Судьба реплики
24 августа 2024 г., 18:22
Судьба реплики
Сектор С. Блок 04. Более безрадостного и пустого начала цикла в своём существовании блок-страж не припоминала. Она отстранённо повторяла все действия, что делала ранее из раза в раз: умывание, сборы, поход в столовую. По пути, как и всегда, встречаются гештальты-старшеклассники. С ней весело здороваются дети, но в этот раз протектор лишь едва кивает в ответ и тенью проскальзывает мимо. В столовой присутствуют всё те же посетители. — Добро… — не успевает закончить Ойле, стоящая на раздаче, как её перебивает блок-страж. — Самый отвратительный кофе, какой у вас только есть, — безэмоционально просит Колибри. От подобной просьбы Ойле растерялась, а пожилой полноватый повар-гештальт обернулся, оторвавшись от кулинарного ремесла. — Эм-м… У нас весь кофе одинаковый, товарищ блок-страж. Если он вам не нравится, то лучше возьмите чай! — Точно, — ноль-четыре вспомнила, что продукция на Ротфронте не отличается разнообразием. Особенно в рабочих районах. — Тогда просто кофе. — Что-нибудь добавить? — Нет, ничего. — Новое увлечение? — задал вопрос знакомый голос откуда-то позади сверху. Колибри обернулась и увидела высокую любительницу подымить сигаретами. — Вроде того, — ответила ноль-четыре, затем снова вернулась к разговору с Ойле. — Ещё два батончика рациона. — С вас четыре марки. Блок-страж расплатилась на кассе и, забрав поднос, побрела на своё привычное место, занимаемое ею в зале уже по сложившемуся обычаю. Реплика принялась за трапезу, наблюдая за Шторх. Та тоже взяла поднос и проследовала к блок-стражу. Это было необычно, так как Шторхи нечасто посещали столовую. Тридцатая села напротив полубоком, немного вытянув длинные ноги. Мебель здесь не была предназначена для столь высоких протекторов, поэтому обычно они принимали пищу на своём этаже. На подносе высокий протектор принесла всё то же, что и Колибри, но в двойном объёме, что неудивительно; большой реплике — большая порция. Маленькая реплика впервые в жизни хлебнула то, что пьют обычно гештальты и более высокие протекторы. От вкуса она немного поморщилась. — Приятного аппетита, — пожелала на автомате Колибри. — Ага. И вам, — Шторх грубо вскрыла батончик и стала есть прямо с упаковки. Колибри же по привычке нарезала еду ножом на кусочки. — Мхм-м… Решили попробовать кофе-м? — спросила тридцатка, жуя кусок батончика. — Угу. — И как на вкус? — Горько. — Что же? — Шторх взглянула на кружку командира. — Ни ложки сахара, ни сухого молока? Я думала, вы, Колибри, все любители сладкого. — Это чтобы напоминать себе, что жизнь — не сахар. Шторх одобрительно кивнула, отпив из своей кружки. — Это точно, жизнь — не сахар. И в подтверждение этого тезиса, вы решили взять кофе без всего? — задала риторический вопрос Шторх. — Именно. — Жизнь у вас не сладкая, товарищ блок-страж? — Сладостно тем, кому живётся легко, — блок-страж взглядом указала на столик, за которым сидела троица Ойле. Шторх обернулась. — А-а-а. Милые Ойле. Они всем так нравятся. Меня от них тошнит, — Шторх рывком откусила от батончика кусок, не переставая смотреть на реплик. — Их такими сделали. Завидуешь? — от вопроса Шторх обернулась к командиру. — Кому? Им? — Вниманию. — Я похожа на ту, кто нуждается в чьём-то внимании, товарищ? — М-м-м. Пожалуй, нет. Но не стоит обманываться насчёт Ойле. — Вы о чём? — Видишь вон ту, притихшую подругу возле стены? — Шторх снова бросила взгляд на компанию Ойле. — Ну, и? — Она пишет доносы. — И? Это ведь хорошо, что они доносят. Или вас коробит от этого? — Мне, как протектору, абсолютно всё равно от кого поступает информация — я в любом случае должна её обработать. Это я к тому, что многим нравятся Ойле, да. Только гештальты забывают, что они такие же служащие Нации, как и другие реплики. У них есть свой долг. Ойле — рознь друг другу… «Всё-таки Аня права. Реплики отличаются, пусть и выглядят одинаково. Даже троица из библиотеки имеет различия», — поразилась собственной внезапной мысли Колибри. — ...