Белый халат носят не только м(п)едики

      Автобусная остановка спасает от проливного дождя, но спасает так себе — вода всё равно затекает за шиворот, потому что ветер дует под козырёк.       Антон сам смотрел прогноз сегодня утром, листал ленту, видел эту тучу на карте, так какого же он не взял зонт?       Вопрос риторический, конечно. Потому что ответ простой: он тупой. Тупой и безнадёжный. Хотя бы мог остаться, как Серёжа, дома, дрыхнуть сейчас под тёплым одеялом, либо же заболеть, как Дима, и валяться с градусником.       Зачем вообще попёрся в пятницу в универ? Ради чего? Ради пары физры, где они опять бегают кросс? Ради экономики, где пожилая преподавательница бубнит про спрос и предложение таким тоном, будто сама в это не верит? Ради того, чтобы промокнуть до нитки и стоять теперь здесь, как брошенная собака?       Дым сигареты заполняет лёгкие до отказа, горячий и едкий, вытесняя оттуда холодный осенний воздух. Противный для Димы запах сейчас помогает привести мысли в порядок.       Всё равно Позова по близости нет, он дома с температурой, значит, никто ворчать не будет, никто не скажет своим вечным тоном «Сдохнуть решил?». Хотя сейчас, как ни странно, его ворчание помогло бы избавиться от ненужных мыслей, что крутятся в голове уже пятый день подряд. Точнее — от человека в них. От одного конкретного человека с холодными глазами и тёплыми руками.       Неделя прошла просто замечательно, аж хотелось повеситься к её концу. Честно. Всё было настолько тихо и спокойно, что первое время Антон реально хотел танцевать от счастья — что от него все отстали, что этот эксперимент закончился, что можно просто учиться и дышать свободно. Но ведь и он перестал обращать внимание.       За неделю пару по биологии поставили ещё два раза, не считая понедельника. И за это время — ничего. Ноль. Пустота. Шастуна спросили ровно по одному разу на каждой паре, обычные вопросы, без особого интереса. Ни разу не перебив. Ни разу не дёрнув. И всё. Никаких дополнительных вопросов после пар, никаких придирок, никаких многозначительных взглядов из-под очков. А по самостоятельным в журнале стоят пятёрки. Красивые, жирные, честные пятёрки.       С одной стороны, круто. Антон же так хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы этот человек перестал сверлить его взглядом, перестал трогать своими вопросами. Добился же. Так почему же сейчас, когда это произошло, на душе так паршиво? Мимо уже проехало штук пять нужных ему автобусов, но Шастун только достаёт из полупустой пачки третью по счёту сигарету, прикуривает дрожащими от холода пальцами.       Арсений казался абсолютно таким же, как и до понедельника: холодным, расчётливым и строгим. Но теперь — по отношению ко всем, кроме него. Такое безразличие заставляет лезть на стену. Это хуже, чем его придирки. Похоже, исследователь сделал все нужные ему опыты, записал данные в протокол, и крыска стала ненужной. Выброшенной за ненадобностью.       Такие мысли вызывают жгучую ненависть где-то внутри, в районе солнечного сплетения. Жжёт так, что хочется закричать. Только непонятно, на кого Шастун злится больше: на себя — человека, который влюбился, получив капельку лишнего внимания, или на того, кто дал эту капельку, а потом резко перекрыл кран. Какой же всё-таки дурак. Наивный, влюбчивый дурак. Всегда же так происходило во всех его историях: дайте ему чуть-чуть тепла, и он уже готов бежать за этим человеком хвостиком. Но почему-то Антон продолжает вестись на внимание, придумывая себе картинку, дорисовывая в голове то, чего нет и никогда не было.       Антон откидывается на стеклянную стенку металлической коробки остановки. Холод пробирает до костей. Как же хочется напиться. До беспамятства, до чёртиков, чтобы просто отключить эту долбаную голову.       Подъезжает нужный автобус, люди выходят, некоторые хмурятся, чувствуя застоявшийся запах никотина, и обходят его стороной. Пора бы уже ехать домой, а не мёрзнуть здесь, как последний идиот, думая о нём. Пошёл он к чёрту, этот Арсений Сергеевич. Антон точно напьётся сегодня.

