Белый халат носят не только м(п)едики

      Антон, Дима и Сергей — друзья на всю жизнь. Они познакомились ещё в первом классе на школьной площадке, и с тех пор их дружба только крепнет.       Они росли вместе, проходили через все этапы школы и всегда оставались одной командой, своей собственной бандой, которая не боится ничего.       По внешности они совсем разные. Шастуна всегда можно узнать по его весёлым и непослушным кудряшкам. Позов предпочитает практичную и аккуратную короткую стрижку. А Сергей уже много лет собирает свои волосы в небольшой хвостик, что стало его отличительной чертой.       Когда пришло время заканчивать школу, они даже не обсуждали вариант разъезжаться по разным городам. Решение пришло само собой — они все вместе собрали вещи и отправились покорять столицу. Там они нашли подходящую квартиру, чтобы снимать её втроём, обустроили свой первый общий быт и готовились к новой главе жизни.       Сейчас они — студенты. Антон и Дима выбирают для себя путь в медицину на лечебное дело, Сергей же собирается идти по своему пути, изучать ветеринарию, потому что с детства любит животных.       Несмотря на разные факультеты и расписания, их жизнь по-прежнему будет тесно переплетена. Они будут возвращаться в свою общую квартиру, делиться новостями, вместе решать бытовые вопросы и, как и в детстве, поддерживать друг друга во всём. Их дружба, начавшаяся с первой школьной линейки, продолжится и сейчас, в большом городе, полном новых возможностей и испытаний.

***

      После торжественной линейки, завершившейся речью ректора, Антон и Дима вместе со своей новой группой, помахав на прощанье Сергею, отправляются за куратором в аудиторию. Главный корпус университета, величественный и снаружи, и внутри, впечатляет, но друзья сомневаются, что именно здесь им предстоит проводить большую часть времени.       Лекционный зал, похожий на те, что показывают в фильмах про студентов, вызывает тихий восторг. Они рассаживаются среди новых знакомых, в зале стоит ровный гул голосов и шорох, пока его не перебивает резкий звук — куратор ударяет папкой с бумагами о стол.       — Здравствуйте. Я ваш куратор, а также преподаватель философии — Валентина Леонидовна, — представляется женщина лет тридцати пяти у кафедры. На ней строгий брючный костюм, а гладкие тёмные волосы собраны в тугой пучок. — Буду для вас чем-то вроде классного руководителя. Через меня вы будете получать почти всю информацию по учёбе. Я человек добрый, но могу быть истеричной, поэтому надеюсь, что детские шалости вы уже оставили позади, — она передаёт на первые ряды стопку листов. — Это ваше временное расписание. Постоянное позже найдёте на сайте. Ссылку сброшу в общий чат — проверьте, все ли там. Там же список учебников, которые получите в библиотеке, и бланки документов. Их нужно заполнить до конца недели.       Пока листы идут по рядам, Валентина Леонидовна рассказывает об университете, расхваливая его. Всё очень знакомо, почти как в школе. Пока Антон и Дима ждут своего экземпляра, они уже успевают обсудить в своём общем чате с Серёжей, как отметят это первое сентября.

***

      — Боже, какой ужасный куратор мне достался. Стас Владимирович Шеминов. Ну просто сука, — жалуется Сергей, едва вырвавшись на свободу после официальной части. Он тут же повисает на шее у Димы, в то время как вокруг студенты постепенно расходятся или собираются в кучки для знакомства. — Предлагаю напиться до беспамятства. А то этот тип меня уже замучил. Кстати, где у вас завтра пары?       Серёжа наконец отпускает Диму и выхватывает у него из рук расписание.       — Ну вот, будущее российской медицины, — с иронией вздыхает Антон, покачивая головой и нащупывая в кармане джинсов пачку сигарет. — А оно уже планирует напиться.       — У нас во втором корпусе. А ты лучше помолчи, — парирует Дима, обращаясь сразу к обоим. — Сколько ты в день этих сигарет выкуриваешь?       Друзья движутся искать библиотеку. По пути Матвиенко рассказывает про свою четвёртую группу и чуть ли не хвостом машет от радости, что первый учебный день они проведут в одном корпусе. А будущие терапевты, в свою очередь, делятся впечатлениями о своем кураторе.