Среди них могут встречаться неприятные модули. — Не понимаю, к чему вы клоните? — К тому, что не стоит тратить на них эмоции. Они исполняют свой долг, как и все. Сама ведь только что сказала, “хорошо, что они доносят”. — Возможно, — нехотя согласилась тридцатая. — Но мне они всё равно не нравятся. Слишком слащавые, слишком глупые. А чуть что — сразу рыдать. Слабачки. — Угу. Хорошо, что Шторхи не такие. Высокая реплика посмотрела со странным оценивающим выражением лица на Колибри. — Да. И мы ни о чём не жалеем. Я ни о чём не жалею. Меня устраивает моё положение. Сделай меня создатели плаксивой Ойле, я бы застрелилась, — тридцатка бросила фантик от первого батончика на поднос. Отпив из кружки, принялась за второй. Блок-страж подумала об иерархии реплик в обществе, о их разделении на касты. Она вспомнила о неизбежности списания любых модулей: гражданских и военизированных. Ей стала понятна та простая мысль, что военные модули, уничтоженные на поле боя, так своеобразно “списываются”. Может, это не так неприятно, когда тебя отключают свои товарищи, но, в корне, это тоже неизбежный конец. Другая форма, но итог один — смерть. Тем и везёт военным: они не испытывают ту горечь, когда гибнут за правое дело. А если реплика выжила в бою, но ремонт не целесообразен? Вот он — подводный камень для них. Вероятно, они так же боятся подобного развития событий. И, скорее всего, сражаются настолько храбро, чтобы пасть в бою наверняка, если иного выхода нет. Было бы очень неприятно остаться чудом в живых только лишь затем, чтобы узнать известие о том, что сейчас тебе пустят пулю в процессор братья по оружию. За кого ты сражался, не жалея себя, кого прикрывал — гештальтов. Акт из лучших и гуманистических побуждений, конечно. Чтобы реплика не мучилась… И гештальты с её восстановлением тоже. Всё скатывалось к одному. Реплика никогда не оканчивает свой путь самостоятельно. Она всегда гибнет. От работы ли, от боя или, самое поганое, от признания её нефункциональной. — Что-то вы неважно выглядите, — голос Шторх вырвал Колибри из пучины раздумий. — А? — она только сейчас сообразила, что бесцельно ковыряет ножом ломтик батончика. — Впервые вижу Колибри в депрессии. — А я впервые вижу Шторх с дипломом психолога. Ставите мне диагноз? — саркастично спросила маленькая реплика. — Хох, нет, что вы? Хотя, в таком состоянии я бы вас не отпустила, блок-страж. Вам следует отдохнуть в одиночной камере. Массаж дубинками тоже не помешал бы, — видя сомнительную реакцию Колибри, высокая реплика рассмеялась. — Ах-ха-ха! Да, шучу я! — и в ту же секунду сделала серьёзное лицо. — Или нет? — У всех Шторхов такой искромётный юмор? — Помните? “Нас такими сделали”. Обычно мы вообще не шутим. — У тебя в шахте когда-нибудь списывали других реплик? — внезапно спросила Колибри. — Хм… — собеседница немного задумалась, затем ответила. — Списывали. Была одна Ара. Работала с транспортным оборудованием. — Почему её списали? — Говорили, за деградацию личности. Паршивка вспомнила прошлую жизнь гештальт-прототипа. Она никому ничего не говорила. А на очередной проверке как-то спалилась. Просто в один день она больше не появилась на работе. — Вот, значит, как? Что думаешь на её счёт? Протектор медленно отпила свой напиток, наблюдая за блок-стражем. — Что хреново быть такой репликой — вот что. «Ну, да. Ответ истинной Шторх. Чего я ожидала?» — Интересные у вас вопросы