Мечты о весне

      Он бежал, не видя ничего перед собой. Ноги путались в мокрой листве, по лицу ударяли ветви деревьев, но он бежал и бежал. Без оглядки. Рёв дракона в вышине подстёгивал его. Если остановиться — точно умрёшь. Деревья и темнота давали шанс скрыться от разъярённого Вхагар и не менее разъярённого всадника.       Люцерис оглянулся на секунду. Он ненавидел темноту и ливень одновременно, но на этот раз ему даже казалось, что темно недостаточно. Мгла спрятала бы его, укрыла его следы.       Он остановился и прислушался: никого. Люцерис попытался дышать ровнее, чтобы не шуметь. Главное, что это был не звук шагов, которых он больше не слышал: ни хруста ломающегося сучка, ни шороха листвы под чужими ногами. Люцерис немного отдышался и побрёл дальше, стараясь также не оглядываться.       Нога зацепилась за корягу. Ткань бридж треснула по швам. Он упал в мокрую скользкую землю, попытался вырваться, но коряга держалась за него крепко. Капли дождя скрыли подступившие на глаза слёзы. Люцерис, дёргая ногой, пополз назад, таща за собой эту тяжёлую корягу, которая вцепилась в него, будто силок в оленя. Дышать стало нечем, несмотря на порывы ветра. Сердце в груди колотилось громче раскатов грома, извергнутых небом.       Вспыхнула молния. Она осветила весь лес. И вдалеке показался силуэт мужчины с длинными белыми волосами. Он шёл уверенно, словно земля и листва под его ногами становились сухими. Ему не мешали и ветки деревьев, упруго качающиеся из стороны в сторону.       Люцерис понял, что надо бежать дальше. Он разрезал кинжалом ткань. Лезвие полоснуло и кожу. Но он встал и поспешил дальше. Когда Арракс ранили, он думал, что ему тоже пришёл конец, но дракон бросил его в лесу, а сам умчался в сторону моря. Возможно, он найдёт убежище в Драконьем Камне. Найдётся ли убежище для Люцериса, неизвестно.       Колени его точно парализовало, одежда вымокла насквозь, он надеялся на то, что где-то неподалёку есть звериная нора или подземный ход. Вдруг что-то просвистело рядом. Яркий свет залил лес, ослепил Люцериса на мгновение. Небо словно обрушилось на голову — настолько громким был раскат грозы, что в ушах зазвенело. Когда он поднял голову, увидел, что через три дерева одно огромное загорелось огнём. И теперь Люцерис был для своего врага как на ладони…       Люцерис огляделся и убедился, что никого рядом нет. Тогда волна паники отступила, но лишь на краткий миг. За спиной послышался голос:       — Ну что, Веларион, начнём? — он спокойно сел на пень рядом с ним, поправив волосы.       — Отвали, — Люцерис осторожно попятился, помня о том, что сзади горит дерево и огонь может мгновенно передаться другим деревьям, если его не зальёт дождь. — Проваливай отсюда, или сдохнешь прямо тут! — он сплюнул под ноги.       Эймонд Таргариен, сидевший напротив, раскатисто рассмеялся, прямо под рычание грома у них над головами.       — На, — он вытащил меч и толкнул его в сторону Люцериса, освободившись от оружия. — Мой принц…       В его тоне не было успешки. Эймонд убрал и лук с колчаном, полным стрел. Это казалось каким-то наваждением. Его дракон едва не прокусил голову Арракс, а он сидит здесь, смеётся. Такой же мокрый, как и Люцерис. Такой же грязный и уставший от погони.       — Я не отдам тебе свой глаз, — Люцерис всё-таки сделал второй шаг назад, поглядывая то на Эймонда, то на его оружие, лежавшее прямо перед ним.       — Мне это не надо, племянничек, — Эймонд встал и в два шага преодолел расстояние между ними, возвышаясь теперь.       