***

      На нужный этаж Антон поднимается под бряканье алкоголя в пакете из магазина. Звук такой громкий в тишине подъезда, будто он несёт не две бутылки, а целый ящик. На него так странно смотрела продавщица, когда он пробивал водку и сок, что Шастуну хотелось спрятаться от этого взгляда, провалиться сквозь кафельный пол. Как будто никто больше в пятницу вечером не покупает алкоголь. Хотя, может быть, Антону уже всё это кажется. Может, просто совесть грызёт, вот и мерещится всякое.       Ключ проворачивается в замке с привычным скрежетом. Дверь открывается, и из квартиры тянет теплом и знакомым запахом — кажется, Дима опять жарил яичницу, остался шлейф масла и подгоревшего хлеба.       — Я дома, — кричит Шастун из коридора, разуваясь.       На голос из комнаты выходят Дима и Серёжа. Дима в домашней футболке и спортивных штанах, на носу привычные очки. Серёжа взлохмаченный, видимо, дрых на диване. В глаза сразу бросается пакет, что Матвиенко аж присвистывает — громко, с намёком на уважение к масштабам закупки. А Позов складывает руки на груди, опять хмурясь. Его фирменный взгляд поверх очков, который обычно означает «ну и что это мы тут устраиваем?».       — Ого ты закупился, — Серёжа подаёт голос первым, и в нём слышится неподдельное удивление. Он подходит к другу и, чтобы тому было удобнее переобуваться, забирает пакет. Пакет тяжёлый, Матвиенко даже перехватывает его поудобнее, заглядывая внутрь с видом ребёнка, рассматривающего новогодние подарки. — Какой-то повод?       Антон наконец справляется со вторым кроссовком, ставит их на сушилку, распрямляется.       — Да заебался я кароче сильно, — говорит он устало, проводя ладонью по лицу. Щека холодная после улицы, пальцы ещё не отогрелись. — Неделя слишком долгая. Вымотала вообще.       Антон не углубляется, да и не надо. Все и так понимают, по какой причине она стала такой длинной. Понимают, кто в этой неделе главный герой, а кто — главный раздражитель. Его друзья только синхронно кивают — жёстко, без лишних расспросов, и утаскивают пакет на кухню. Хотя Дима на секунду останавливается в дверях, оборачивается, пристально смотрит на Антона так, как будто читает чужие мысли через уставшие глаза. Взгляд тяжёлый, изучающий, но без осуждения. Просто констатация факта: «Я всё вижу, брат». Потом он разворачивается и идёт следом за Серёжей.       Рюмки, закуска, водка. Всё уже стало слишком привычным для их вечера пятницы. Бутылка звонко стукает об стол, когда Серёжа ставит её в центр. Дима лезет в холодильник за огурцами и хлебом. Антон просто садится на табуретку, упирается локтями в столешницу и смотрит, как друзья суетятся. На душе гадко, но здесь, на кухне, среди своих, гадость эта становится чуть тише, чуть терпимее.       Дима даже шутит, разливая водку по рюмкам, что такими темпами они сопьются быстрее, чем наступит зимняя сессия. Ну главное, чтобы из универа не выперли, добавляет он, поднимая свою рюмку. А всё остальное, мол, не сильно волнует. И Антон ловит себя на мысли, что в этом «всё остальное» сейчас помещается целая вселенная, имя которой он даже про себя боится произносить.

