Несколько часов на любовь.

      Серое небо нависает над водой свинцовым смогом. Накрытые темнотой леса там, вдалеке, уже омываются мелким дождём. Волосы треплет ветер, подгоняет сырой запах медленно двигающейся в их сторону непогоды. Шатену часто рассказывали, что под Петербургом дожди — редкость, но если начнутся, лить будут долго. Летом они встречаются заметно чаще, найти день, в который бы не обещали серости, оказалось той ещё задачей. А ещё более трудной — найти такую дату, чтобы удалось состыковать её с графиком. И, стоит признаться, как только получилось, он на первом же «Сапсане» мчался в город, куда его тянуло практически каждый день. Каждый день, когда он просыпался не с тем человеком, каждый раз, когда находил подтверждение своему одиночеству, каждое мгновение, когда в воспоминаниях всплывали эти глаза. Поджатые к груди колени позволяют уронить на них голову, взгляд теперь бегает от небольшого костра, разведённого лишь потому, что Руслан тот ещё мерзляк, до его создателя — расхаживающего по берегу рыжеволосого мужчины, что-то записывающего на телефон. Он говорит привычно громко, будто старается кого-то перекричать, хмурит брови, смахивая не получившийся кружок в мусор. Сегодня у него должен был быть стрим, а утром времени как-то не хватило, чтобы придумать отговорку его не запускать. Несколько часов на студии после быстрого завтрака из бутербродов и купленного кофе, мольбы о помощи Искандеру, которому можно было доверить хотя бы часть своих дел, и трепетное ожидание на вокзале в заранее арендованной машине. И вот они, вроде бы даже не в таком плохом расположении духа, сидят на нагретом утренним солнышком пляже, прячась под деревом от подступающего дождя и греясь от затухающего костра.       Кашин наконец-то заканчивает запись, сопровождаемый внимательным взглядом карих глаз подходит ближе. Вещи уже спрятаны в сумку, искупаться у них, видимо, так и не получится, да и желание-то не сильно присутствует. Данила пихает телефон в карман свободных шорт и опускается на песок рядом с Тушенцовым, рассматривая надвигающуюся серую тучу, тёмной кляксой расползающейся по горизонту. Ветер становится холоднее, одним сильным порывом задувает с горем пополам разведённый костёр. Рыжий тяжело вздыхает, удручённый то ли атмосферой, то ли напрасно потраченными усилиями. Осматривает Руслана и пытается вспомнить, брал ли он с собой плед или что-то тёплое, чем можно было бы укрыть. Странный человек, знает, что быстро замерзает, а всё равно приезжает в футболках и шортах, жалуясь на то, что это не его проблемы. Может, отчасти. Зачем беспокоиться о себе, когда точно знаешь, что о тебе побеспокоятся? Даня ведь обязательно перед выходом подумает о том, что нужно взять одну из своих толстовок или плед, ведь у шатена безволосое тело и чувствительная реакция практически ко всему. К температуре, как оказывается, — тоже. Руслан едва заметно улыбается, смотря на нахмуренного Кашина, и оторваться от него не может, в воспоминания погружаясь.       — Ты клялся, что больше не поедешь со мной никуда, — отмечает на вопросительный взгляд шатен. Данила криво улыбается и песок меж пальцев пропускает, приподнимая руку над землёй. Клялся, и самому себе, и ему в лицо не раз это говорил. Но губы поджимая, неизменно отвечал на каждое сообщение и звонок. Сжимая кулаки, неизменно соглашался на совместную поездку куда-то, где они могут спрятаться от реальности хотя бы на пару часов.       — Ты клялся, что перестанешь со мной трахаться, когда у тебя появятся серьёзные отношения, — Руслан ответно поджимает губы, признавая свой проигрыш. С этим человеком бессмысленно спорить, потому что он всегда найдёт, чем подтвердить свою правоту. Мужчина тяжело вздыхает, взгляд на воду, глубоко в даль уходящую, устремляя. Там, за ней, неровной стеной выстраивается темнеющий еловый лес, как чернеющая мгла сознания, таящая в себе секреты и вечно избегаемые мысли.       — Выходит, квиты, — может, где-то в глубине души ему даже стыдно, что он перестал спорить с собой и окружающими о том, что он мудак. Может, где-то там, глубоко в душе, он и правда переживает, что несколько лет живёт с женщиной, от которой сбегает. Может, ему правда стыдно, что он подыгрывает себе и обществу, лишь бы не признаваться, что любит мужчину. Отворачиваться, почти как прятаться, надеяться, что тебя не заметят и проигнорируют, но все попытки кончаются одинаково — столкновение с внимательными голубо-зелёными глазами. В таком тёмном освящении они кажутся даже слегка болотными, густыми, как трясина, что затягивает на дно. Руслан уже с этим дном чуть ли не воедино слился.       — Тебе не холодно? — видимо заметив дрожащие Руслановы пальцы, спрашивает Кашин. Правда, смотрит он ощутимо дольше, и предложение это звучит так… Банально. Будто он сморозил первое, что вообще пришло в голову, лишь бы оправдаться за то, что так долго без веской причины пялился на человека. Тушенцов знает, что эта забота скрывает в себе куда большее, чем просто дружеское переживание. Так же знает, что ему приятно это осознавать вовсе не потому, что Даня пиздатый друг. Он просто…       — Холодно, — он поднимается, руку протягивая. К багажнику машины ведёт, потому что там, внутри, сиденья, разложенные на манер кровати, там всё одеялом, заранее расстеленным, накрыто и на удивление тепло. Даня пиздатый во всём, от дружеской заботы с готовностью сорваться куда угодно при наличии свободного времени до романтической натуры, что раскрывается всего перед одним человеком и с такой редкостью, что проявление этого чувства нужно отнести в книгу самых редких явлений на планете, запечатлённых человеком.       Руслан на импровизированную постель залезает, расплываясь в довольной, благодарной улыбке. Скидывает с себя конверсы, вытянув ноги во всю длину, и разваливается на подушках, желая поскорее согреться. Кашин его осматривает бегло и, хмыкнув, за сумкой с вещами уходит. С переднего сидения чувствует, как его глазами сверлят, слышит, как Тушенцов с себя одежду стягивает, под тёплое одеяло залезая. Конечно, он не дурак, вытягивать его прогулки ради спустя месяц затишья и срываться в другой город просто так шатен бы не стал, а потому, возвращаясь к багажнику, осматривается вокруг и только после этого с внимательными расширенными зрачками сталкивается. Густо кофейного цвета радужка становится ещё темнее в таком освещении, смуглая кожа теряет свой блеск, но не утрачивает и толики привлекательности. Старший приподнимается в сидячее положение и одеяло у шеи зажимает, моргая пару раз невпопад, от нервов тело сводит тиками. Со стороны может показаться, что он смущается или прячется, но Даня хорошо знает, что подобным жестом он, наоборот, даёт своё согласие, обозначает, что его правильно поняли.       Вансы падают на землю рядом с конверсами. Рыжий садится ближе, осторожно сжимая широкие плечи, касается губ. Первый осторожный поцелуй проходит по телу зарядом электрического тока, пробивая все мышцы и нервы. Руслан дёргается от сильного тика, вынужденно разрывая поцелуй, но стоит мышцам расслабиться, как он впивается в желанные губы снова, оплетая руками шею. Ладонь с чернильными буквами «DARK» и выцветающим черепом на тыльной стороне разводит в стороны расслабленные оголённые ноги, легко поддающиеся на любые манипуляции горячих рук. Пальцы скользят по внутренней стороне бёдер, мнут кожу ляжек. Стоит Тушенцову удовлетворённо промычать в поцелуй, как ладонь поднимается выше, игнорируя пах, скользит к бедренным костям. Сам Кашин умещается меж разведённых ног, нависая над шатеном словно коршун, терзающий сейчас своими губами чужие. Карие глаза белками светят, за веки закатываясь от предвкушения и разгорающегося огонька желания. Сводит низ живота и приятно покалывает в кончиках пальцев, что сейчас самовольно зарываются в отросшие пряди мягких волос, едва ощутимо сжимая у корней. Большие ладони придерживают