А если я с тобой

      Окей.       Мне стыдно, что я добираюсь до подарка Жени Складчикова только шестого числа.       Чемодан со дня приезда лежит за диваном в гостиной.       Я и думать забыл про него, если честно.       Самое необходимое сразу вытащил и больше не заглядывал.       Шкаф с домашней одеждой и обувница в прихожей сильно балуют в этом плане.       Ты типа на своей территории. Тут под рукой все, что надо.       И что не надо — тоже.       Ага, я про свой детский рисунок, который Лео вчера нашел в ящике под телевизором, куда полез за батарейками для пульта.       Лео повертел лист А4. Прищурившись, рассмотрел на расстоянии вытянутой руки, потом поднес к глазам.       «Это сосиска между булок?» — наконец выдал, устав гадать.       Я чуть гречкой не поперхнулся.       «Сосиска между булок, — прокашлявшись, уточнил, — это хот-дог».       «Да».       «Или то, — ввернул я, не удержавшись, и спрятал ухмылку за тарелкой, выхлебав остатки гречки с молоком прямо из нее, — что ночью было».       «Кх…» — Лео поперхнулся даже без гречки.       «…а это бабочка, Лео», — я сжалился над его фантазией, но бля, его лицо того стоило. Даже признания моей бабочки ошибкой генной инженерии.       «Ах, бабочка… — протянул Лео с заметным облегчением, снова отстранив лист, и пробормотал под нос: — Я провалил тест Роршаха».       Рисунок Лео повесил на магниты на дверцу холодоса.       Возвращаясь к чемодану.       До него Лео в итоге тоже добирается.       Хуй знает, че он за диваном делает, когда я на грохот и стонущее «Ай-й, бля-а-адь!» подрываюсь с кухни. Скорее всего носится как ужаленный, разыскивая, в какую из розеток воткнул заряжаться свой телефон.       У него это на автомате.       Бросить и забыть, прям подчистую из памяти выкинуть.       Лео мне может припомнить, сколько голов я забил в футбольном матче против лицейских хлыщей в десятом классе, но в вопросе, где зарядник его, — такой тетеря, что я хуею.       Позавчера весь второй этаж перерыли в поисках его поставленного на беззвучный режим телефона.       А он оказался на первом. В прихожей, под крючками для верхней одежды, в розетке, о существовании которой я, бля, даже не догадывался. Случайно совершенно заметили провод, тянувшийся из-под курток к карману старой дедовой телогрейки, в которой я снег во дворе чищу.       Ноль сомнений, что снова телефон посеял.       Лео, впрочем, каким-то чудом, навернувшись, умудряется на диван приземлиться, а не мимо и носом в пол.       Тут я про чемодан и вспоминаю.       Ворча, Лео предлагает покопаться в нем сейчас, а не когда подойдет время думать, какие из весенних шмоток в город с собой собирать, я внутрь лезу — а там пакет от Складчикова.       Садимся на ковер, и я вскрываю объемный пакет, отрывая ленты скотча.       Лео, скрестив ноги по-турецки, любопытно суется ближе, как только надрываю пленку.       Мягко отпихиваю его башку, попутно почесав под густой пушистой челкой. Может, паста кончилась, что вряд ли, конечно.       Ходит лохматый который день.       Ему в любом случае так больше идет.       — Это Женя, — спрашивает Лео удивленно, когда я достаю и встряхиваю бежевую толстовку, — сам сделал?..       — Видимо…       Складчиков что-то похожего цвета от меня прятал. В последние недели декабря было дело. Я в комнату заходил, и он тут же сворачивал лавочку за письменным столом.       Но это же Женек.       Я думал, мало ли, уже на весну хлопочет. Горыныч ему там обещал какой-то концерт.       А он, выходит… для меня? Толстовку новую?       Шов внутри напоминает машинный. Женек меня чуть ли не виды отдельные научил различать. В подсобку за актовым таскался? Строчил на местной машинке.       — Надень! — требует Лео.       Снимаю свою через голову и натягиваю Складчиковскую. Мягкая, с капюшоном и сквозным карманом.       