Взаперти

      — Что ты делаешь?       Голос раздался над самым ухом, наигранно-скучающий — самый верный признак заинтересованности, когда имеешь дело с надменным богом. Одиссей успел изучить его очень хорошо, возможно, даже лучше, чем себя самого. И вовсе не потому, что с затаенным дыханием все эти месяцы следил за каждым его взглядом и жестом, как испуганный кролик перед удавом, вовсе нет. Ему уже почти не страшно. В конце концов, разозлить Посейдона оказалось и вполовину не так просто, как представлялось ему изначально. По крайней мере, не для него.       — Айол принесла мне письмо от Эврилоха, — Одиссей почти улыбнулся, почесывая за ухом молодую львицу. Существо, умеющее обращаться птицей — очень практичный подарок для запертого в четырёх стенах, спасибо Цирцее. Душу бы отдал за возможность отблагодарить лично. — Они готовят нападение, моя помощь пришлась бы очень кстати.       Откинувшись на спинку стула, он усталым жестом обвел беспорядочно заваленный свитками и чертежами стол. Планы и схемы на все возможные и невозможные случаи — пожалуй, он действительно способен учесть практически всё, недаром учился у Афины столько лет.       Вообще-то, по ней он тоже основательно соскучился.       — Вот как. Не знал, что ты держишь с ними контакт.       Врёт, конечно. А после хмыкает и отворачивается, только чтобы позволить себе украдкой рассмотреть ближайший чертёж — действительно прекрасная работа, и даже некто вроде Посейдона совершенно не способен был бы отобрать у Одиссея единственную оставшуюся в его распоряжении возможность использовать свою голову по назначению. Это нужно ему, как воздух. А воздуха у него здесь всего-то — пара комнат, усилием воли морского владыки освобождённых от воды во имя выживания одного-единственного человека. Человека, больше похожего на запертую в клетке птицу с подрезанными крыльями, захочешь — не отпустишь. Не улетит. Не сможет.       Весть о смерти жены подкосила его, и этого стоило ожидать. Гермес даже выглядел почти виноватым, принося её своему подопечному — неслыханное дело. В конце концов, Одиссей сам сдался в плен в обмен на свободу и мирную дорогу домой для своей команды, самому ему уже некуда было стремиться. О Телемахе позаботятся, он это знал. Юный принц сейчас дороже любого сокровища, никто не позволит ни единому волосу упасть с его головы, а что сам Одиссей теперь вынужден проводить дни и ночи наедине с тем, кого по-хорошему стоило бы ненавидеть, это ничего. Для ненависти нужны силы, нужен внутренний огонь, питающий жизнь, а он потихоньку угасал, оставляя лишь бледную тень прежнего великого воина и блестящего короля. Подумаешь, плен. Не убили — уже хорошо.       Взаперти ему будет лучше, считал Посейдон. Люди слишком хрупки и легко ломаются, и он дал этому мальчишке всё, что мог, чтобы помочь прийти в себя. Хорошую встряску для него и возможность отвести душу для самого себя — у него были большие надежды на этих ахейцев, и он принимал их сторону в свое время вовсе не для того, чтобы наблюдать, как их полководец бездарно теряет хватку из-за потери пары солдат. Ему казалось, что человек, способный вырезать целый город спящих безоружных троянцев, способный сбросить в пожар сражения безвинного младенца должен был достаточно ожесточиться за время войны, но нет. О, нет, нет, что вы, зачем убивать своих врагов, если можно самостоятельно вкладывать оружие в их руки и подставлять незащищенную шею? Замечательная тактика, просто превосходная. Даже Полифем — и тот оценил.       Не будь он столь очаровательным птенцом, Посейдон бы просто утопил весь его флот и ушёл, не обернувшись. Но хватило одной усталой улыбки, пары умоляющих взглядов и совершенно убийственного равнодушия к собственной жизни от того, кто ещё недавно подавал невероятные надежды — пришлось ограничиться небольшим штормом, парой жалких царапин и пустыми угрозами. Пусть. Слишком хорош этот мальчишка, чтобы так отпугивать его от себя.       — Неужели тебе достаточно этого? — ядовитая улыбка, небрежный взмах ладони, будто все труды Одиссея не стоили и взгляда — грубая и совершенно безвкусная для бога провокация, но что прикажете делать, если этот человек едва реагирует даже на подобное?       Ну же, давай, великий воин. Хотя бы оскалься хоть разок, хотя бы покажи, что у тебя все ещё есть зубы. Хотя бы попытайся потребовать капельку свободы, большего от тебя сейчас и не ждут. Неужели ты готов похоронить свою свободу вот так, не торгуясь?       — Разве у меня есть выбор? — Одиссей и без того улыбался редко, но так, чтобы как тогда, на поверхности, во время первой их личной встречи — и вовсе ни разу. Только усталые, полные снисходительного отвращения к самому себе блёклые виноватые улыбки. За что ты извиняешься, мальчик? Перед собой извинился бы, толку было бы больше. Хочешь ведь жить, вдоха не можешь сделать в неволе, откуда такая готовность в жертву себя принести ради неведомо чего? С каких пор парочка потерь сделала тебя неспособным сражаться? Или за чужие жизни бороться тебе легче, чем за свою собственную?       — Выбор... — Посейдон вздохнул, едва удерживаясь от того, чтобы закатить глаза и совершенно ребяческим жестом щёлкнуть глупого птенца по носу. Ну и долго собираешься маяться собственной жалостью, мальчик?       Все, что остаётся — положить руки на спинку стула, слегка оцарапав длинными когтями чужую спину, и с видимым удовольствием отметить, как встают дыбом волосы у него на затылке. Склониться к самому уху и, тихо хмыкнув, с обманчивой нежностью погладить шею, словно щенка почесать под подбородком, оставляя на коже бледные царапины. Пожалуй, откровенные домогательства — единственное, что способно хоть ненадолго оживить этого мальчишку, и видят боги, ещё немного, и пора будет переходить к последнему оставшемуся в его арсенале надежному методу. Хотя бы в качестве шоковой терапии. И награды за невероятное терпение — для самого Посейдона. — Неужели тебе совершенно не хочется навестить подругу, м? Уладить дела в своей стране, увидеть сына, убедиться в его безопасности, да хоть что-нибудь в конце концов сделать?       Нет, Посейдон ещё даже не начал злиться. Но опасно ласковые суровые нотки пропускал в свой голос очень даже охотно — беспроигрышный вариант.       — Но я ведь... — Одиссей шокирован настолько, что даже изволил обернуться, посмотреть прямо ему в глаза, невероятный в своей щедрости жест высочайшего внимания, о да. Редкая ценность.       — Что — ты? Плавать не умеешь? Задержать дыхание на пару минут не способен? Ты вообще хоть раз проверял, заперты ли двери? — волны на поверхности опасно поднялись, как вставшие на дыбы разъяренные кони, грохот их разбивающихся о скалы гребней был слышен даже здесь. — Я не понимаю, в чем проблема хотя бы попытаться, ну, знаешь, для разнообразия, сбежать?!       Вот уж чего Посейдону меньше всего приходилось ожидать, так это того, что ему вдруг совершенно незатейливо бросятся на шею. Даже не дослушав, не удосужившись убедиться в том, что происходящее — не очередная злая шутка. Ну и пусть. Милая порывистая попытка придушить — тоже хороший исход. Чем бы дитя ни тешилось, особенно когда настолько очаровательно отскакивает мгновение спустя и смущённо пялится в пол после осознания сделанного. Не стал переспрашивать — спасибо ему и на этом. Только неуверенно косился на дверь, позабыв о своих драгоценных чертежах, и смотрел так, что и ледники растаяли бы. Суровым богам тоже стоило бы поосторожничать.       Надо же, ожил. Интересно, это он просто такой на диво покладистый стал? Совершенно ужасно. Выходит, перья у кого-то все-таки отрасли, но в чем тогда было дело? Не мог же он просто?..       ...а ведь хороший ход, мальчик. Театр одного актёра, ну-ну. И только попробуй теперь не вернуться.       — Имей в виду, если Цирцея не увидит тебя живым в ближайшее время, она попытается откусить мне голову. А она мне ещё дорога, — Посейдон даже скривился для наглядности и фыркнул, как хищный зверь, в морду которого плеснули водой. И уже вдогонку бросил, как ему показалось, даже почти сурово: — Не явишься до заката — имей в виду, я пошлю за тобой Эола, и тебе это совершенно не понравится.