***

      С тяжелым пакетом, набитым учебниками, они наконец покидают здание университета. Воздух уже пахнет ранним вечером, а впереди — долгожданная свобода. Друзья направляются к знакомому магазину у дома.       Внутри царит привычная суета. Они не торопятся, будто растягивая момент. Берут хорошую водку — «настоящую, чтоб не палёная», как замечает Антон. К ней — пару бутылок сока, прохладную минералку. Потом переходят к прилавкам: кладут в корзину немного копченой колбасы, выбирают свежий ржаной хлеб, пару плавленых сырков «для ностальгии» и еще ворох всякой всячины на закуску: соленые орешки, вяленая рыбка, маринованные огурчики. В итоге пакеты становятся еще тяжелее, зато на лице у каждого — удовлетворенная улыбка: вечер обещает быть теплым и уютным, таким, как нужно после долгого и сложного дня.       Квартира со старым, бабушкинским ремонтом на третьем этаже хрущёвки. За две ночи, что они там живут, уже стала близкой и родной. Маленький коридорчик, кухонька по правую руку от двери, по левую разделённые ванная и туалет, а дальше две комнатки. Всё как у большинства людей в стране. Наверное по этой причине и стала родной за короткое время.       Парни размещаются на кухне, перед этим закинув пакеты с учебниками в комнаты. Маленький стол и три табуретки у окошка с форточкой, которая почти сразу открывается. Хозяйская герань сдвигается со своего места чуть в бок, освобождая место для задницы Антона.       — Опять дымишь свои отвратительные сигареты? Ужасно же пахнет, — Дима показушно закрывает нос и машет второй рукой перед собой, кривляясь.       Серёжа смеётся. Раскладывая всё купленное на столе и достав рюмки из шкафчика. Да простит их бабушка Вера, которая так великодушно сдала им квартиру. Хотя могла бы сделать и скидку за «пять минут до станции метро».       — А ты мне купи нормальные, может тогда перестанешь ворчать? — Шастун показушно затягивается, но выпускает дым в форточку, туда же летит не докуренная сигарета. Реально отвратительные.       — Харе царапаться. Лучше вот, держите, — Матвиенко раздаёт налитые рюмки для тоста. — Мы смогли поступить, не разбежаться и не сойти с ума. Это круто. За поступление!       — За поступление! — хором за оратором поддерживают Дима и Антон.       Рюмки стучат друг об друга, а потом залпом выпиваются. По традиции – не закусывая. А за первой идёт вторая со всем тем, что было куплено и нарезано Серым.       — Ну что? А теперь поиграем в правду или действие? — Серёжа ехидно улыбается, дожёвывая плавленный сырок. Слышится тяжёлый вздох сожаления от двоих. Опять.       — Ты опять за своё? — громче всего заскулил Шастун. Эта долбаная игра сидит у него уже в печёнках. И почему её вечно начинает Серёжа.       — Да ладно тебе, нормально же играли всегда, — Матвиенко подливает друзьям. Но Дима, вместе с зеленоглазым, даже не смотрят в сторону рюмок, — Ну в последний раз. По пьяне же интереснее.       