Белый халат носят не только м(п)едики

      Наконец наступает долгожданная большая перемена. Коридор гудит, как растревоженный улей, но для троицы это лишь фон. Они находят относительно тихое место у высоких окон, куда уже не достаёт прямое солнце, и плюхаются на широкий подоконник, от которого веет прохладой.       — Чё будем делать? Говорить уже нет сил, — стонет Дима, вытягивая ноги.       — Давайте во что-нибудь сыграем, — неожиданно предлагает ветеринар, протирая глаза. — Чтобы мозги не закисли окончательно. Правда или действие например.       Предложение повисает в воздухе. Антон хмыкает, а Дима неохотно кивает — лучше это, чем просто молча страдать.       Первым вопрос задаёт Шастун. Он смотрит на Серёжу, и в его глазах мелькает усталый огонёк.       — Правда или действие, Сержио?       — Правда.       — Ты вчера, когда плакался про своего куратора… ты реально так боишься этого Шеминова, или просто строил драму?       Сергей на секунду задумывается, его лицо становится серьёзным.       — Боюсь, — признаётся он наконец, без обычного пафоса. — Мужик смотрит так, будто видит насквозь и сразу презирает. Не знаю, как перед ним выступать или вопросы задавать.       Наступает очередь Сергея. Он переводит взгляд на Позова.       — Дима. Правда или действие?       — Правда.       — Вспомни школу. Вот честно, у тебя было там... ну... настоящее чувство к кому-то? Не просто симпатия, а прям чтобы сердце колотилось, в пот бросало?       Дима замирает. Вопрос, кажется, попадает в какую-то тихую, хорошо припрятанную кладовку воспоминаний. Он не смотрит на друзей, его взгляд уплывает куда-то за окно, в прошлое. На его обычно сдержанном лице появляется сложная гримаса — смесь ностальгии, смущения и легкой горечи.       — Было, — наконец говорит он тихо. Он бросает быстрый взгляд на Шастуна.       Антон свистит сквозь зубы, а Сергей замирает, заинтригованный.       — И? — не выдерживает Матвиенко. — Кто она?       — Не скажу, — Дима качает головой и странно улыбается, словно самому себе.       — Ладно, хер с тобой, — говорит Серёжа и смотрит на Антона.       Шастун, который всё это время ел яблоко, доставленное неизвестно откуда, с размаху швыряет огрызок в урну.       — А че вы опять ссыте? — провозглашает он, снимая с себя остатки апатии. — Вечно эти ваши правды, нытьё. Давайте уже действие. Мне действие.       Дима и Сергей переглядываются. Идея, видимо, приходит им одновременно. Их взгляды синхронно скользят по коридору и останавливаются на высоком парне в белом халате, который неспешно проходит мимо, погружённый в телефон. Старшекурсник.       — Отлично, — тихо говорит Дима, и в его голосе пробивается едва слышный, опасный интерес. — Действие… Дай ему подзатыльник. Ну, или поджопник. На твоё усмотрение.       Антон замирает на секунду, его глаза сужаются. Он смотрит на уходящую спину старшекурсника, потом на усмехающихся друзей. В его осанке что-то меняется — усталость будто отступает, уступая место знакомому, озорному вызову.       — Щас, — односложно бросает он и, оттолкнувшись от подоконника, делает несколько быстрых шагов по коридору.       Он настигает парня как раз у поворота. Действие получается не поджопником, а скорее небрежным, но ощутимым шлепком ладонью по ягодицам — такой дружески-хулиганский, но от незнакомца — дико наглого незнакомца.       — Эй, привет, — произносит Антон с самой безбашенной ухмылкой.       Старшекурсник резко оборачивается. Но лицо, которое предстаёт перед ним, лишено той угрюмой сосредоточенности, которую обычно носят студенты. Оно скорее усталое, с легкой тенью недосыпа под пронзительно голубыми глазами, но при этом невероятно собранное. Удивление в этих глазах сменяется не яростью, а чем-то вроде холодного, мгновенного анализа.       Он не наклоняется, не подается вперед — они действительно одного роста. Антон замечает детали: белый, слегка надвинутый халат, из-под которого виднеется черная водолазка и широкая серебряная цепочка, темные, непослушно падающие на лоб волосы.       