Достаю телефон и печатаю Женьке в личке под фоткой его кота.       «Ты реально фея. Спасибо. Только дошли руки до чемодана. Но это охуеть! Спасибо».       Лео, пока я пишу, весь зад отъерзывает.       — Че? — спрашиваю, опустив телефон.       По глазам горящим вижу, что его распирает от желания вывалить на меня какую-то охуительную историю.       — Ну, — подбадриваю, криво усмехнувшись.       — Мне кажется, — выпаливает Лео на одном дыхании, — Складчиков с Алешиной мутит. Это я так. Если тоже заметишь, не удивляйся сильно.       — Че? — переспрашиваю, не догоняя. — Какой еще Алешиной? — Складчиков? Лео ничего не попутал? С трудом, перебирая фамилии в уме, вспоминаю, кто такая Алешина. — Телочка Горыныча?!       — М. — Лео смотрит на меня странно. С сомнением покачивает головой и проговаривает с не менее странной улыбочкой: — С чего ты взял, что она с Горынычем?       — Я? — фыркаю насмешливо. Бля. Лео меня просто поражает. В принципе. Ну и тем в частности, что успевает за всеми палить и строить шибанутые теории. Может, стоило подарить ему парочку детективов? — Хрен знает. — Я сую руки в карман новой толстовки. — Просто я бы так себя со своей телочкой вел.       Лео приподнимает бровь.       Я моментально поправляюсь, не моргнув и глазом:       — Ни с какими своими телочками я, конечно, себя никак не веду… Пф! — Мне в лицо прилетает скомканный пакет, обмотанный скотчем. — Да. Понял... — я зову, давясь смехом: — Зай?       — Иди в сраку, — отвечает Лео с достоинством. — Что ты?.. Убери клешни… Бля, Вань… Вань!       Лео пыхтит и брыкается.       Дурею, епт.       Как же мне будет не хватать этих каникул. Простого человеческого повалить его на ковер и засосать, схватив между ног. Прочувствовать до дрожи, как жалобно, теряя возмущение на полном ходу, всхлипывает мне в рот.       Поломавшись для приличия, Лео расслабляется и обнимает меня за шею под капюшоном.       Он ведет себя иначе.       С тех пор, как мы в первый раз переспали.       Как будто дышал понемногу, чего-то боясь, и тут вдруг хлебнул воздуха полной грудью.       И я сам надышаться никак не могу им таким.       Вспоминаю, с какой досадой Лео слез с члена ночью, не успев вместе со мной. Как по наивности спросил удивленным шепотом, что я делаю. Но в итоге, когда я помог ему под одеялом, от громкого стона у него в горле першило еще полчаса болтовни перед сном.       Хочу его постоянно. Только сильнее, ощутимее от реальности этого желания.       Даже когда другое на уме.       Щелкает, перемыкает в моменте. Достаточно поцелуя. Привычно зарывающихся в мои волосы пальцев или пристального взгляда и красных щек, когда сидит напротив меня за столом, и я знаю, чувствую, что думает или вспоминает о сексе.       Уверен, в его голове пиздецки пошло.       Лео неспокойно выдыхает мне в рот.       Трется о мою руку, приподняв бедра, и все мои мысли тут же стекают вниз. Аж в горле гудит, когда сглатываю вязкую слюну.       Не на ковре.       Конечно.       Но я мог бы поднять его на диван и содрать с него джинсы вместе с трусами.       — Мвх… — Лео открывает глаза, не отпуская мои губы, и косит из-под ресниц в сторону.       Мой телефон звонит.       Старательно игнорирую дефолтную мелодию.       Телефон замолкает, но тут же звонит опять.       — Бля… — цежу недовольно, прервав поцелуй, и нехотя слезаю с Лео.       Он опустошенно вздыхает, пристроив ладонь на часто поднимающейся груди, и пялится в потолок.       Не успеваю трубку поднять.       Сердце при взгляде на дисплей больно подскакивает.       Топит холодом, и возбуждение моментально гаснет.       Что-то случилось?       Два раза вообще не в ее манере. Либо один короткий, чтобы увидел пропущенный и перезвонил. Либо дозвон до талого, когда белку ловит и теряет связь с реальностью, не понимая, что в ответ на напор я заблочу ее, пока не проспится.       