Первым соглашается Позов. Зеленоглазый клеймит его предателем, но после всё равно сдаётся. Они наконец садятся за стол, табуретки под их весом скрипят. Решено было задавать вопросы тому, кто проиграет в камень ножницы бумага. Рюмки наливаются, а первый проигрывает Антон.       — Правда, — даже не дожидаясь вопроса, говорит Шастун, выпивая рюмку. Чуйка подсказывала, что-то плохое.       — Ты когда-нибудь встречался с человеком, который тебе не нравился, другой типаж тебе нравился или что-то типо того? — конечно, первый вопрос про любовь и конечно, же от Матвиенко. Антон несколько секунд думает, но позже отвечает.       — Да, с Ирой.       — Подожди, разве она тебе не нравилась? Ты же её так расхваливал и восхищался ей первые месяцы, — Дима непонимающе смотрит. Помнит же, как ему пели хвалебные оды об этой долбанной Кузнецовой, а теперь тот кто пел выдаёт такое.       — Я и не отрицаю, она была правда хорошей, но я был пиздюком… Кароче, сам не знал, что мне надо от неё. Детский лепет. Ну, в принципе, как все школьные отношения.       — Боже, а ни про кого интереснее не мог вспомнить, сказал про свою Иру.       Серёжа ворчит так, как будто помнит ещё кого-то из целого ничего отношений Шастуна. Но игра продолжается дальше. В этот раз проигрывает Позов, показывая бумагу на двое пар ножниц.       — Ты когда-нибудь фантазировал о ком-то близком? Друге? Подруге? — Антон подпирает голову ладонями, хмельным взглядом буравя друга. Знает же, что да, только вот не знает о ком.       — Что за вопрос у тебя странный? Боишься что я на твою тощую задницу заглядываюсь? — видно, что Дима отшучивается. Не хочет отвечать       — Чё ты тут стрелки переводишь? Отвечай, это уже принцип, — принцип чего, Серёже не сильно важно. Главное, чтобы ответил.       — Да что вы пристали. Да ещё и с таким странным вопросом, — Поз отпирается, но под пристальными взглядами двух пар глаз сдаётся. — Боже, ну да, было такое. Но это же нормально, пубертат, постоянное общение с человеком в твоём вкусе.       — Так кто это? — давит Серёжа. Дима просто отмахивается, желая продолжить игру.       Рюмка, закусь, и игра продолжается дальше. Они несколько раз выкидывали одинаково, несколько раз каждый разное. Но проиграл всё же Матвиенко.       — Если бы у тебя была бы такая возможность, с кем бы ты встретился из знаменитостей? — тоже какой-то базовый вопрос, но в уже достаточно пьяную голову не приходит больше никаких идей, и Антон говорит единственную связную мысль.       — Только одного человека можно выбрать? — друзья кивают. — Ну тогда Сашу Грей например.       Ну конечно. Это же Серёжа. Другого от него никто не ожидал. Ответ был принят снисходительным смешком, а игра продолжилась дальше.       Опять выпадают ножницы, ножницы и бумага, но теперь проигрывает Шастун. На этот раз было выбрано действие со словами «а то чё мы как малолетки ссыкливые, одни вопросы».       — Напиши Ире, — Дима долго не думает. Выдаёт почти сразу, как прозвучало действие.       — Боже, зачем мы её вообще вспомнили. Дело прошедших лет, — зеленоглазый отмахивается бутербродом с колбасой.       — Уже заднюю дал? Тем более вы расстались… год назад? — Серёжу ведёт, но это уже дело принципа.       — Вот именно, расстались. Тем более уже почти два ночи. Человек спит, может и не один.       Телефон замирает в руке, холодный и безмолвный. Палец инстинктивно касается экрана, но так и не проводит по нему, чтобы разблокировать. Мысль уплывает в сторону, и Антон на секунду замирает, будто наткнувшись на невидимую стену. Перед внутренним взором всплывает отрывистый кадр: искажённое яростью лицо Макара, их бывшего одноклассника и по совместительству заклятого противника. Резкая, тупая боль, хруст, хлюпающая кровь на губах. Кто ж знал, что этот, с виду спокойный парень, занимается какими-то серьёзными единоборствами и два года молча, ухаживал за Кузнецовой?       Позже тот же Макар, по слухам, с треском провалил экзамены и после Нового года бесследно свалил в шарагу, оставив после себя лишь недоуменный шёпот в учительской и массу неразрешенных вопросов.       Мысль, тяжёлая и неприятная, медленно рассеивается, как дым. Антон, будто стряхнув её с себя, поднимается.       — Чё завис? — бросает ему Позов, уже стоя в дверях. Друзья неспешно перебираются в большую комнату — ту самую, что делят Дима и Серёжа. Здесь пахнет по-другому: смесью свежего белья, мужского парфюма и лёгкой пылью. По всем негласным законам российского быта на полу лежит ковёр — неистребимый атрибут уюта, пёстрый и немного колючий. Без лишних слов они опускаются на него, образуя небольшой треугольник.       Настроение, сжатое в комок неприятным воспоминанием, постепенно начинает разворачиваться, как старый свиток. Один за другим всплывают другие лица, другие истории. Вот Лена Соколова, которая клялась, что будет звонить каждые выходные. Вот Витёк с его гитарой и вечными стихами, обещавший приезжать.       Обещания, данные на прощальном вечере под вспышки фотокамер и скупые слёзы, теперь кажутся такими хрупкими и далёкими.       Разговор течёт лениво, перескакивая с темы на тему. От судеб школьных друзей — к смешным и нелепым случаям с учителями.       Вспоминают, как Анастасия Петровна на географии могла целый урок рассказывать анекдоты, если было хорошее настроение, и как физрук гонял их кросс по осенней слякоти, крича что-то невразумительное про характер. Смех становится тише, слова — реже.       Воздух в комнате густеет, наполняясь спокойной усталостью. Сигаретный дым смешивается с запахом хлеба с колбасой, оставшимся с кухни.       Они так и остаются на этом ковре, полулёжа, подперев головы руками или растянувшись во весь рост. Воспоминания, сначала яркие и сочные, постепенно блекнут, уступая место наступающей дремоте. Глаза слипаются. Последнее, что фиксирует сознание Антона, — это узор на ковре, превращающийся в расплывчатую абстракцию, и ровное дыхание Серёжи где-то рядом. Так, без особых церемоний, под тихий гул ночного города за окном, они и засыпают, будто в детстве, после долгого дня, полного впечатлений, — прямо на полу, в самом сердце своей новой, ещё не до конца обжитой квартиры.