Он не кричит. Он даже не меняет позы. Его рука медленно, с преувеличенной четкостью, убирает телефон во внутренний карман халата. Взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по Антону, будто сканируя, а затем так же медленно переходит на Диму и Сергея у окна, фиксируя их, и возвращается обратно. В этой медлительности есть что-то неуместное, пугающее — будто у него всё время в мире, а у Шастуна его уже нет.       — Это… преднамеренный жест? — его голос тихий, ровный, без сиплости, но от этого кажется, что он раздается прямо в голове. В нем нет злобы. Есть ледяное любопытство, которое страшнее любой ругани.       Антон, ожидавший грубого окрика, теряет настрой. Его ухмылка замирает, становясь неестественной.       — Ну, я… это шутка такая…       — «Шутка», — мужчина повторяет слово, делая его плоским и безжизненным. Он не делает шаг вперёд для устрашения. Он просто слегка наклоняет голову, и цепочка мягко звенит. — Основанная на физическом воздействии. Интересный выбор коммуникации. С какого вы курса?       — Третий, — срывается у Антона, и он тут же ненавидит себя за этот автоматический, глупый ответ.       — Третий курс, — мужчина повторяет, и в его тоне слышится лёгкая, почти незаметная нота разочарования, будто нарушитель спокойствия только что провалил устный опрос. — А имя?       — Антон.       — Антон, — он повторяет, как бы занося информацию в невидимый протокол. — И ваша группа? Какой номер? Или вы предпочитаете оставаться анонимным источником... физического воздействия?       Вопрос, заданный с ледяной вежливостью, звучит как ловушка. Шастун чувствует, как его уверенность тает. Называть группу — значит окончательно вписаться в его протокол. Отказ — выглядеть ещё более глупо и подозрительно.       — А тебе-то что? — огрызается парень, нарочито грубя, чтобы скрыть нарастающую неловкость. Он отводит взгляд в сторону. — Дело было не в группе. Шутка не удалась, бывает. Че ты раздул из мухи слона.       Мужчина не меняется в лице. Он лишь слегка приподнимает бровь, и этот едва заметный жест полнее любой насмешки говорит о его оценке происходящего.       — «Шутка», — снова повторяет он, и это слово в его устах звучит как медицинский термин для неадекватного поведения. — Которая, судя по вашей реакции, закончилась для вас чувством глубокого дискомфорта. Поучительно.       Он делает паузу, давая Антону прочувствовать всю тяжесть этой фразы. Его взгляд, всё ещё лишённый злобы, теперь кажется невыносимым — как луч сканера, видящего все твои глупости.       — Мой совет, как человека, который провёл в этих стенах чуть больше вашего: в следующий раз, прежде чем реализовывать подобные «коммуникативные инициативы», убедитесь, что ваша собственная позиция неуязвима для вопросов. А сейчас, пожалуй, вы свободны. Ваши друзья, кажется, заждались.       Он не говорит «иди». Он констатирует факт, отводя взгляд, будто Антон уже перестал существовать в его поле зрения как значимый объект. Это окончательное, тотальное игнорирование ранит сильнее любой угрозы.       Сбитый с толку и униженный, парень пыхтит, разворачивается и, стараясь сохранить подобие уверенной походки, возвращается к Диме и Сергею.       — Отстал, зануда, — бросает он, но в его голосе нет прежней наглости, только досада и смутная тревога. — Ну, типа, поумничал и отстал.       Сергей не отвечает. Он пристально, с растущим ужасом в глазах, смотрит вслед удаляющейся фигуре в белом халате, которая поворачивает за угол.       — Антох… — тихо говорит он. — Этот халат… лабораторный. И эта манера говорить… Я, кажется, знаю, кто это. Это же… — он не решается договорить, но его бледное лицо и широко открытые глаза говорят сами за себя.       Дима молча смотрит то на друга, то на исчезнувшего в коридоре человека. На его лице — не испуг, а тяжёлое, неприятное понимание.       — Поздравляю, — произносит он наконец, глухо. — Ты только что вступил в содержательную дискуссию с человеком, у которого в кабинете, скорее всего, висит диплом и учёная степень. И, судя по всему, он только что провёл с тобой первую, ознакомительную консультацию. Бесплатно.