Что-то не так.       Стремаюсь дико, задерживая палец над экраном.       Перезвонить и услышать в трубке незнакомый голос, который сообщит, что я первый и единственный в списке экстренных контактов.       — Вань… — Лео садится рядом и трогает меня за локоть. Походу, ебало у меня крайне красноречивое сейчас. В его голосе звенит нешуточная тревога: — Кто это?       — Мать.       Лео хмурит густые брови.       — Что ей надо?.. — вслух задается тем же вопросом, что и я.       Оба смотрим на уведомление, с коротким звуком выскакивающее на экране телефона.       «Ирина Д.: выйди я у калитки».       Лео вскакивает.       Я немного не здесь и не сейчас.       От облегчения, которого чувствовать не должен.       Но она сама пишет.       Сама ногами пришла.       Жить будет, выходит?       Не понимаю, куда Лео подрывается, пока к окну не подходит и не отдергивает штору.       Привстает на цыпочках.       Вытягивается, щекой прижимаясь к стеклу, и смотрит, прищурившись, в сторону забора и калитки.       — Стоит… — сообщает, придерживая штору пальцами.       — Одна? — уточняю, вспоминая, как дом мой хотела сдать.       А то ж без дела простаивает, а у матери есть кандидаты из соседнего села, которые к нам на работу гоняют двумя автобусами и хотели бы сократить утренний маршрут.       Сына, что ли, пришла проведать?       Вынырнув из новогоднего запоя раньше срока и очухавшись, что он у нее на каникулах?       Держи карман шире.       Главное, чтобы не с дружками за компанию, чтобы веселее было договариваться.       — Одна.       Ого.       Без группы поддержки?       А как же соседей всех воплями согнать к окнам и устроить шоу?       — Шатается? — уточняю сквозь зубы.       — Нет. — После долгой тишины, в которой слышно, как капает с неплотно закрытого крана на кухне, Лео поворачивается ко мне, отпуская штору, и спрашивает неуверенно: — Что делать будешь?       — Пойду к ней, хули.       А че еще тут думать?       — Точно?       — Да.       — Мне сходить с тобой?       — Нет.       Поймав взгляд Лео и заметив морщинку, которая опять появляется между его бровей, я объясняю:       — Она тебя шуганется.       Знаю, о чем он думает.       Но мать не Гриша.       Чего бы ни хотела от меня, если реально трезвая — пока или уже, — она при чужих ничего говорить не будет.       Странно, конечно, что они еще ее навещают. Позывные стыда, который когда-то ее тормозил, мешая полный пакет бутылок выкинуть на глазах у соседей, а теперь так.       Дает иногда о себе знать в неожиданные моменты.       Как гребаный призрак с вершины пошедшей под наклоном дороги.       Хотя больше, пожалуй, уже не стеснение напоминает, а банальную настороженность.       — Выясню, что ей надо, — проговариваю план действий, поднимаясь на ноги. — Вернусь и расскажу… Последишь?       Лео вопросительно приподнимает брови.       Глупо?       Но мне как будто надо, чтобы он понимал, что я от него не скрываю.       Глубоко личное, неприглядное или чет типа того.       Не прячусь и не ливаю.       Просто делаю ровно то, что говорю — иду узнать, каким ветром ее сюда принесло.       Чтобы не переживал.       Что открыт в одностороннем порядке, или мне нахуй не всралась его поддержка.       — Мало ли, — говорю. — Мне так спокойнее.       — Да. — Лео кивает серьезно, возвращаясь за штору. — Конечно.       «Ща», — пишу короткое, сбросив очередной вызов.       В прихожей влезаю в дедовы зимние сапоги и накидываю сверху телогрейку.       На крыльце, захлопнув за собой входную дверь, сую руки в карманы.       Ха. В левом нащупываю сигаретную пачку и корпус зиппо.       Лео курить гоняет в телогрейке.       Мыслей внезапно ноль.       