лопатки и сжимают бедро, едва ощутимо скользят по чувствительной коже выше, к изгибу талии, пересчитывают скрытые под кожей рёбра. Целоваться с Русланом — что-то дикое, необузданное и до дрожи сексуальное. Он пластичный, всегда отдающийся с напором, показывающий, как сделать лучше, куда повернуться и как пропустить язык для лучшего эффекта. Кашин каждый раз, отрываясь от него, задыхается, потому что старается держаться так долго, как получится. В духоте слегка краснеют щёки, нагреваясь от подступающей крови, в одежде становится жарко, а зажатое меж телами одеяло комкается, мешаясь.       Даня отклоняется назад, стягивая с себя просторную футболку и тёмные шорты, Руслан отталкивает от себя одеяло, почти одержимо поднимаясь на колени, тянется вновь к чужим губам. Им невыносимо мало места, даже несмотря на то, что взяли просторный джип. Тушенцов нетерпеливо приподнимается и тут же бьётся головой о крышу, хватаясь за ушибленное место и злобно шипя. Рыжий прыскает от смеха, но, стараясь не терять настроя и учесть неудобную позицию, валит шатена снова вниз, как раз на недавно только скинутое им самим одеяло. Контраст кожи дурманит, запах будоражит, прямой взгляд без прикрас и смущения пробирает до самого сердца, оставаясь где-то в его уголках. Кашин, замирая, мягко щёку атрофированную оглаживает, проводит пальцем вдоль каждой морщинки и останавливается на скуле, замечая, как изменился чужой взгляд. Руслан никогда не любил нежность, в меньшинстве потому, что она делала его сраной половой тряпкой перед любым своим партнёром, а в большинстве потому, что она вызывала неподдельные, самые острые чувства. И осознавать силу этих чувств к своему бывшему другу… Страшно. Каждый раз куда страшнее и сложнее, чем осознание того, что этот же человек тебя трахает.       — Русь? — шатен с трудом сглатывает, как-то неосознанно опуская руки с головы на лицо. Касается так же, как недавно касались его, горячие щёки, блёклая россыпь веснушек, скулы, веки, прикрывающиеся от мягкости чужих прикосновений. Руслану всегда было интересно, о чём думает Даня в такие моменты. Задумывается ли он об абсурдности происходящего, волнуют ли его чувства, как волновали много лет назад? А остались ли они вообще?       — Ты до сих пор меня любишь? — поджатые губы и тяжёлый вздох явно дают понять, что вопрос не просто нетактичный, а болезненный. Тушенцов замирает, молчит, не торопя с ответом, но и не позволяя уйти в другое русло диалога. Рыжий наклоняется ниже, щекой прижимается к животу, царапает мягкую кожу короткой щетиной, оставляет на краснеющих местах россыпь ласковых поцелуев. Руслан поджимает губы, чувствуя, как в груди разрастается ком размером со всё космическое пространство. Его ладони опускаются на веснушчатые плечи, оглаживают спину и лопатки. Откидывая голову, он одной ладонью прикрывает глаза, надеясь скрыть проступившую слабость.       — У меня не получилось перестать, — мягкое касание губ, поцелуи на щеках, убранная с глаз ладонь, большие пальцы, собирающие дорожки солёных капель. Сейчас Тушенцову правда стыдно. Вовсе не перед женщиной, от которой он сбежал, и совершенно точно не перед обществом. Ему стыдно перед Даней. Перед человеком, который, несмотря ни на что, его неизменно любит. Который срывается из другого города, если нужно, или всегда ждёт в своём, готовый скрыть за дверьми своей квартиры любой секрет и самую рвущую душу историю. Стыдно перед человеком, которого любишь в ответ, но боишься это открыто признать.       