***

      Лечебный факультет подходи к кабинету биологии, когда до звонка остаётся всего несколько минут. Антон, не глядя, резко дёргает дверь и вваливается внутрь, бросая в пространство небрежное «здравствуйте». Он уже готов пройти к партам, как понимает, что в комнате стоит тишина, и ощущает на себе пристальный взгляд.       — Здравствуйте. Антон, — раздаётся спокойный, узнаваемый голос. В нём слышится лёгкая, едва уловимая усмешка, как у человека, который ждал этой встречи и теперь наблюдает за реакцией.       Шастун поднимает глаза и замирает. За преподавательским столом, отложив в сторону стопку бумаг, сидит тот самый парень в белом халате. Тот самый «старшак», которого он с дуру шлёпнул по заду буквально полчаса назад. Теперь на нём не только халат, но и очки в тонкой металлической оправе, а тёмные волосы чуть аккуратнее зачёсаны. Он сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит прямо на Антона, будто давая тому время на осознание.       — Так и будете стоять в проходе? Заходите, раз пришли, — говорит он, и в уголке его губ играет та же усмешка. Он явно наслаждается моментом.       — Пиздец, — вырывается у парня сдавленный шёпот, адресованный Диме, который застыл у него за спиной.       Преподаватель отчётливо слышит это восклицание. Он медленно кладёт ручку на стол.       — Я полностью согласен с вашими словами, — произносит он так же ровно, но теперь в его голосе звучит откровенная ирония. — Однако, это, пожалуй, не совсем соответствует теме нашего сегодняшнего занятия.       В этот самый момент резко и громко раздаётся звонок, будто подчёркивая всю театральность момента. Дима, придя в себя, быстро проскальзывает к третьей парте. Антон, почти на автомате, плюхается на скамью следом за ним, всё ещё не в силах отвести взгляд от преподавателя.       Учитель неспешно встаёт из-за стола, поправляет очки и подходит к доске. Его движения спокойны и уверенны. Он мягко постукивает указкой по ладони, собирая внимание немногочисленных студентов.       — Кхе-кхе, — он слегка прокашливается, и в кабинете окончательно стихают последние шорохи. — Дорогие студенты, прошу тишины. Я ваш преподаватель биологии, а в дальнейшем и по биохимии. Меня зовут Попов Арсений Сергеевич.       Он делает небольшую паузу, позволяя информации усвоиться, и его взгляд на мгновение задерживается на бледном лице Антона. В этом взгляде нет уже ни усмешки, ни иронии — только холодная, отточенная внимательность, как у хирурга перед разрезом.       — На моих занятиях существуют определённые правила, — продолжает он, каждое слово звучит так, будто его отливают из свинца. — Их немного. Я ценю ваше и своё время, поэтому повторю их только один раз.       Он медленно отходит от доски и начинает неспешное движение вдоль первого ряда парт. Его шаги бесшумны, но каждый его поворот головы, каждый взгляд, брошенный в сторону студентов, заставляют аудиторию затихать ещё больше.       — Первое: пунктуальность. Дверь закрывается с первым звонком. Опоздавшие остаются за её пределами. Не потому, что я тиран, — здесь его голос на секунду смягчается, обретая опасную, сладковатую интонацию. — А потому, что любое вторжение разрушает хрупкую ткань научной мысли. Второе: тишина. Монолог — мой. Диалог — наш, но только после того, как я закончу мысль и задам соответствующий вопрос. Спонтанные реплики, — он делает микроскопическую паузу, и кажется, что его взгляд на долю секунды цепляется за Антона. — Какими бы эмоционально окрашенными они ни были, считаются помехой.       Арсений Сергеевич останавливается у окна, поворачивается к аудитории, скрестив руки на груди. Солнечный свет падает на его профиль, делая очки непроницаемыми белыми квадратами.       — Третье, и самое важное: уважение. К предмету, к этому кабинету как к месту получения знаний, и… друг к другу. Включая преподавателя. Физические формы выражения… энтузиазма, — он почти незаметно выделяет это слово, — Остались за стенами университета. Здесь мы взрослые люди. Надеюсь, это понятно.       В кабинете стоит абсолютная тишина. Антон под партой сжимает кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Дима старательно уставился в пустую страницу тетради, сделав вид, что конспектирует эти «правила». Он понимает, что каждое из них — это точный, замаскированный выстрел в их сегодняшнюю авантюру.       — Вопросы по правилам есть? — спрашивает Арсений Сергеевич, и в его голосе снова появляется та же, леденящая вежливость. Никто не шелохнулся. — Отлично. Тогда, полагаю, мы можем начать. Откройте, пожалуйста, первые страницы ваших учебников. Сегодня мы вспомним основы биологии.       Он возвращается к доске, берёт мел, и раздаётся первый, резкий скрип. Урок начался. Но Антон уже не слышит ни слова. В ушах у него звенит от напряжения, а в голове крутится только одна мысль: «Он всё помнит. И это только начало».       На доске красуется надпись красивым почерком «биология как наука, уровни организации, признаки живого». Руки на автомате записывают тему в тетрадь, но услышать о чём ему говорят – не представляется возможности. Уши заложило и только тогда, когда Позов толкает его, привлекая внимание, тот понимает что к нему обращается «старшекурсник».       — Антон, вы меня слышите? Поднимитесь пожалуйста, — Арсений Сергеевич, сложив руки на груди ожидал, пока ему ответят.       — Да… Повторите вопрос? — Шастун встряхивает плечам, встаёт с места, стараясь придти в равновесие и вспомнить где находится. Он конечно совершил огромную ошибку, но самобичеванием не время заниматься. Мужчина глубоко вздыхает на его просьбу, сжимая переносицу пальцами. Очки лежали на столе.       — Ну раз вы меня не слушали, В последний раз повторю. Объясните мне термин биология и что она означает в медицине. Легчайший вопрос для школьников?       — Биология – наука о живой природе, её методы изучения, законы и принципы существования, — реально легчайший вопрос для человека, который прошедший год только и делал, что сутки учил эту несчастную науку, — А для медицины это помощь формирования определённого мировоззрения.       Арсений кивает на всё сказанное, дополняя слова первокурсника более заумными терминами, жестом показывая, что бы тот сел. Но не успел Шастун приземлиться обратно на стул, как его опять поднимают с очередным вопросом и опять по школьной программе.       — Согласитесь, что вопрос был лёгкий. На первой паре «ознакомительной» мне не хочется никого «топить», но я бы хотел услышать ваши мысли и понять кто на каком уровне и кто на что учился. Тем более ваши ответы могут повлиять на ваши отметки на зачёте, практике и конечно же сессии. Так что не стесняйтесь, отвечайте. Тем более мы только учимся, — мужчина сдержанно улыбается, пытаясь придать своему голосу больше дружелюбности, но Антон слышит только насмешку над собой.       — Антон, следующий вопрос, опять же вам. Расскажите мне о главных признаках живого. Сколько их? И назовите несколько самых главных, — опять всё внимание на первокурснике и опять появляется желание сбежать.       — Всего их четырнадцать. Главными выделяют: упорядоченность, целостность, обмен веществ… — Антон на автомате отвечает, но его грубо перебивают, не дав договорить даже половины.       Арсений рукой показывает остановится и сесть на место, продолжает за него. И это повторяется ещё несколько раз. Он поднимает Шастуна, задавая ему вопросы, но не дослушав сажает и говорит за него. Как будто издевается.       