***

      Рюмка, вторая — и вот на душе уже легче. Тепло разливается по груди, согревает изнутри. После третьей Антон чувствует, что прощает весь этот мир. Ну его в баню, этого Арсения Сергеевича, со всеми его холодными глазами и молчаливыми пятёрками. Плевать.       Они включают на фоне музыку, не обращая внимания вообще на то, кто там и что поёт. Что-то ритмичное, но тихое, чтобы соседей не злить. Тема диалога какая-то настолько отстраненная, что непонятно вообще, как до неё дошли их пьяные мозги — кажется, Серёжа начал рассуждать, есть ли у муравьёв сознание, или это просто инстинкты. Но только благодаря этому Антон успокаивается. Тот комок разных чувств глубоко внутри не раскручивается, не пульсирует, не требует выхода. И главное — он перестаёт так сильно давить, как до этого. Становится легче и дышать, и сидеть, и даже улыбаться. Действительно, пошло всё к чёртовой матери. Завтра у Антона будет раскалываться голова, и он будет проклинать всех и вся, но физическая боль не так страшна, как то, что было внутри до неё. С похмельем хотя бы понятно, что делать — таблетку выпил, рассолу, и полегчало. А с этим... с этим ничего не понятно.       Дима ретируется в свою комнату после четвёртой рюмки, ссылаясь на озноб. Лицо у него бледное, под глазами тени, говорит, что дальше не осилит. Странно, что тот вообще согласился пить во время болезни. Может, просто не хотел оставлять Антона одного в таком состоянии. Дима вообще такой — молчаливый, но надёжный, всегда подставит плечо, даже если сам еле стоит. Но есть же ещё Серёжа, который бодрится и подливает себе минералки, перемешивая с водкой. В любом случае Шастун молча кивает, отправляя того спать. Хлопает по плечу на прощание, бормочет что-то про выздоровление. Надо было изначально сказать, чтобы тот не пил, раз ему плохо, но мысль об этом пришла слишком поздно, когда Дима уже опрокинул в себя первую рюмку. Теперь остаётся только надеяться, что завтра ему не станет хуже.       Они сидят уже вдвоём почти до часу ночи, говоря, а иногда просто молча. Серёжа, его верный и не больной друг, сидит до последнего, пока не понимает, что сейчас вырубится лицом в своём стакане. Глаза у него уже слипаются, голова клонится, но он держится из последних сил, подливает себе воду и слушает пьяные излияния Антона.       Матвиенко предлагает расходиться, но Антону не хочется спать. Вообще не хочется. Не хочется, чтобы завтрашний день наступал, хотя завтра будет суббота и до следующей встречи с человеком, чьё имя не хочется называть, ещё далеко. Целых два выходных. Два дня можно не думать, не видеть, не вспоминать. Но страх перед темнотой в комнате и перед собственными мыслями сильнее здравого смысла. Но друга он всё же отпускает спать — Серёжа реально еле держится, кивает и уползает в свою комнату. Заодно Антон отключает ненужную музыку, чтобы не мешать спящим.       Теперь Антон сидит в полной тишине, и она давит. Когда слушал чужие голоса, когда рядом кто-то был, ненужных мыслей не было. А сейчас они лезут, как тараканы из щелей.       Просидев так несколько минут, глядя в одну точку на стене, Шастун не выдерживает. Встаёт, чуть пошатываясь, идёт в коридор, натягивает куртку прямо на домашнюю футболку. Уж лучше он пойдёт прогуляется, подышит холодным воздухом, чем дальше будет слушать голос в голове.

***

      Холодный ветер заставляет немного протрезветь. Обжигает щёки, забирается под расстёгнутую куртку, выдувает остатки алкогольного тепла.       Его тихий спальный район не так близко к центру — полностью спит. Дома тёмные, только редкие окна светятся жёлтым, и кажется, что весь мир выключили. Но вся Москва в принципе как Нью-Йорк — никогда не спит. В этом Антон убедился уже давно, когда они с пацанами гуляли допоздна. Даже сейчас, почти в два часа ночи, на улицах есть машины, хотя их намного меньше, чем днём, и даже есть несколько таких же полуночников, как и сам Шастун. Вон мужик вдалеке собаку выгуливает, у самого нос красный, наверное, замёрз уже.       