Его рука коснулась руки Люцериса:       — Ты знаешь, насколько ты красив, когда напуган? М?       Люцерис дёрнулся назад. Но губы Эймонда настигли его губы. Под холодным дождём их прикосновение было обжигающим. Сердце застучало громче прежнего — не то от страха, не то от вспышки желания от того, как умело закрутился язык Эймонда в его рту. Похоже, самого Люцериса загнали в силок, как дикого зверя в Королевском лесу. Он стоял, ожидая, пока Эймонд насытится его губами, пока холод окончательно не уступил место теплоте.       — Мне нужно это, — Эймонд избавился от перчатки и резко накрыл ладонью область между ног Люцериса.       Все слова вылетели из головы. Люцерис напряжённо прикусил нижнюю губу и посмотрел вниз на то, как пальцы Эймонда массируют его, стискивают, и судорожно сглотнул, понимая, что ему теперь точно не вырваться из этого плена. Из плена собственных чувств.       — Эймонд… — только и смог выдохнуть Люцерис.       Дождь всё ещё лился с неба, но теперь он не замечал этих крупных капель, падающих на его лицо.       — Не надо… прошу тебя… — с мольбой прозвучал собственный голос.       — Заткнись, Люк, — прошипел Эймонд.       К левой руке дяди присоединилась правая. Вместе они шустро бегали вверх и вниз по бугорку в штанах Люцериса, и он даже сквозь плотную ткань ощущал, как бьёт кровь внутри члена.       Язык Эймонда плавно оказался на шее Люка. Контраст ощущений: страха и возбуждения, ненависти и тайного обожания, прорвавшегося наружу, захватывал, вовлекал в игру, начатую дядей. Он поддался Эймонду, позволил ему целовать всюду, где он только хотел. Влага от языка быстро сменялась холодным дождём, и Люцерис томно выдыхал горячий пар ртом.       Таргариен вдруг оставил его. Он наклонился. Лезвие мелькнуло в его руках. Люк и не помнил, как выронил свой кинжал… Им Эймонд избавил его от портков. Он не стал избавлять его от верхней одежды. Засмеявшись над чем-то, он подался вперёд и прикусил губами подрагивающих кадык Люка. Люк отдал себя на растерзание умелому охотнику.       Поцелуи щекотали открытые участки шеи, жгли, даже под дождём. Эймонд блуждал вдоль его шеи, лица, ушей. Игриво хватался за кончик носа, обманывал, языком проводя вдоль выставленных навстречу губ, не проникая в жаждущий ощутить его рот. В ход шли даже его зубы. Он не действовал агрессивно. Маленькие укусы не причиняли боли, лишь будоражили нутро. Люцерис вздрагивал всякий раз и хватался за плечо любовника одной рукой. Не останавливая. Это было бы бессмысленно. Он надеялся, что Эймонд правильно поймёт его призывы.       — Нравится, — не спросил, а сказал Эймонд.       Он запустил свободную руку в волосы принца Таргариена, растрепал их, крепко оттянул назад. При неярком освещении они сияли серебряным светом. Эймонд вырвался, словно из плена. В свете молнии снова сверкнул кинжал. Лезвие мелькнуло перед глазами Люцериса. Он не успел сообразить, как одна за другой треснул камзол, затем рубахи. Все три. Очень острый нож чуть задел грудь. Эймонд немедленно прильнул к капле крови, выступившей на груди. Люцерис и не заметил этой царапины. Он чувствовал шевеление языка, губ, чувствовал, как Эймонд, припадая слишком близко, утыкался носом в рёбра. Он смотрел на чёрные тучи, удаляющиеся от этого места, а сердце то и дело учащало биение.       Он обеими руками взялся за плечи и направил Эймонда к себе, когда тот остановился. В ход пошли не только губы, но и жаркие ладони Таргариена. Он растирал его до того, что прикрываться тканью и не требовалось. Немыслимый жар охватил Люцериса. Ни с кем прежде не испытывал он ничего подобного, ни к одному мужчине в мире не испытывал такого же влечения, как к дяде сейчас… неужели Эймонд рвался за ним лишь ради этого?..       