Каждый вопрос задан лично Шастуну. Не смотря на тот факт, что половина его одногруппников тянут руки, чуть ли не выпрыгивая со своих мест, лишь бы ответить. Преподаватель вообще никого не видит, кроме несчастного Антона, который уже спустя пятнадцать минут пары хочет залезть под парту и больше не вылезать.       Наконец звенит звонок оканчивающий эти почти два часа каторги. Арсений Сергеевич, стоящий всё время у доски, записывая очередной термин, наконец откладывает мел.       — Ну что ж, на этом всё. Спасибо за ваше внимание, — Биолог вытирает белые пальцы от меловой пыли, кладя очки на стол.       Антон чувствует себя настолько выжатым, насколько это только может быть. Рядом люди собирают свои вещи, обсуждают урок и попрощавшись с преподавателем – уходят, а Шастун всё сидит, не в силах подняться. Дима его толкает под рёбра, пытаясь привлечь внимание своего друга. Но всё четно.       — Шастун, вы хотите поприсутствовать ещё на одной паре? У меня дальше биохимия с третьекурсниками. Помнится вы сказали что из их числа. Хотите продолжить цепочку слабеньких ответов на троечку? – ледяной голос с насмешкой выводит Антона из транса.       Тот резко вскидывает голову и встречается с голубыми глазами. Они смотрят строго и холодно так, что по спине бегут мурашки. Боже, он не выдержит учится с этим человеком ещё шесть долгих лет. Будь проклята эта игра и Дима с Серёжей, а ещё его «смелость». Кто вообще его за язык тянул?       — Я уже ухожу. Извините, — Шастун, мельтеша начинает собираться, а пока «сбегает» из аудитории раз десять спотыкается, чувствуя как его спину прожигают взглядом.

***

      — Ну как ты? Друг мой храбрый? — Серёжа приобнимает за плечи, поглаживая. Последняя пара оказалась сложна для всех. Особенно для Матвиенко, на которого полтора часа орали о том, что ЕГЭ по биологии может сдать любой благодаря жизненному опыту на минимальный балл. А вот доказать, что вы достойны учится в меде не каждый сможет.       — Я думал что умру, — Антон нервно курит вторую сигарету подряд, смотря тупо перед собой.       Дима понимающе похлопывает по сгорбленной спине. Оба друга чувствую свои вину перед Шастуном. Ну кто ж знал, что это не просто старшекурсник. Хотя с другой стороны вообще не стоило играть в эту игру. В любом случае первый учебный день закончился просто прекрасно.       По пути домой, под хруст ранних осенних листьев, Дима и Сергей не могут удержаться. Их собственный стресс от первых пар растворяется в почти истерическом облегчении, и главной темой становится, конечно же, Антон.       — «Третий курс»! — давится от смеха Сергей, спотыкаясь на ровном месте. — Я чуть не лопнул, когда ты это ляпнул! Ты видел его лицо? У него бровь дёрнулась, я поклясться готов!              — А как он тебя «Антон-Антон»! — вторит ему Дима, пытаясь скопировать холодноватые, отчётливые интонации преподавателя. — Будто ты ему с пелёнок знаком. Каждые пять минут: «Антон, ваш взгляд на митохондрии?» Он тебя, кажется, в фокус-группу свою записал. Единственный испытуемый.       Они идут, толкая друг друга локтями и выдыхая пар в прохладный воздух, их голоса звенят слишком громко и нервно. Антон идёт чуть впереди, руки глубоко в карманах, взгляд прикован к тротуару. Их смех достигает его будто из-за толстого стекла — приглушённо, не цепляя. Он кивает иногда, но не слышит. Внутри гудит одна и та же какофония: стыд, ярость на себя и на друзей, и навязчивая, как зубная боль, мысль: «Почему я?»       Но сейчас вопрос приобретает новые, тревожные очертания. Сквозь унижение и злость пробивается настырный, нежеланный образ. Не просто «препод», а конкретные детали: чёрная водолазка, обтягивающая худощавое телосложение, и массивная серебряная цепочка поверх неё, холодная и чуждая. Белоснежный халат, небрежно накинутый. И очки в тонкой оправе, за которыми прячутся слишком пронзительные голубые глаза. «Видимо, больше для образа, чем для зрения», — мелькает нелепая догадка, от которой становится ещё хуже.       