***

      Лучи утреннего солнца, резкие и ослепительные, прорезают щель в шторах и ложатся прямо на лицо Антона. Он стонет, пытаясь отвернуться, и осознание возвращается к нему медленно и неохотно, вместе с пульсирующей тяжестью в висках и сухостью во рту, словно он неделю жевал сено.       Вокруг царит послепраздничный хаос: на полу валяется перевернутый пакет из-под чипсов, пустые бутылки из-под сока, а стойкий аромат колбасы смешивается с запахом табачного дыма.       Он не один — слева, свернувшись калачиком и накрывшись полой собственной куртки, посапывает Сергей, а справа Дима сидит, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку тусклым, нефокусирующимся взглядом.       — Живой? — хрипло произносит Антон, и его собственный голос кажется ему слишком громким и грубым.       Дима лишь медленно переводит на него взгляд и кивает, движение даётся ему с видимым трудом. Их молчаливого диалога хватает, чтобы разбудить Серёжу. Тот кряхтя садится, трёт лицо ладонями и тут же хватается за голову.       — Блять… А мы, кажется, ту самую водку всё-таки выпили? — бормочет он, и в его тоне читается скорее смутное сожаление, чем вопрос.       Ответом служит многозначительное молчание. Память о вчерашнем вечере возвращается обрывками: громкий смех, горячие споры обо всём на свете, тосты за будущее, которые с каждым разом становятся всё сентиментальнее. Тот самый момент, когда кто-то — уже не важно кто — предложил «добить для ровного счёта».       Собираются они медленно, как в замедленной съёмке. Каждое движение требует усилий. Антон с трудом находит зубную щётку, и паста во рту кажется ему странно едкой. Дима, бледный и сосредоточенный, пытается привести в порядок взъерошенные волосы, но быстро сдаётся. Сергей просто сидит на краю кровати, морщась от каждого звука с улицы.       — Через сколько у нас пара? — спрашивает Шастун, натягивая джинсы. Голова раскалывается.       — У нас с тобой. Через час, — скрипит Дима, глядя на экран телефона. На его лице отражается вся глубина тоски.       Это известие вливает в них какую-то животную, инстинктивную собранность. Они мечутся по квартире, сбивая друг друга с ног, хватая учебники, тетради и случайные вещи. Сергей, чьи занятия начинаются позже, смотрит на эту суету со смесью жалости и злорадства.       — Держитесь там, будущие светила науки, — процеживает он, наливая себе стакан воды огромными, трясущимися глотками.       Выходят на улицу. Утренний город встречает их ослепительным светом и оглушительной какофонией звуков — слишком громко гудят машины, слишком пронзительно кричат вороны, слишком назойливо бренчит трамвай. Каждый шаг отдаётся в голове глухим эхом. Они идут, почти не разговаривая, сосредоточив все силы на простейшей задаче: двигаться вперёд, не сворачивая и не спотыкаясь.       Университетское здание теперь поднимается перед ними не как обещание чего-то нового и интересного, а как тяжёлая необходимость, которую не обойти. Даже обычные ступеньки у входа выглядят огромными и непреодолимыми, будто гора. Они смотрят друг на друга — и без слов ясно, что все думают одно: «Ну зачем мы вчера так перебрали?» Словно смирившись, они толкают массивные двери и входят внутрь.       Коридор встречает их прохладой, от которой на секунду становится легче, но общее состояние это не улучшает — голова всё равно гудит, и во рту сухо. Теперь главная задача — в этом слегка затуманенном состоянии отыскать нужную аудиторию, как-то добраться до своих мест и пережить все пары, что запланированы на сегодня. Так, с тяжёлой головой и полным отсутствием энтузиазма, и начинается для них настоящая студенческая жизнь.