Даня целует в губы и притягивает к себе ближе, подхватывая под бёдра. Без сильного напора вжимается своими в подставленную задницу и отрывается, чтобы услышать тихий, удовлетворённый стон. Руслан слегка покрасневшими глазами рассматривает его лицо и кусает губы, чувствуя, что пальцы больших ладоней медленно спускают с копчика боксеры. Изнывающее возбуждение бьёт по бедру, руки ноют от желания к себе прикоснуться, но он терпеливо ждёт реакции, хочет, чтобы партнёр оценил его старания. Даня пальцами скользит в ложбинку меж ягодиц и потерянно выдыхает, когда пальцами нащупывает горячий металлический кружок. То, как у него стремительно расширились зрачки, определённо нужно было видеть, пальцы скользят круговыми движениями вокруг растянутого колечка мышц, что моментально сжимается на основании пробки. Сбитое дыхание, голодный взгляд, жадно пожирающий каждую новую эмоцию, что проскальзывает на красивом лице, каждый тик, что мог бы значить мгновенную остановку. Два пальца обхватывают пробку под плоским кружочком и тянут её на себя, вырывая из груди шатена тихий всхлип. Игрушка выходит медленно, с сопротивлением, но всё же с характерным чпоком выскальзывает, оставляя за собой тонкую ниточку белёсой жидкости. Руслан, закатывая глаза, стонет, слегка изогнувшись в спине от чувства пустоты. Каждый раз как первый, чувство не совсем приятное, но из-за привыкания оно не ощущается так резко и не заслоняет собой прочие ощущения.       — То слезами обливаешься, то с пробкой анальной в жопе стонешь, мне так нравится твоя многогранность, — горячий шёпот обжигает ухо, перемещается на шею, мокрая дорожка медленно скользит к кадыку, смыкаясь на нём зубами. Потерянный, слишком резкий выдох, пальцы, сильно давящие на веснушчатые плечи. Ему нравятся отметины, нравится, как их избирательно оставляет Даня, но он так же хорошо понимает, что завтра же вернётся в Москву, где и девушке, и всем прочим объяснить такое количество меток на открытом месте явно будет трудно, — Ей же растягивался или сам? — охрипший от возбуждения голос пробивает дыру где-то под рёбрами в очередной раз. Пальцы зарываются в отросшие прядки рыжих волос.       — Сам… Это заняло так много времени. Даже начал жалеть, что не предоставил эту возможность тебе, — хрипит в ответ Тушенцов и смотрит прямо в глаза, желая с первых рядов понаблюдать за набегающим ещё сильнее смущением и расширенными до предела зрачками. Кашин бёдрами толкается меж Руслановых разведённых ног, и стон срывается с губ одновременно, сплетаясь в один общий. Чувствительность — их парная слабость, которой они умело пользуются, когда сильно хочется.       — Значит, надо это исправить, правда? — щелчок смазки он слышит как из-под воды и вовсе не придаёт значения, откуда именно она взялась. Лишь концентрируется на том, как жидкость стекает с пальцев и бёдер, медленно тонкими дорожками течёт по ложбинке и пачкает копчик. Данила предупредительно тянет ближе, с напором целует, проталкивая сразу два в красное колечко мышц. Тушенцов захлёбывается стоном, сжимая пальцы в чужих волосах, слышит сдержанное шипение и моментально расслабляет хватку, растягивая губы в сдержанной улыбке. Два больших пальца медленно расходятся в стороны на манер ножниц, оглаживают мягкие стенки в попытках их как можно лучше смазать, толкаются глубже, входят до упора, и облегчённый выдох шатена — подтверждение тому, что боли не последовало.       Кашин всегда предельно осторожен. Даже зная, что Тушенцов растягивался и, вероятнее всего, весь день проходил с этой пробкой, настаивал на том, чтобы не торопиться. Покрывал мягкими поцелуями всё тело, каждую чувствительную зону. Переплетал пальцы свободной ладони и в губы впивался по-голодному, одержимо. Тихо мычал, притираясь налитым кровью членом через одежду к чужим бёдрам. Руслан всегда старался быть тише, и, откровенно говоря, получалось всегда плохо. Привычка громко говорить и ломкий на тембры и тональности голос всегда его подводил, вырывая из груди громкий скулёж или стон вместо тихого вздоха и произнесённого шёпотом имени. Смотря в потемневшие голубые и чувствуя, как внутрь проталкивается третий палец, Тушенцов в очередной для себя раз отмечает, что Кашин — ахуенный любовник. Чуткий, в меру нежный и готовый на любую авантюру, даже если на первый взгляд она ему вообще не нравится. Он не оставляет отметин, когда не надо, не задаёт лишних и