Эта чёткая, почти эстетическая картинка вызывает не только досаду, но и смутное, раздражающее признание: да, симпатичный. Неприятно симпатичный. И от этого всё внутри сжимается ещё сильнее.       Они приходят в квартиру, и дверь захлопывается, отсекая шум улицы. В прихожей пахнет старой пылью и вчерашним ужином. Рюкзаки летят на пол.       — Ну, кто сегодня шеф? — спрашивает Дима, открывая холодильник и созерцая его пустоту с философским спокойствием.       Ответом висит тягостное молчание. Сергей плюхается на диван, закрывая глаза, Антон остаётся стоять посреди комнаты, всё ещё где-то далеко. Мысль о готовке кажется такой же невыполнимой, как расшифровка древней клинописи.       — Пиццу заказываем, — безропотно констатирует Дима, доставая телефон. — И всё. Потом разберёмся.       Процесс, обычно сопровождающийся долгими спорами о начинках, сегодня проходит молниеносно. Дима, поймав потерянный взгляд Антона и видя полную прострацию Сергея, сам выбирает первую попавшуюся «Маргариту» и две «Пепперони» побольше.       — Через сорок минут, — бросает он, откладывая телефон. В квартире снова воцаряется тишина, нарушаемая только гулом холодильника.       Антон наконец снимает куртку и идёт к окну, упираясь лбом в холодное стекло. В отражении в тёмном окне мерещится не его собственное лицо, а снова тот образ: точные движения рук, поправляющих очки, цепочка, холодно поблёскивающая при свете ламп.       — Почему он в мыслях? — этот вопрос теперь звучит не как панический, а как настойчивый, требующий ответа. И ответа нет. Есть только тяжёлое, сбивающее с толку осознание, что этот человек, Арсений Сергеевич, своим холодным, методичным унижением, своей безупречной, раздражающей внешностью, занял в его голове непропорционально много места. И, кажется, выдворить его оттуда будет не так-то просто.       Дима включает телевизор, белый шум новостей и мелькающие картинки заполняют тишину, но не трогают никого. Сергей ворочается на диване, издавая усталые звуки. Антон всё ещё у окна, будто ждёт, что в темноте за стеклом проступит ответ на его назойливый внутренний вопрос.       Привозят пиццу. Запах томатного соуса и расплавленного сыра наконец пробивает лёд в квартире. Они рассаживаются на полу вокруг кофейного стола, коробки раскрываются, выпуская облако соблазнительного тепла.       — Ладно, — говорит Дима, протягивая Антону кусок «Пепперони». — Хватит зависать. Ешь. Умирать от голода после такого дня — это уже перебор.       Шастун машинально принимает кусок. Горячий сыр обжигает пальцы, и это ощущение — простое, физическое — на секунду возвращает его в реальность. Он откусывает, и вкус, насыщенный и знакомый, наконец доходит до сознания.       — Он не отстанет, — вдруг произносит Антон тихо, почти не к месту, глядя на расплавленный сыр, тянущийся нитями. — Попов. Он не просто прочитал мне нотацию. Он... запрограммировал.       Дима перестаёт жевать.       — Что?       — Он всё сделал так, чтобы я запомнил. Не тему. Не правила. А именно его. Способ, которым он это сделал. Это... это был чёткий алгоритм, — Антон говорит медленно, словно сам для себя формулируя открытие. — Сначала демонстрация власти — «поднимитесь». Потом проверка базового знания — вопрос по школьной программе, чтобы убедиться, что я не полный ноль. Потом прерывание, лишение права закончить мысль, чтобы показать, что контроль за диалогом — у него. И повторение этого цикла. Это не эмоции. Это метод.       Сергей присвистывает.       — Ты сейчас как будто его диссертацию защищаешь. «Методы педагогического воздействия на проблемных первокурсников». Звучит жутко.       — Потому что это и есть жутко, — Антон наконец отрывает взгляд от пиццы и смотрит на друзей. В его глазах уже нет паники, есть усталое, холодное понимание. — Он не злится. Он... экспериментирует. А я — подопытный кролик.       Дима хмурится, откладывая свой кусок.       — И что? Ты собираешься это терпеть?       — А куда деваться? — Шастун пожимает плечами. Вопрос звучит риторически. — Теперь он меня выделил. Игнорировать его — значит нарываться на большие проблемы. Отвечать агрессией — глупо, он на тридцать голов выше в этой игре. Остаётся одно.       — Что? — хором спрашивают Дима и Сергей.       Антон берёт ещё один кусок пиццы, и в его движениях появляется какая-то новая, решительная собранность.       — Учиться. Не просто биологии. Учиться его правилам. Играть по ним. И следить за тем, чтобы мои ответы перестали быть «слабенькими на троечку». Он хочет видеть, как я ломаюсь? — Антон почти неуловимо улыбается, и в этой улыбке впервые за сегодня проскальзывает не наглость, а что-то вроде азарта. — Посмотрим, кто кого сломает. Или... кто чему научится.       Тишина, которая следует за его словами, уже другого качества. Не тягостная, а задумчивая. Дима медленно кивает, понимая, что его друг не просто опустил руки, а принял вызов.       — Ну... если так, — говорит Сергей, нарушая паузу. — То может, тогда и мне с моим Шеминовым как-то так... стратегически подойти? Хотя он, кажется, просто хочет всех сожрать с потрохами безо всякой педагогики.       — Разберёмся, — говорит Дима, и в его голосе снова звучит уверенность, поддержка. — Главное — мы как были бандой, так ею и остались. Один в поле не воин, а нас трое. Даже если один из нас умудрился стать любимым подопытным кроликом кафедры биологии.       Антон фыркает, и это почти смех. Они доедают пиццу под бессмысленный гул телевизора, и тяжёлый осадок дня понемногу начинает растворяться. Не исчезает, нет. Но трансформируется. Страх и унижение превращаются в острую, колючую настороженность. А где-то очень глубоко, под всем этим, прячется тот самый странный, нежеланный интерес к голубым глазам за стёклами очков. Антон отгоняет эту мысль, сосредотачиваясь на более простой и понятной задаче: «Следующая пара. Я буду готов». Пока это всё, что он может себе позволить.

***

      Субботнее утро застаёт их квартиру в состоянии мирного хаоса. Лучи солнца настойчиво пробиваются в щели между штор. В маленькой комнате Антона на широкой кровати у стены он спит, сбросив одеяло на пол и зарывшись лицом в подушку.       В большой комнате, царит свой порядок. Две отдельные кровати стоят у противоположных стен, а вокруг море разбросанных вещей. На одной из них, ближе к окну, Дима уже лежит с открытыми глазами, уставившись в потолок. Он слышит за стеной ровное дыхание Антона, а рядом — тяжёлое, сонное сопение Сергея, который на своей кровати свернулся калачиком, укрывшись с головой.       Дима негромко стучит костяшками пальцев по стене, разделяющей комнаты.       — Подъём, земляки. Солнце в зените, а мы дрыхнем, как сурки после спячки.       С другой стороны доносится недовольный, сонный стон Антона. Сергей на соседней кровати лишь глубже зарывается в одеяло, издавая утробный звук протеста. Дима вздыхает, но в уголках его губ играет улыбка. Он поднимается, и его босые ноги нащупывают на прохладном линолеуме пустую банку из-под газировки, оставшуюся с вечера. Утро началось.       Сергей отвечает невнятным стоном, натягивая подушку на голову. Антон лежит на спине, уставившись в потолок. Мысли о вчерашнем «алгоритме» Попова уже крутятся в голове, назойливые, как мухи. Он резко садится, тряхнув головой, будто отряхивая их.       — Всё, встаём. Сегодня — туристы. Полный отрыв.

