая мне по гроб жизни будет велика на три размера, утрамбовать с собой.       Чем услышать, выпрямившись, то, что после скажет.       — Лео, я очень виновата. Не знала, что делать. Рома обещал, что будем жить, и все хорошо будет, и было… когда-то, наверное, но прямо хорошо так и не стало… — в ее голосе слезы звенят.       Душевных сил не хватает обернуться и посмотреть в ее лицо.       Но какого-то хуя я так глубоко сквозь себя пропускаю ебанутое несчастье, которым здесь провонял каждый угол, что меня трясет.       Снова.       Хотя я клялся себе, что повтора не будет.       Я видел Ванину мать.       Его — после встречи с ней.       Думал, что права просто не имею переживать.       Моя была рядом.       Она одевала меня, кормила и лечила.       Укладывала спать. Делала со мной домашку.       Не таскала за волосы.       Но ее жизнь проносится непрошенными детскими воспоминаниями перед мутными от слез глазами. Летит чередой отравленных ее глупостью, нерешительностью и ошибками лет, каждый старый кадр окрашивая в новые жуткие темные тона.       И внутри меня, где-то глубоко в уставшей груди, все еще находится, чему ныть.       За себя.       За нее зачем-то.       За мужчину, который обещал и ей, и себе, но не смог дать обоим.       Пошло бы нахуй сердце это сраное.       Зачем оно так колотится?       Я кто, сука, волонтер доброй воли, которому жалко всех на свете?       — Лео, я очень виновата, — повторяет она дрожащим шепотом.       Пытаюсь вырваться, но плечи не поворачиваются и не поднимаются плетью повисшие руки. Только бестолково брыкаюсь, пиная раскрытый чемодан.       Мать меня обнимает, прижав мокрую щеку к моей шее.       Гладит и гладит поверх толстовки, шумно неровно дыша и не прекращая резать меня без ножа:       — Очень. Виновата. Прости меня, котенок, прости… Или как хочешь… не прощай, если не хочешь, правда… Лео?       — Мам, хватит, — в горле хрипит.       Сказал бы, что такое надо дозами.       Но как представлю, что сделает так снова…       Нет.       Хватит.       Я здесь это оставлю.       Сейчас — навсегда?       У меня получится?..       Больше никогда не видеть ее такой?       Не слышать ее слез по мне.       Дико, странно — и впечатление, что лишь оттого, что мы тупо так не делаем, не про нас это, меня так глубоко царапает по вискам.       — Мам, дай собраться, — произношу умоляюще на пределе. Просто пусть меня не мучает. — Пожалуйста.       Она пятится.       И — бред ли? — мне вдруг становится поганее, чем за секунду до.       Как будто не додержал.       Не хватило.       Ненавижу эту позорную, слабую мысль.       Чемодан закрывается не с первой попытки.       Волочу его обратно в коридор.       Вспоминаю про весенние кроссовки. Кеды-то есть в общаге, но в них одних не набегаешься.       Внутрь чемодана не лезут.       Вытираю лицо рукавом толстовки. Обуваюсь, надеваю куртку и коробку с кроссами из шкафа в прихожей просто зажимаю под мышкой.       — Позвони мне.       Не знаю, для чего я это ей говорю сквозь спазм, не удержавшись и глянув в опухшее, красное лицо.       — Да, — мать, встрепенувшись, кивает. — Да, конечно, я… — Она тянет руки. Убирает, когда резко отрицательно мотаю головой и отступаю к двери. — Да, конечно… Там повернуть нижний замочек… — Она все показывает жестами, будто я тупой и не помню, или ей надо чем-то занять руки, не занятые больше мной. — Лёсь…       — Лео, — поправляю на автомате, выволакивая чемодан в подъезд.       — Лео, — эхом откликается. — Я позвоню.       — Да. Пока.       — Пока… Лео…       Хватаю чемодан не за выдвижную, а обычную ручку.       Вниз спускать его легче, чем переть наверх.       Хотя грохот по подъезду стоит, будто скатываюсь по лестнице кубарем.       Холодный воздух с улицы и снежная пудра, ветром поднятая с сугробов, на выходе щиплют горящее лицо.       Глеб выскакивает из тачки и помогает мне упаковать чемодан в багажник.       Курим возле скамейки…       Чешу шею, но все еще чувствую, как туда прижалась ее мягкая щека. Что думаю, не понимаю.       