Антон шатается по улицам бесцельно. Просто идёт и всё. Ноги сами несут, поворачивают там, где захочется, без всякой логики. Иногда закуривает. Дождь, закончившийся где-то в девять вечера, оставил на улице лужи, и как бы Шастун ни старался их обходить, в кроссовках уже начала хлюпать вода. Носки противно чавкают при каждом шаге, но ему всё равно. Вообще всё равно.       Ни усталости, ни холода он не чувствует. Тело будто отдельно, мысли отдельно. Просто всё равно. На мокрые ноги, на то, что завтра будет болеть голова, на то, что вообще происходит. Единственное, что хочется сделать, — так это позвонить тому, из-за кого сейчас Шастун так шатается по ночным улицам, как неприкаянный.       Первое время Антон может бороться с таким желанием. Убеждает себя, что это тупая идея, что нельзя, что только хуже сделает. Но пьяный мозг, который решил, что он не тварь дрожащая и право имеет, переубедить очень сложно. И пальцы сами набирают знакомый номер — Антон даже не помнит, когда успел его сохранить.       Гудки. Один, второй, третий. Уже хочется сбросить, спрятаться, но в трубке щёлкает.       — Привет, — растягивая гласные, говорит Шастун, как только слышит чужой голос. Голос хриплый, сонный, но такой родной, что сердце пропускает удар.       — Шастун, ты видел время на часах? — сонный голос и сразу на «ты». Без «вы», без формальностей. Просто усталое, раздражённое, но такое человеческое.       Да, наверное, не самое лучшее было звонить человеку в два ночи. Будить его, дёргать, врываться в его сон со своими тараканами. Но Антону это было нужно. Как воздух. Как глоток воды в пустыне.       — Видел, — говорит он, глядя на светящийся экран, где крупно написано 1:54. — А ещё видел, что ты меня как будто игнорируешь. Сделал все нужные опыты и подопытная крыска стала не нужна?       Голос дрожит, срывается. И это не об этом Шастун хотел говорить. Совсем не об этом. Он хотел сказать что-то другое, тёплое, важное. Но язык не слушается, и вылезает вот это — обида, которую он носил в себе всю неделю. Не хотел он сразу же кидать предъявы. Он вообще не имеет права на них. В конце концов, они никто друг другу. Просто преподаватель и студент. Просто взрослый мужчина и пьяный дурак.       Пауза в трубке. Длинная, тяжёлая. Потом голос меняется — сон уходит, появляется напряжение.       — С чего ты это взял? — спрашивает Арсений, и в голосе слышится что-то странное. — Ты пьян? Где ты сейчас?       Шквал вопросов, ответом на который короткое «не знаю». И это чистая правда. Шастун не знает, почему повёлся на чужое внимание, и почему теперь чувствует себя ненужным и брошенным. Не знает, достаточно ли он пьян, чтобы потом эту выходку списать на алкоголь, или просто наконец-то решился. Тем более он не знает, где сейчас находится. Он просто шёл туда, куда ведут его ноги, куда глаза глядят, и пришёл чёрт знает куда.       — Ты можешь хотя бы примерно описать то, что ты видишь? — в трубке слышно, как зашуршали одеждой, какой-то возня, шаги. Неужели за ним приедут? Неужели этот человек, такой правильный и холодный, сейчас сорвётся ночью неизвестно куда, чтобы забрать пьяного студента?       Антон оглядывается, щурится, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Ну, я сижу на остановке. Тут рядом какая-то школа. 315 вроде. — он вертит головой, пытаясь разглядеть номер. — А ещё я проходил мимо какого-то магазина с часами. Большими такими, на углу. И там ещё вывеска синяя, светится.       Арсению на том конце хочется ударить своего студента. Ударить, встряхнуть, привести в чувство. Неужели нельзя посмотреть по картам, где ты находишься, и внятно сказать, или лучше вообще скинуть свою геолокацию? Это же элементарно, даже пьяным можно сообразить.       Но возмутиться преподаватель тупо не успевает — связь обрывается. Короткие гудки. Антон смотрит на потухший экран и просто засовывает телефон обратно в карман. Звонок сброшен случайно, или палец соскользнул, или сеть глюкнула — неважно. Шастун опять погружается в свои мысли. Скорее не мысли, а урывки мыслительного процесса, обрывки фраз и образов. Всё, что хотел, мозг уже сказал, выплюнул обиду, и теперь переваривает всё то, что накопилось за эту неделю молчания. Антону кажется, что он даже засыпает на несколько секунд, залипнув на отражение фонаря в луже. Оно дрожит, расплывается жёлтым пятном, и под это гипнотическое мерцание так легко провалиться в дремоту.       