***

      Друзья выбираются на улицу уже ближе к полудню. Город встречает их — не суетливым рабочим гулом, а почти праздничным, неспешным брожением. Они просто идут, без чёткого плана, повинуясь настроению. Сворачивают с прямой улицы и упираются в вид на Москву-реку, широкую и сверкающую на солнце. Стоя на мосту, молчат, задумавшись каждый о своём, пока ветер треплет волосы и куртки.       — Красиво, — констатирует Сергей, и в этом простом слове — целое море нового ощущения. Они здесь не гости, они уже часть этого пейзажа, пусть и очень маленькая.       Дальше маршрут строится спонтанно. Они натыкаются на старинную улочку, спрятанную между высоток, идут по ней, разглядывая причудливые фасады, ощущая под ногами брусчатку. Заглядывают в узкий проход между домами и оказываются в почти дворике, где шумит крошечный фонтан и растёт огромный, древний дуб. Здесь пахнет сыростью, историей и спокойствием.       — Интересно, кто тут жил сто лет назад? — задумчиво спрашивает Дима, и они минуту молча представляют себе другую жизнь в этих стенах.       Обед находят в крошечном кафе с пятью столиками, затерявшемся на одной из таких же улочек. В меню — простые, домашние блюда: борщ, котлеты с пюре, солёные огурцы с собственного погреба. Запах здесь густой, сытный, как в деревне у бабушки. Они едят с аппетитом, которого не было вчера за пиццей. Вкус настоящей, не пахнущей пластиком еды, простой и ясный, завершает процесс отрыва от университетского напряжения.       — Знаете, а ведь здорово, — говорит Сергей, вытирая рот салфеткой. — Вот так просто взять и пойти куда глаза глядят. Никаких расписаний, никаких Поповых и Шеминовых.       При упоминании фамилии Антон лишь слегка морщится, но не уходит в себя. Он отламывает кусок хлеба, обмакивает его в остатках соуса на тарелке.       — Да, — соглашается он. — Здорово. Надо это делать чаще. Чтобы не забывать.       — Забывать что? — уточняет Дима.       — Зачем мы сюда, собственно, приехали. Не только же учиться до посинения. А чтобы вот так... жить. Видеть всё это.       После обеда они выходят на одну из больших пешеходных улиц. Здесь уже многолюдно, играют уличные музыканты, пахнет кофе и сладкой ватой. Они растворяются в толпе, становясь её частью.       Заходят в огромный книжный, просто чтобы побродить между стеллажами, поглазеть на обложки и вдохнуть запах бумаги и типографской краски. Антон на секунду задерживается у стеллажа с научно-популярной литературой по биологии, но, поймав себя на этом, с лёгкой усмешкой отворачивается. Не сегодня.       Вечер застаёт их на смотровой площадке. Не на самой раскрученной, а на той, что чуть поодаль, куда редко забираются туристы. Отсюда город виден как на ладони — бескрайнее море огней, уходящее в тёмный горизонт. Ветер здесь уже по-осеннему холодный и свежий. Они стоят, опершись на парапет, и молчат. В этом молчании нет неловкости, только общее, немного ошеломлённое восприятие масштаба.       — Мы тут, — тихо говорит Дима. Констатация факта.       — Да, — кивает Антон. И добавляет, уже больше для себя: — И мы справимся.       Они стоят так ещё долго, пока холод не начинает пробирать до костей. Возвращаются домой на метро, уставшие, с замёрзшими щеками, но с каким-то тёплым, светлым пятном внутри. В карманах — несколько необычных камней с брусчатки, которые подобрал Сергей «на память». В голове — сотни новых образов, запахов, ощущений.       Дома, согреваясь чаем, они уже без напряжения обсуждают понедельник, новая неделя, новые пары. Но сегодняшний день, эта суббота, стала своеобразным якорем. Напоминанием, что за стенами университета и кроме конспектов и зубрёжки, которая предстоит им завтра, есть целый огромный мир, который они теперь тоже могут считать своим.       Антон ложится спать, и перед сном в голове снова проплывает образ — белый халат, цепочка, очки. Но теперь к этому образу добавляется чёткая, холодная мысль: «У нас будет ещё один раунд. И я буду готов». А следом за ней — тёплый, успокаивающий отблеск сегодняшнего солнца на воде и огней вечерней Москвы. Пока есть и то, и другое, можно двигаться дальше.