неудобных вопросов, за него, впрочем, это отлично делает сам шатен. И что самое сильно трогающее душу кареглазого — он не трахается, не ебёт и ни в коем случае не подчиняет. Как не раз исправлял сам Кашин, ему нравится «заниматься любовью» или хотя бы, на крайний случай, просто «сексом». Всё же не должно быть, по его мнению, в этом животного, дикого, резкого. Хлюпающая смазка будоражит рассудок, пальцы двигаются внутри медленно, но так глубоко и правильно, что кружится голова и крутит низ живота. Рыжий наклоняется ниже и, прежде чем Руслан успеет понять зачем, давит на простату, вызывая во всём теле дрожь и срывая с губ громкий, одобрительный выкрик желанного имени.       Кашин усмехается, тихо бормочет что-то себе под нос и свободной рукой подхватывая под бёдрами, приподнимает парня над поверхностью. Тушенцов не успевает толком вдохнуть, когда пальцы внутри начинают, стремительно наращивая темп, двигаться в одном направлении и попадают каждый раз безошибочно, задевая чувствительную простату. Руслана гнёт дугой от такой стимуляции, начинает критически не хватать воздуха, глаза предательски плывут, поддёрнутые полупрозрачной пеленой влаги и нарастающего удовольствия. Начинают дрожать бёдра, собственная рука, оглаживая, скользит по изгибу рёбер, медленно спускается к паху и наконец опускается на изнывающий без прикосновений член. Первое касание самое болезненно напряжённое, заставляющее всё тело содрогнуться. Внимательные глаза смотрят будто в самую душу, почти по-дьявольски. Собственная ладонь обхватывает член плотнее, сводит живот, начинают побаливать колени. Толчки становятся резче, отрывистее, видимо, не ему одному трудно даётся такое положение, но пальцы скользят по красной головке, оттягивают плоть и быстро скользят вниз-вверх, стараясь подстроиться под быстрые толчки. Кашин оставляет несколько поцелуев-бабочек на бедренных косточках, нависает над старшим тенью и жадно лицо рассматривает, улавливая каждый скулящий стон. Когда бёдра начинают дрожать особенно сильно, рыжий пальцы полностью вытаскивает и резко вставляет, чётко улавливая момент, когда Русланова рука по стволу скользя тяжело в самый низ опускается, чтобы лишняя смазка соблазнительно хлюпнула и белёсая жидкость на собственный живот попала.       От яркого оргазма кружится голова и дрожат ноги, бёдра сводит от неудобного положения, а потому Данила их осторожно опускает, вытаскивая пальцы из расстраханного нутра и о пододеяльник вытирая. Руслан глаза закрывает, старательно пытаясь отдышаться и наконец прийти в себя, под веками скачут яркие звёздочки, каким-то чудом не вызывая эпилептический приступ, мышцы в теле сводит, а голова наконец пустая-пустая. Когда ласковые поцелуи начинают от рёбер и выше подниматься, Тушенцов чуть сырые волосы оглаживает и глаза открывает, рассматривая ластящегося к нему Кашина. Парень резко приподнимается и, держа за щёки, в губы впивается настырным поцелуем. Начинает кружиться голова от резкого подъёма, теряется координация, и руки вновь становятся ватными. Рыжий, отрываясь, лбами соприкасается и улыбается едва заметно. В его тёмных глазах бездна почти такая же, как в Руслановых. Непроглядная, таящая в себе сотни тайн и неразгаданных мыслей. О чём он думает? Что чувствует? Что за приступ пиздостраданий сегодня накрыл Тушенцова? По крыше машины начинает барабанить крупными каплями дождь, и шатен, воспользовавшись чужим отвлечённым вниманием, Данилу переваливает на спину, усаживаясь на него сверху так, чтобы задницей удобно было надавить на всё ещё возбуждённый член, со слегка сочащейся с головки смазкой.       — Хочешь сам? — большие ладони ложатся на бёдра, он смотрит снизу вверх особенно покорно. Или, может, покорённо?.. Тушенцов к губам партнёра опускается, пытаясь во время поцелуя пальцами нащупать смазку, что где-то недалеко видел.       