Настроение только накатывает тяжко-паршивое, когда толкаю калитку и вижу ее со спины.       Маленькой кажется в синем стеганом пальто с туго затянутым поясом. Не ее ни по размеру, ни по фасону и вообще… будто с мужского плеча.       Русые волосы затянуты в неряшливый пучок и какой-то блестяшкой подколоты.       Она оборачивается на хруст снега, и непонятно неприятное впечатление усугубляется.       Худая, как щепка, бледная.       Под тусклыми глазами темные впадины.       — Привет, — говорю, поглубже сунув руки в карманы.       Не могу на нее долго смотреть. Не выдерживаю. Бесит.       — Привет, — мать повторяет мой жест, опуская узкие ладони в карманы пальто.       Стоим теперь и молчим, слушая ветер и собачий лай и уставившись в разные стороны.       Словами не передать, как мне действует на нервы необходимость вытягивать из нее инфу.       Спрашивать, с чего вдруг трезвая?       С намеком всратым, что мне не все равно — и я аж рад.       Соседский пес, выскочив из-за поворота, бежит в нашу сторону, бодро виляя хвостом. Тыкается в меня мордой и топчется по сапогам. Приходится расслабить кулак и вытащить ладонь из кармана, чтобы как следует потрепать его по башке.       — Твой? — спрашивает мать, наблюдая, как я чешу довольно фыркающего пса за ухом.       Ага, разумеется.       — Соседский.       — Ты собаку хотел, — вдруг напоминает она мне невпопад. Без улыбки. — В детстве щенка притащил с улицы.       А она сплавила его в деревню своим предкам. Четыре года прожил, пока не задрали местные псы.       И может, до рокового дня это даже была счастливая собачья жизнь.       Но я не в курсе.       Спросить было не у кого.       Бабка и дед по той линии не хотели знать моего отца, утащившего их дочурку в город подальше от земляных работ и бутылки. Что уж обо мне говорить. Отпрыск непонятного им брака.       Мать единожды пыталась меня пристроить к предкам своим на летние каникулы.       Собрала по-тихому, привезла с чемоданом и великом.       Тогда я в первый и последний раз бабку и видел. Дверь открыла, наградила меня лютым, пронизывающим насквозь взглядом.       Ну и тупо захлопнула дверь перед нашими носами.       Не вышло, не фортануло.       — Ага…       Если бы щенок, которого отдали этим людям, был единственным поводом на мать злиться.       — Покурить есть? — спрашивает, когда пес убегает на оклик хозяина.       Достаю открытую пачку Лео.       Прикуриваю ей, зиппо не давая в руки, и, не удержавшись от быстрого соблазна, себе тоже достаю сигарету.       — Тебя, говорят, — после второй затяжки выдает мать, — потрепали?       Нихуя себе.       А голос чего недовольный?       Опозорил ее на весь город, что ли? Надо было не быть слабаком и от души навалять Андрею в ответ?       — Кто говорит?       — Отец Андрюхин.       — А. Кореш твой, — от смешка дым мешается в горле. — Заходил привет мне передать?       — В магазине просто встретились. — Мать безразлично пожимает плечами. — Поговорили.       — В винно-водочном?       — Обычном, — мать щурится, прикуривая. Все еще с душком непонятного мне недовольства. — Я в этом году пока не…       Она стряхивает пепел и не договаривает.       Потому что на трезвую слова «пить», «бухать» или «синячить» острее режут по слуху.       Ха. Год только начался.       Для нее, конечно, целых шесть дней — ебать какое достижение. Только вот я таким уже давно в ладоши не хлопаю.       Похвастаться пришла?       — Соседка сказала, ты отмечаешь со своим дружком, — сплевываю в ближайший сугроб. Мать без промедления харкает туда же. Пиздец. Мне за нас обоих отдаленно вот прямо сейчас, в этот момент, стыдно перед отцом. — На энгэ даже не пригубила?       Зачем я допытываюсь?       Во лжи хочу уличить?       — Я отдыхала, — буркает мать, выдавливая через силу свой стандартный фиговый листочек, которым прикрывает название лечебно-реабилитационного. — Срыв был, — сообщает сухо, стряхивая уголек с дотлевшей до фильтра сиги. — Ложилась. Здоровье поправить. И Новый год там отметила, — она кривит губы. — Нам наливали лимонад «Дюшес».       — И на какие шиши? — придираюсь к деталям.       Хотя сложно не верить глазам, а выглядит мать ровно так, как и должна после рехаба и отлучения от любимой соски.       Никакая.       Сухая, как ее тон, измочаленная и нервная.       — Игорь оплатил, — проговаривает нехотя сквозь зубы. — Накопленное с вахт на две моих недели отдал.       — Игорь? — переспрашиваю, смяв еще теплый фильтр между пальцами. Того, старого, кто ее науськивал на сдачу дома, то ли Вовой, то ли Владиком звали.       — Приезжал ко мне на Новый год. Грустно, конечно, было, — отвечает мать совсем на другой вопрос, а то и не отвечает вовсе, а нашла уши для нытья по трезвости, при которой все хронические болячки внезапно болят и бьют тревогу, не потопленные под литрушкой чего-нибудь покрепче.       Откуда этот рыцарь-вахтовик вылез? Он че, типа, идейный?       Мать без спроса смотрит мне в глаза, и от ее пытливого взгляда нестерпимо чешется. Аж задняя стенка черепа изнутри.       — У соседки спрашивал, — тянет мать, отматывая разговор немного назад. — Заезжал?       — В магазине с ней просто встретились, — возвращаю язвительно.       — Ваня.       — Да бля, ма, заезжал… — тошнит от ее спонтанного интереса, и нет мочи играть с ней в угадайку. Ближе бы к сути. И разойтись наконец. — Че надо?       — Не знаю, — она зябко жмет плечами.       — Денег занять?       — Игорь дает.       — Поздравляю, — себя в первую очередь, пожалуй. Стараюсь ускорить процесс, пока меня не прорвет. Не заслужила: — Про дом поговорить?       — Нет. — Она морщится, будто от головной боли. — Не нужно.       Игорь аж столько дает?       Или желание отвалилось вместе с Вовой или Владиком?       — Так чего?       — Повидаться, — огрызается, типа это я кота за яйца тяну и задолбал ходить вокруг да около.       — Повидалась, — киваю резко и делаю неровный шаг назад. — Пока.       Сердце опасно быстро бьется.       Не хочу вот это все продолжать.       У меня лимит доверия исчерпан был еще на втором десятке ее моментов просветления.       Лучше — не будет.       Никогда.       Даже если костьми здесь ляжет и в грудь будет пяткой бить, что начинает новую жизнь и все-все поняла. У отца не вышло. Флаг Игоряну в руки, но я это потрепанное знамя наносился на годы вперед.       — Постой…       Хватает меня за локоть.       Обмираю, и такой ужас полощет по груди, что сейчас… обнять попытается.       Тяжело вдохнуть.       И хоть слово вставить против.       Пусть только попробует.       Но она мне в карман что-то быстро сует.       — Учишься хорошо? — спрашивает нервно-раздраженным тоном, и мысль проскакивает, что ей тоже невыносимо жмет от этих вопросов. — Справляешься?       — Да.       — Ну иди… — она отталкивает меня и отворачивается, хрипло повторяя: — иди.       Ноги сами несут за калитку.       Вверх по крыльцу.       В прихожей, прислонившись к двери, трясущейся рукой достаю из кармана бабки, которые она мне сунула.       Десять косарей.       Ну надо же.       Лео вылетает из гостиной.       Быстро подходит ближе, глаз ошалевших не спуская с моего лица.       Представляю, какой у меня видок сейчас.       Не здоровее матери.       — Я собаку хочу, — говорю севшим голосом, дрожа, будто меня водой окатили и выгнали на мороз.       И еще кое-чего.       Надо позарез.       Лео не нужно спрашивать.       И мне не нужно звать словами.       Он молча подходит и дает это.       За карманы телогрейки оттягивает меня от двери и крепко обнимает, укладывая мою голову себе на плечо.