Мимо проезжают редкие машины разных марок, шуршат шинами по мокрому асфальту. Антон провожает их взглядом, не особо вникая. Пока одна из них — тёмный седан, блестящий и чистый — не останавливается рядом с бордюром, визгнув тормозами. Антон пьяно улыбается, когда видит знакомую фигуру в свете фар, которая выходит из машины. Арсений Сергеевич собственной персоны топает к нему, перешагивая через лужи в своих дорогих ботинках. Лицо хмурое, брови сведены, но даже так он красивый, засранец.       — Привет, — снова здоровается Шастун, смотря на преподавателя снизу вверх. Улыбка во весь рот, глупая, счастливая. Приехал. Реально приехал.       — Ты где так налакаться успел? — Арсений хмурится, складывая руки на груди. Взгляд сканирует его с ног до головы, отмечает мокрые кроссовки, расстёгнутую куртку, красные от холода щёки.       Такой серьёзный, такой правильный, а Антона пробивает на хихи так, что тот не сдерживается. Смех вырывается нервный, истерический, но остановиться невозможно. Это вызывает у Арсения недоумение, но не более. Он просто ждёт, пока этот припадок закончится, терпеливо, как врач у постели буйного пациента.       — Вот оно, будущее нашей страны в области медицины, — вздыхает Арсений, когда Антон наконец затихает. — Вставай и скажи мне свой адрес. Живо. Преподаватель помогает подняться с лавочки, подхватывая под локоть. Рука у него тёплая даже через куртку, и Антон на секунду прикрывает глаза, наслаждаясь этим теплом. Потом снова начинает ржать, уже в открытую, запрокидывая голову.       — Ты сейчас прям как мой друг сказал, — выдавливает он сквозь смех, повисая на Арсении. — Он с нами учится, только на ветеринара. Ему так повезло с учебной программой: мало пар и начинаются они почти все не в восемь, а позже. Завидуем мы ему, короче.       Странно, Антон думал, что будет злиться на Арсения за это молчание, за эту холодную неделю. Думал, что будет кидать претензии или, наоборот, молчать в обиде. И точно не будет говорить про своих друзей при встрече, как ни в чём не бывало. Но пьяный мозг перестаёт работать так, как бы хотелось его хозяину. Он выдаёт что попало.       — Шастун, ты мне ответишь, где ты живёшь?! — Арсений уже начинает закипать. Голос становится резче, пальцы сильнее сжимают локоть. Зачем ему информация про какого-то ветеринара, которого он не знает и знать не хочет? Ему адрес нужен, чёрт возьми, чтобы затолкать этого придурка в машину и отвезти домой.       Вот как так его угораздило связаться с алкашом-малолеткой, думает Арсений, таща упирающегося Антона к машине. Да ещё и примчаться по первому его звонку хрен знает куда, посреди ночи, бросив тёплую постель. Идиотизм чистой воды.       — А я не помню где, — бормочет Шастун, пытаясь помочь, но только мешаясь. — Но там такая добрая бабушка-арендатор, Вера её зовут, и двор прикольный. С качелями и песочницей. И ещё там подъезд зелёный, такой ярко-зелёный.       Он повисает на Арсении, как коала на бамбуке, тыкаясь носом куда-то в район плеча. От него пахнет водкой, сигаретами и сыростью, но Арсений почему-то не отталкивает. Просто тащит, стиснув зубы.       Биолог хочет убить его. Честно. Придушить прямо здесь, у этой остановки, и не мучиться. Спасибо, конечно, за информацию про бабушку-арендатора и «прикольный двор» с качелями, но это абсолютно не поможет Арсению найти это место в огромном спальном районе. «Подъезд зелёный» — да тут каждый второй подъезд зелёный, блин!       Пока он погружает эту пьяную тушу в машину, возится с ремнём безопасности, который Антон всё время норовит расстегнуть, в голове у Арсения крутится только одна мысль: поместится ли этот длинный на диван в гостиной? И где лежит дополнительное одеяло с подушкой — в шкафу или в кладовке? Он перебирает в уме домашние запасы, стараясь не думать о том, зачем он вообще всё это делает. Не оставлять же Антона спать на остановке, в самом деле. Арсений ещё не успел поиздеваться над ним во время сессии, так что пусть живёт пока. Хотя бы до экзаменов.