Щелчок, как и в прошлый раз, проходит как-то мимо ушей, когда первые капли попадают на розоватую головку. Данила несдержанно, однако задушенно тихо, стонет, сжимая чужие бёдра. На довольную Русину ухмылку только фыркает недовольно, со сбитым дыханием наблюдая, как тонкие пальцы по стоящему колом члену смазку размазывают. Излишек звучно хлюпает каждый раз, когда ладонь тяжело опускается к яйцам. Тихое грудное мычание подсказывает Тушенцову, что из-за длительной оттяжки с получением удовольствия Даня особенно чувствительный, а потому стоит приподняться над ним и, обхватив член, приставить к растянутому нутру, как рыжий в подтверждение мыслей нетерпеливо бёдра приподнимает, самостоятельно ненамного толкаясь внутрь. Руслан свободной рукой на крепкую грудь опирается и глаза прикрывает, постепенно начиная насаживаться. Крупная головка проникает легко, не встречая особого сопротивления, Данила лбом в грудь шатена упирается и дышит тяжело, бёдра чужие придерживая. Тушенцов, губу закусывая, опускается на половину и тяжело сглатывает, на плечи веснушчатые опираясь. Младший его понимает быстро, входя до основания одним резким толчком. Громкий стон, сорванный с разных губ, сплетается в унисон, заглушенный требовательным поцелуем. Бледные крупные пальцы оглаживают смуглые бёдра, отвлекая от возможных неприятных ощущений, но, судя по кусающему губы шатену, растяжки хватило, чтобы боли было минимальное количество.       — Ты великолепен… — заворожённый взгляд, приоткрытый от нехватки кислорода рот, грубые ладони, касающиеся с таким трепетом, будто Руслан сделан из хрусталя и любое касание способно оставить на его теле царапину. Даня всегда смотрит преданно, всегда действует так, что хочется от удовольствия дрожать, сжимать его щёки, неустанно целовать, впиваться в губы и, дразня, бёдрами ёрзать. Кашин вымученно в губы мычит, поддаётся движениям, старается раньше времени не двигаться. Шатен, рассматривая рыжего в ответ, пристыженно глаза отводит и взгляд прячет, в плечо утыкаясь.       Смуглые бёдра медленно поднимаются, выпуская член почти полностью, а после до звонкого шлепка опускаются вниз, вырывая из груди удовлетворённый стон. Хотелось бы двигаться самому, но тело ещё не до конца отошло от оргазма, а чувствительность перебивает весь здравый рассудок. Покрытые татуировками пальцы сжимают плечи, горячее дыхание обжигает бледные ключицы, и Кашин снова понимает его без слов. Осторожно обхватывая мелко дрожащие бёдра, приподнимает парня, начиная двигаться самостоятельно. Первые толчки самые трудные, отвыкшее нутро давит на массивный орган тугими стенками, вырывая из младшего редкие тяжёлые выдохи. Руслану не нравится своя чувствительность сегодня, не нравится, что удовольствие, мешаясь с усталостью и близостью человека, которого любить нельзя, а очень хочется, находит свой выход в слезах, медленно стекающих по щекам. Даня его губы находит почти сразу, впиваясь в них, ускоряет движения, старательно пытаясь ловить воздух через нос. Отрываться приходится часто, ужасное состояние дыхательных путей и сломанный сотни раз нос напрочь перекрывает доступ к кислороду. Тушенцов откидывает голову, удивляясь, как ещё ни разу не ударился макушкой о такую близкую к лицу крышу. Тело начинает чаще дёргать, мышцы сводит тиками, тугой узел внизу живота стремительно завязывается, а Даня, слегка сдвинувшись бёдрами, попадает точно по нужной точке.       Когда крупная головка проходится точно по всё ещё чувствительной простате, Руслан хватается за его голову, прижимая вплотную к своей груди. Хочется больше, глубже, быстрее, хочется Кашина, всего и полностью. Чтобы целовал, трогал, говорил, хвалил, любил. Рыжий, словно частично поняв, что от него требуют, наконец меняет положение, переваливая Тушенцова рядом и устраиваясь меж разведённых в стороны ног. Руки подхватывают под гладкими коленями, член скользит в растянутую дырку особенно легко. Шатен царапает короткими ногтями веснушчатые плечи, длинная рыжая чёлка щекочет грудь и подбородок, когда поцелуи путешествуют