***

      Первой парой в расписании стоит анатомия. Этот факт давит на сознание дополнительной тяжестью. Кабинет они находят не без труда и вваливаются внутрь за считанные минуты до звонка, инстинктивно выбирая самые последние столы, в самой дальней от доски точке. Здесь, в относительном уединении, надеются они переждать предстоящую пытку.        Понять хоть что-то в таком состоянии кажется задачей невыполнимой; главная же цель формулируется просто — высидеть и не умереть.       Они тяжело опускаются на стулья. Антон и Дима, будто их головы стали неподъёмно тяжёлыми, подпирают виски ладонями, уставившись в пустую поверхность стола. Мысли текут вяло, перемещаясь с пульсацией в висках. В кабинете пахнет старым деревом, меловой пылью и едва уловимым, но въедливым формалином — предвестником будущих практических занятий. Тишина, прерываемая лишь приглушёнными шагами в коридоре, кажется громкой.       Ровно в положенное время дверь открывается. В кабинет входит мужчина лет тридцати пяти — молодой, как для преподавателя такого серьёзного предмета. Он движется к преподавательскому столу лёгкой, уверенной походкой, без суеты раскладывая бумаги.       Лекция начинается с четких, отточенных формулировок. Преподаватель — представился он Олегом Михайловичем — говорит спокойно, без лишней пафосности, но с такой уверенностью, будто человеческое тело для него открытая книга. Он начинает с основ, с общих понятий о плоскостях и осях, с латинских терминов, которые сыпятся, будто он говорит на родном языке.       Антон, морщась от света ламп, уставился на доску, где возникают ровные надписи. Он силится уловить связь между словами, но они уплывают, не желая складываться в картину.       Рука автоматически водит ручкой по полям тетради, выводя не то слова, не то каракули. «Sagittalis… фронтальная…» — звучит где-то издалека. Он пытается записать, но буквы плывут, и смысл ускользает раньше, чем он успевает его осознать.       Рядом Дима делает вид записей с упорством. Он склоняется над тетрадью, пытаясь зафиксировать каждое слово. Но его сознание работает на задержке: он слышит фразу, медленно её осмысливает, тянется рукой, а на доске уже появляется следующее определение. В итоге его конспект превращается в рваный набор слов и неоконченных фраз, с большими, бессмысленными пробелами. Однажды он встречается взглядом с Антоном — в его глазах читается та же пустота и тихая паника.       Олег Михайлович, тем временем, методично раскрывает тему. Иногда до друзей доносятся обрывки понятных примеров или исторических справок, и на секунду в голове будто проясняется. Но затем следует очередная порция терминологии, тяжёлой и плотной.       Время течёт неестественно медленно. Каждая минута растягивается, наполненная борьбой: попыткой заставить глаза фокусироваться, мозг — анализировать, руку — писать.       Когда раздаётся долгожданный звонок, они вздрагивают, как от толчка. Доска исписана, тетради — почти пусты. Ощущение такое, будто они не провели полтора часа в аудитории, а провалились в странную временную петлю, из которой вышли уставшими, с пустой головой и смутным пониманием, что впереди — ещё две таких же пары. Они молча закрывают тетради, избегая взглядов друг друга. Первое испытание пройдено, но не выиграно.       В коридоре прохладнее чем в аудитории. Большие окна открыты настеж и осенний воздух свободно гуляет, а солнце заливает своим светом. Дима с Антоном приземляется на ближайшую лавочку, понимая что пятнадцать минут перемены им недостаточно будет чтобы найти другой кабинет, ну и просто встать с места очень сложно. Шум стоит такой же как и в школьном коридоре. Голоса, смех, шуршание одежды и бумаги – всё родное и знакомое. Только всё это давит на воспалённый мозг и единственное что хочется, так это вырубить звук и свет у мира.       Дима мученически стонет, откидываясь на холодную поверхность стены. Шастун пытается полностью разместиться на маленькой лавочке в позе эмбриона.       Серёжа находит их буквально за пять минут до звонка на вторую пару. Такой же живой труп, хотя выглядел чуть более живее чем «святила науки», пришедшие к первой.       — Как первая пара? Прочувствовали прекрасную жизнь студентов-медиков? — парень двигает слегка друга, садясь рядом. Его голос, да ещё так близко бьёт по ушам ещё сильнее, чем обычный гомот коридора.       — Мне кажется я где то посередине заснул. Ничерта не помню, — Дима говорит уже за двоих, а потом материться сквозь зубы. До пары осталось не больше двух минут, а им ещё надо найти какую-то трёхсотую аудиторию, которая непонятно где находится.       Когда звенит звонок, терапевты всё же доползают до нужного места благодаря направлениям старшекурсников. Класс обычного размера, парты как в школе расставлены в три ряда, и по старой классике Антон усаживается за последнюю парту третьего ряда, не оставляя Диме выбора. Даже окна закрыты привычными жалюзи пастельно-желтоватого оттенка.       Химичка, женщина сорока пяти–пятидесяти лет, спортивного телосложения и супер активная, скачет у доски, объясняя заново неорганическую химию. Как будто студенты не сдавали несколько месяцев назад экзамен по ней. Браслеты на её руках бренчат каждый раз, когда та активно жестикулирует или стирает с доски.       Может быть, это её активность так влияет, может, любовь к предмету или же просто свежий воздух из так же настежь открытого окна, но в этот раз Антон активно записывает за женщиной и даже отвечает на вопросы. За что отмечен как хороший студент. Дима может только тихо подсказывать какие-то более сложные моменты и переводить быстрый говор Шастуна в более понятную для слуха человеческую речь.