***

      Антон всю дорогу спит. Видимо, тёплый воздух из печки настолько разморил, что тот почти сразу задремал на ремне безопасности. Голова свесилась набок, рот приоткрылся, и со стороны он выглядит совершенно беззащитным. И глупым. Очень глупым и очень милым.       Арсению это только выгодней. Мало ли что это пьяное существо может вытворить или сказать, пока машина едет. Уж лучше так, тихо и мирно. Никто вести не мешает, и можно украдкой наблюдать за русоволосым чудом, не боясь, что поймают за этим занятием. Как чужие брови иногда хмурятся во сне, будто ему снится что-то тревожное. Как окольцованные пальцы прячутся в длинные рукава осеннего пальто, даже во сне пытаясь согреться. Антон кажется довольно милым, и это было отмечено биологом ещё на первой их паре, когда этот наглый первокурсник ввалился в кабинет и устроил цирк. Как он злобно поджимает губы, когда Арсений обрывает его на полуслове. Как тот хмурится над листком с самостоятельной, высовывая кончик языка от усердия, или когда разговаривает с соседом — тем, в очках, — уложив голову на сложенные на столе руки, лениво и расслабленно.       В коридоре, на улице, везде, где Арсений его замечал, он казался ему милым. Даже после дополнительного «занятия» в понедельник, после всего, что случилось под столом, он казался ему милым. Видеть, как он неумело пытается двигать головой и языком, справляясь плохо, но как старается, как хочет угодить… это правда завело. Сильнее, чем Арсений готов был себе признаться.       Теперь этот «милый студент», пьяный в зюзю, сидит у него на переднем сидении, сопит и вздыхает во сне, и с одной стороны хочется его убить или хотя бы поколотить, чтобы не напивался больше так, не шастал по ночам, не мёрз на остановках. Но с другой стороны, Арсений был рад, что именно ему позвонили. Не каким-то левым друзьям, не случайным прохожим, а ему. Так спокойнее за чужое благополучие. Так правильнее.       Приехав, Арсений кое-как расталкивает Шастуна, чтобы тот сам поднялся на нужный этаж. Трясёт за плечо, зовёт по имени, но эта зараза некоторое время отмахивается, бормочет что-то нечленораздельное и пытается зарыться обратно в тепло. Пока с его стороны не открывают дверь — Арсений выходит, обходит машину, распахивает пассажирскую дверь, и в салон врывается холодный ветер ночной Москвы. Антона передёргивает, он открывает глаза, мутные и несфокусированные.       — Вылазь давай, — командует Арсений, и тот наконец начинает шевелиться.       В лифте Антон опять начинает клевать носом, приваливается к стенке, и Арсений ловит себя на том, что придвигается ближе, на всякий случай, чтобы не упал. Лифт ползёт медленно, жутко медленно, и эти несколько секунд кажутся вечностью.       Квартира встречает их тишиной и темнотой. Арсений включает свет в прихожей, помогает Антону разуться — тот сам уже не справляется, шнурки превратились в вражеские узлы.       — Сходи в душ, а то заболеешь, — говорит Арсений, разгибаясь. Голос звучит твёрдо, командирски. — Сейчас дам полотенце и сменную одежду.       Арсений говорит приказным тоном, не ожидая ни пререканий, ни даже ответа. Просто констатирует факт: сейчас ты сделаешь так. Но пьяное тело мямлет что-то наподобие «есть, босс» и уходит в указанную ему сторону, чуть не споткнувшись о порог ванной.       Попов и не знал, что, приведя кого-то домой, будет так нервничать. Руки слегка дрожат, когда он открывает шкаф. Он находит чистую футболку, широкие домашние штаны и большое махровое полотенце. Отыскивает в шкафу ещё одеяло с подушкой и простынь, свежую, пахнущую кондиционером. Он делает всё это лишь бы не думать о чём-то постороннем. Лишь бы не представлять, как там, в душе, вода стекает по чужому телу. В конце концов, Арсений взрослый мужчина, за плечами у него и отношения, и опыт, а трусит так, как будто девственник-пубертатник во время первого медляка с девочкой, которая нравится. Только в его случае — не девочка, а мальчик. Конкретный, проблемный, пьяный в хлам мальчик, который спит на его лекциях и пишет ему в инстаграме дурацкие сообщения.       