Он глубоко и часто дышал, пытаясь насытиться воздухом, успокоить биение своего сердца. Лишь оставленные мокрые поцелуи позже горели ледяным огнём. Когда же они, эти властные ладони, проникнут ниже? Туда, куда прилила вся кровь…       Эймонд змеевидным узором поднялся к топорщащимся от холода и возбуждения соскам. Если бы не он, Люцерис бы не различил, что, кроме паха, так зудит от предвкушения? Эймонд причмокивал над красным бугорком справа, а левый прищемил меж пальцев. Было больно и сладко. Его вторая рука кончиками пальцев рисовала круги на теле нарочито не спускаясь ниже, под штаны. Холод жалил, но уже не так различимо на фоне бурлящего в теле экстаза.       Люцерис не выдержал и приблизил к себе руками Эймонда. Не видя ничего, он столкнулся с ним носом. Эймонд едва ответил на поцелуй, как тут же развернул Люцериса к себе задом… оголённую кожу жалили поцелуи дождя. Эймонд взял его за живот и прижал к своему телу, опустив руку ниже. Как только они достигли члена, Эймонд сжал его в руках, провёл вдоль всего ствола, не дав ему тут же утратить форму от холода. Люк тёрся о его тело задом, согреваясь. Язык дяди кольнул внутреннюю сторону уха, и Люк ослабел мгновенно. Он сам прогнулся в пояснице и развёл в стороны бёдра. Эймонд замахнулся. Болезненный шлепок выбил из Люцериса весь дух. Он вытаращил глаза и затянулся воздухом. Одна из ягодиц буквально пылала. И, пока та не остыла, Эймонд нанёс второй удар. Люк не сдержал крика. Эймонд тут же погладил обе половины.       — Приятно быть у тебя первым, мой дорогой племянник, — сказал Эймонд.       Страх сковал конечности Люцериса. Он не сразу поддался ласке дяди, но тот не стал дожидаться. Он помог ему занять удобную позицию, пальцами развёл пылающие ягодицы.       — Мокрый, как надо, — прошептал Эймонд, касаясь пальцами промежности.       Что-то твёрдое шагнуло в его зад. Люк моментально напрягся       — Расслабься, малыш Люцерис, иначе это будет настоящим изнасилованием.       Эймонд, несмотря на всю свою жёсткость, дал ему время, чтобы прийти в себя. Люк разомлел в его руках, восстановил дыхание медленными глубокими вдохами и, прикрыв глаза, позволил пальцу Эймонда войти глубже. Непривычное чувство нахождения чего-то внутри пока не доставляло ни боли, ни удовольствия. Палец Эймонда нежно вторгался в очень узкое и тесное пространство. С трудом можно было себе представить, что внутрь залезет что-то крупнее, тем более мужской член, который может быть как меньше его члена размером, так и больше. От этих мыслей Люк снова сжал ягодицы.       — Подрочи свой член, малыш, — Эймонд взял его одеревеневшую руку и накрыл его пальцами член.       Люк и вправду расслабился, хотя расстаться с неприятным ощущением было непросто. Судя по умениям дяди, Люцерис не был его первым опытом. Ладонь стремительно натирала ствол, не давая тому остыть и зажаться, а Люк и вовсе забыл про палец, что толкался вглубь. Эймонд поцеловал его в поясницу и протолкнул палец несколько раз взад и вперёд. Бёдра покрылись мурашками. Люцерис прикусил губу, чтоб не заскулить от внезапно накрывшего волной удовольствия. Вскоре он и сам начал подаваться навстречу любовнику.       