от ключиц к шее. Толчки становятся более отрывистыми, резкими, Кашин начинает дышать глубже и чаще, сбиваясь и иногда особенно глубоко закатывая глаза. Руслан бы с радостью тоже отдался удовольствию, но хочется смотреть. Хочется видеть. Видеть, как партнёру с ним хорошо, чувствовать его желание. Собственное дыхание сбивается, глаза неясно от чего вновь слезятся, а рука скользит меж телами, быстро начиная надрачивать собственный член. Дрожь в ногах становится всё более отчётливой, от напряжения западает челюсть и сами собой закатываются глаза. Даня кончает, едва выйдя из горячего нутра, проведя всего пару раз рукой вдоль члена, Руслан опережает его буквально на несколько мгновений, излившись второй раз себе на живот.       Данила сидит на краю багажника, слушая, как по листве и крыше машины барабанят капли. Он уже полностью одет и только трёт полотенцем мокрые от пота волосы. Купаться под дождём явно не лучшая идея, да и заёбанный, в прямом смысле, Руслан её совсем не оценит. Шатен только рядом укладывается, переместив подушку на край и укрывая обнажённое тело одеялом. Ему вполне хватило обтереться салфетками и высушить взмокшие волосы, одеваться было сильно лень, всё равно их отсутствие мало кому важно. А присутствие? Тушенцов который раз за день проклинает себя за чувствительность и отворачивается, боясь, что его эмоции смогут заметить. Но Кашин, как в целом и делал это всегда, заметил всё ещё намного раньше и интерпретировал по-своему.       — Я сделал больно? — шатен непонимающе голову приподнимает, с опаской заглядывая в серо-голубые глаза. А может, и зелёные? Никогда было не разобрать, как будто хамелеоны, меняющие цвет от состояния и настроения своего владельца.       — Нет. Конечно нет, — «конечно нет» — потому что Даня никогда бы не смог, и Руслан это очень хорошо знает. Рыжий опускает полотенце, теребя меж пальцев его края. Шум дождя мешается с водой и мягким ветром, затихают в лесах птицы, становится совсем некомфортно.       — Ты плакал, — и это уже звучит вовсе не как вопрос, а Тушенцов пристыженно поджимает губы. Увлечённый обилием эмоций и ощущений, он вполне мог забыться и чего-то не заметить, но казалось, будто был предельно осторожным в проявлении своих эмоций. Данила, видимо, понял всё по замешательству и длительному молчанию, поэтому только вздохнул, отвернувшись, — Отвезти на вокзал? — удивительно, но каждый раз, когда наступает этот момент, Руслану хочется себе сердце вырвать. Воткнуть руку так глубоко, чтобы переломало все рёбра, а осколки костей вонзались во всё, что видят: органы, плоть, мясо, то самое, будь оно проклято, сердце.       — Я останусь на ночь. Утром поеду, — Данила кивает, рассматривает что-то в глубине небольшого леса, скрывающего дорогу, и будто сам себя от мыслей отвлечь пытается. Он их показывать никогда не умел и, возможно, не очень-то считал нужным. Или даже… Насколько вообще было справедливо показывать чувства в его положении? Кто он? Друг? Любовник? Что-то между? Какое он имеет право говорить о любви или тоске? Руслан сам плеча касается, стремясь обратить на себя внимание, — Дань?       — Хорошо, — наступает тишина. Кареглазый не хочет убирать руку, младший и не настаивает, наконец сталкиваясь глазами и имея возможность рассмотреть друг друга вплотную, в ярком дневном свете, без теней и темноты, без страха и смущения.       Руслан сам к нему тянется. Залезает на бёдра и целует без напора, ёжась от окутавшего тело холода. Данила на его плечи и спину накидывает сползающее одеяло и за талию обнимает, зарываясь куда-то в шею. Тушенцов мягко медные волосы будет гладить и усиленно игнорировать влагу на своих ключицах, будет гладить тяжело вздымающуюся спину. У них есть ещё несколько часов побыть в мире, где всё хорошо. Всего несколько часов…       Они оба понимают, что в полной жопе.       Но до конца будут об этом молчать, делая вид, что мир несбыточных мечт — их небольшая, личная реальность.