Глеб косится на меня.       У помойки возле соседнего подъезда, в которую бросаем окурки.       И в салоне по пути домой.       Но не задает вопросов, к счастью.       Знали бы мы оба ровно год назад.       Что будем ехать в его тачке и молчать, потому что я не хочу разговоров, а он, походу, не совсем дуб и тактично не лезет.       — В дом зайдешь? — предлагаю, когда Глеб мне помогает чемодан занести на крыльцо. — Он уже без соплей почти.       — Кто? Дом? — фыркает Глеб, смешно втягивая голову в плечи и подошвой ботинка размазывая по настилу снег, которым мы натоптали вокруг.       — Ха-ха, — говорю саркастически. Но на всякий случай подчеркиваю, что это не дежурное приглашение: — Так чего?       — Да не. — Глеб оборачивается на распахнутую калитку. — Я ему обещал потом, весной, когда отпуск возьму, пригнать на выхах каких-нибудь. Еще посидим.       Брови сами собой вверх взлетают.       Я почему-то представляю Ваню, который спит в общажной комнате на полу, уступив Глебу кровать для ночлежки, и Складчикова, в ахуе уставившегося на временного соседа.       Наверное, у меня на лице все написано, потому что Глеб хмыкает с намеком на веселье:       — Да не ссы. У меня там тетка двоюродная недалеко. Может, даст погостить…       — Угу.       — Ну до завтра, что ли? — Глеб протягивает мне руку.       Ого.       Не ожидал.       Когда-то я для него был неприкасаемым.       Правда, целая вечность прошла.       — Пока… Спасибо. Что довез.       Я руки обычно не пожимаю.       Не помню, когда в последний раз, по крайней мере, так что без понятия, что Глеб думает про мое потное слабое пожатие.       Но узнаю немедленно.       — Качайся, — говорит Глеб, подмигивая. Уже на дорожке оборачивается и добавляет, сформулировав: — И это… на будущее… давайте там оба без хуйни. Нормально, по красоте.       — Это как? — уточняю скептически.       — Оба качайтесь, — напутствует Глеб с серьезным рылом.       Задыхаюсь, заваливаясь в дом поскорее, чтобы не заржать раньше времени.       — Ты чего?       Ваня выходит навстречу.       Помятый, будто караулил на диване в гостиной, но успел задремать. Скорее всего так и было.       Смотрит на меня с подозрением.       Подходит ближе. Озирается непонимающе в поисках моего чемодана, который я бросил на крыльце.       Стою ржу как дебил, обнимая обувную коробку.       — Лео, прием, — зовет, дав мне минуту, и уголок его губ дергается, тянется в улыбку. — Ты меня пугаешь.       — Твой друг, — выдавливаю еле-еле, — меня благословил… Пх-х…       — Че? — Ваня удивленно моргает. — Реально?       — Ну… я так перевел.       Ваня забирает у меня коробку.       Шмыгает, но на удивление ловко уворачивается, когда я достаю из кармана носовой платок с его соплями, пытаюсь прижать к Ваниному носу и немного свежих туда добавить.       — Э!       — Э, — передразниваю, все еще посмеиваясь.       Пропирает просто.       Может, нервное. Накатами догоняет и обещает, что я ночь проерзаю, пока сверху не придавит, обняв, и не напомнит вусмерть заспанным голосом, что ебать себе мозг по графику когда-нибудь потом, а сейчас технический перерыв.       Или мне банально спокойнее дышать тут.       В шаге от него.       Легче думать, что если не все в жизни, то что-то действительно важное… поправимо?       Пока Ваня смотрит на меня с недовольным ебалом, корча обиду на то, что я его дразню.       — Поехали уже, — предлагаю, протяжно выдохнув, — обратно?       — Да, — отвечает без паузы на подумать. — К экзам готовиться надо.       — Ох-х… сук… — тяну, на блаженную секунду прикрывая глаза.       — Чего? — Ваня настороженно замирает.       — Еще раз давай?.. Заводит жесть… — бормочу, затылком уперевшись в дверь. — Еще скажи…       — А?       — К экзам готовиться…       — Я тебе сейчас в лицо чихну.       — Стоп. Отмена.       — Нет, это не угроза, а преду… Апч-х-хи!.. — Он прикрывается ладонью. — Так че там было про заводит?.. — Ваня усмехается. — К экзаменам. К экзаменам готовиться. Учить. Повторять. Зубрить. Конспекты… Эй, ты живой?