Попов слышит, как вода в ванной перестаёт шуметь — сначала резко, потом последние капли стекают в поддон. Слышит чужие мокрые шаги по паркету, когда заканчивает стелить постель, в последний раз одёргивая пододеяльник. Он не оборачивается, когда шаги останавливаются у дверного проёма, но и не начинает говорить. Спина напряжена, он знает, что на него смотрят, и не знает, что ожидать.       — Арс, — голос Антона тихий, хриплый после душа и алкоголя. — Знаешь, а ты мне нравишься.       Парень стоит, опершись на косяк дверного прохода. Всё, заговорил первый, да ещё и какую-то чушь. Всю дорогу молчал, а тут на тебе.       С волос капают мокрые капли, пропитывая ворот футболки — Арсениевой футболки, которая велика ему размера на два, сползает с плеча, открывая ключицу. Нет, он точно хочет заболеть. Стоит босиком на холодном полу, мокрый, в чужой одежде. Только если Шастун заболеет, Арсений самолично будет приходить к нему домой и проводить пары, заставляя учить биологию под одеялом. Мысль почему-то кажется не такой уж плохой.       — Конечно, знаю, — Арсений наконец оборачивается, старательно пряча улыбку. Он отшучивается, потому что ну что это пьяная морда может сказать из правды? — В таком состоянии тебе и Гитлер нравиться будет.       — Не, — Антон мотает головой, и капли летят во все стороны. — Гитлер — не ты, он не может мне нравиться. — он делает паузу, его лицо становится удивительно серьёзным. — Знаешь, как мне было обидно всю эту неделю? Ты меня совсем не замечал. Как будто я пустое место.       Антон продолжает говорить всякую пьяную дичь с такой серьёзной миной, что кажется, будто он правда в неё верит. Брови сведены, губы обиженно надуты, и Арсений вдруг понимает, что этот разговор для него важен. По-настоящему важен.       — Не игнорировал я тебя, — Арсений старается, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё сжимается. — Ты же сам говорил, что тебя достало моё к тебе отношение, помнишь? В кабинете, когда орал на меня. А теперь жалуешься, что и нейтральное поведение тебе тоже не нравится? Тебе прям не угодишь, Шастун.       Он старается шутить, хотя спать хотелось больше, чем жить. Глаза слипаются, за плечами тяжёлый день и эта ночная эпопея. Остаётся просто надеяться, что эту пьяную рожу не пробьёт на длинный разговор до утра.       — Не нравится, — упрямо повторяет Антон, делая шаг в комнату и тут же покачиваясь. — Ты лучше дальше цепляйся ко мне. На каждой паре. Люблю твоё внимание. Оно… тёплое.       При этих словах Антон просто валится на постеленный диван. Без предупреждения, без попытки лечь красиво — просто падает спиной назад и замирает, раскинув руки. Арсений не успевает ничего сказать, открывает рот, но слышит только тихое, ровное сопение. Уснул. Прямо посередине фразы, посередине этого дурацкого, сбивающего с толку разговора.       Арсений стоит над ним несколько секунд, смотрит на мокрые волосы, разбросанные по подушке, на спутанные ресницы, на приоткрытые губы. Футболка задралась, открывая полоску живота, и Арсений машинально тянется поправить, одёрнуть, но в последний момент отдёргивает руку. Нельзя. Не сейчас.       Он вздыхает, идёт в ванную, вешает мокрое полотенце Антона на сушилку, возвращается, накрывает его пледом — вторым, поверх одеяла, потому что ночью холодно. Антон во сне что-то бормочет, переворачивается на бок и поджимает ноги к животу, сворачиваясь калачиком.       Ну и ладно. Пусть проспится, завтра всё равно пожалеет обо всём том, что было сказано. Арсений выключает свет, идёт в спальню, ложится в свою кровать и ещё долго смотрит в потолок, прислушиваясь к чужому дыханию за стеной. Внутри что-то странно теплеет, и он никак не может понять, радоваться этому или бояться.