Эймонд притянул его к себе за волосы, одарил глубоким жадным поцелуем. Его мокрый язык забегал по шее. Люк не сразу понял, что тонкий палец сменил побольше. Но это не охладило его пыла. Каждое шевеление пальца внутри причиняло несравнимое удовольствие. Оно плавно перетекало из одной части тела в другую. Член горел. Всё нарастающее возбуждение делало его зад удивительно мягким и податливым. Покрытый блестящей смазкой член хлюпал в твердой ладони, будто утопал в девке. Люк громко вздохнул. Грудь как будто истощенная ловила холодный воздух. Он не знал, куда подаваться: толкаться в собственную руку или бёдрами качать назад. Эймонд брал его тремя мокрыми от дождя пальцами. Не слишком медленно, но и не в грубом быстром темпе. Задевая чувствительные стеночки на выходе, он доставлял незнакомое доселе наслаждение. Приятная дрожь пронизывала всё тело.       — Пожалуйста, войди в меня, — пролепетал Люцерис.       Эймонд подвёл его к дереву, дав опереться о него руками. Он сплюнул на ладонь и нанёс на промежность небольшую порцию влаги. Дождь постепенно уходил, капли падали всё реже. Широкая головка члена, холодная после дождевой воды, растянула Люцериса, толкнулась внутрь совершенно безболезненно, но он отчего-то вновь попятился. Эймонд зарычал, усердно хватая его за ягодицы. Дождавшись, когда он перестанет сопротивляться, Эймонд вторгся в него одним размашистым, но плавным движением. Его член тоже был мокрым, и потому проникал беспрепятственно. Войдя по середину, он позволил племяннику отдышаться и привыкнуть. Пальцы на ягодицах расслабились.       Чувство заполненности привело Люцериса в такой восторг, что губы растянулись в блаженной улыбке. Эймонд запечатлел несколько беглых поцелуев на шее, под самым затылком, и принялся неспешно двигаться. Он управлял им, как куклой: входил глубоко, поспешно, надавливая на стеночки. Люк то равно вскрикивал, то учащенно дышал, лбом прижимаясь к дереву. Член покачивался в ритм его дыханию.       — Боги, как приятно, — пробормотал Эймонд. — Скажи уже что-нибудь, Люк, скажи, что тебе приятно, или как тебе больно, скажи, что вырвешь за эту боль мне ещё один глаз…       — Перестань тараторить, — процедил Люк.       Таргариен ответил ему ускорением темпа и пошлым шлепком. Он так быстро стал вколачиваться в Люка, что тот перестал соображать. У Эймонда получалось входить безболезненно, но резко. Член натирал изнутри, растягивал Люцериса до сладких покалываний, и он постанывал скулежом. Он взял рукой свой член. Но как только он сделал это, чужая рука так больно ударила по пальцам, что Люк впредь не собирался возвращать её назад. Эймонд сам сжал его член у основания и задвигал рукой вверх и вниз.       Войдя в Люцериса по яички, Эймонд тут же отпустил его. Густое белое семя окропило содрогающиеся ягодицы. Сам же Люк, всхлипывая, облил руку Эймонда и прильнул без сил к дереву.       За радостью телесного наслаждения последовала вспышка ненависти к самому себе. Люцерис вжался пальцами в твёрдый ствол, чтобы скрыть свои слёзы, но голос, прорвавшийся сквозь губы, сдал его. Он не сумел выполнить поручения матери. Его дракон был ранен. А Эймонд Таргариен… надругался над его тела… хотя то, как он надругался, было безумно приятно. Он не мог бы отречься от этих чувств просто так. Но что теперь скажет мать? Что скажет Деймон Таргариен? Если они узнают, Люцерис до конца жизни будет носит клеймо позора.       — Это лучше, чем убить тебя, — сказал Эймонд. — Будь благодарен тому, что сегодня ты лишился девственности, а не жизни, мальчишка.       Его руки подняли портки и завязали шнуровку, пряча уже ставший вялым член. Эймонд снял свой плащ и застегнул его на плече Люцериса.       — Идём, я отвезу тебя к мамочке, щенок.       Эймонд взял его за руку и повёл прочь из леса прямиком туда, где его ждал Вхагар.