сегодня. Вспомнили что-то из прошлой жизни? — поинтересовалась Шторх с нотками недоверия в голосе. — Хех, нет, — грустно усмехнулась в ответ реплика и быстро добавила. — Я над этим никогда не думала. Полагаю, воспоминания о прошлом не принесут ничего хорошего. Некоторым вещам лучше оставаться запечатанными. — Верно, — кивнула протектор. — Мне пора, — маленькая реплика закончила трапезу, собрала поднос и пошла сдавать посуду. Напоследок сказала: — Лёгкой службы. — Ага, вам тоже, — Шторх неторопливо допивала напиток. У неё ещё оставалось пара батончиков на подносе с дополнительной кружкой напитка. Блок-страж вышла из столовой, провожаемая взглядом высокого протектора. «Она что-то заподозрила? Ах, да… Какая теперь разница?» — старая параноидальная привычка до сих пор не отпускала ноль-четвёртую. Слишком долго она с ней живёт. Реплика вспомнила одну мысль, обесценивающую её былую осторожность. — «Скоро ведь проверка...»***
Ноль-четыре вернулась в офис для разбора почты. Без малейшей заинтересованности проскакивал текст записок перед окулярами. Кроме одной. Это был не донос по блоку, а конверт адресованный блок-стражу 04. «Что-то новенькое», — протектор распечатала конверт и начала читать. Почерк был похож на свой. Очевидно, писала модуль той же серии, так как из-за одного и того же нейрослепка, такие особенности как почерк, были характерны для каждого вида реплик. «Здравствуй. Тебя вчера не было. Мы ждали. Я поговорила с 01 и 02. Они согласны всё исправить. Приходи сегодня. Знаю, мы виноваты. Позволь нам помочь тебе. Мы готовы поручиться за тебя! Прийти на проверку вместе, если потребуется! Только не отказывайся! Прости нас. 03» «Конверт… Как мило... И расточительно», — принимать предложение ноль-четыре не хотела. Слишком свежи были воспоминания о произошедшем. — Аха-ха-ха! Какая теперь разница! КАКАЯ?! — реплика разорвала конверт вместе с письмом на куски, выбросила в ведро. — “Помощницы”, мать их! Помогли уже! Хватит!***
Сон не шёл. Окуляры были закрыты, но мысли роили в голове словно пчёлы в улье. Реплика вспоминала разговор со Шторх в столовой. Вспоминала списанную Ару. Списанную просто за то, что ненароком вспомнила жизнь своего гештальт-прототипа. Что-то послужило триггером, спусковым крючком для этого события. Что бы это могло быть? Её работа? Какая-то ситуация, сложившаяся именно таким образом, чтобы пробудить воспоминания? Какой-то предмет? Слово? Или же комплекс, коктейль из всего перечисленного? Ей просто не повезло и вот, её существование в этом мире прервано самым грубым образом. Она никому не желала зла, выполняла свою работу, скорее всего, всецело была верна Нации, но… всё это не имеет значения. Воспоминания стали камнем преткновения, той причиной, по которой её решили списать. «Если реплика — инструмент, то почему так хочется жить?» — ответ был очевиден. Эмоции. Всё дело в эмоциональной составляющей. Реплике казалось всё это злой шуткой, иронией судьбы, садизмом, наконец. АЭОН обрекала своих искусственных детей на мучения. Но, неужели, потому что это организация сборище садистов? Они получают удовольствие от их страданий? Нет, причина должна быть в чём-то другом. Ноль-четыре вспоминала слова Ани про память реплик: «Стёрли вам воспоминания о вашей прошлой жизни...» — и её осенило. — Хи-хи-хи! — она тихо почти шёпотом истерично смеялась, приложив кулачок ко рту и закусив указательный пальчик. — Аня ошиблась! Они не могут! Они действительно не могут этого сделать! Они ничего не стирают! Они запечатывают! Наконец, она поняла всю суть манипуляций над нейрослепком. АЭОН не имела возможности полностью стереть воспоминания. Ведь сотри она их — нечему было бы всплывать в памяти; там оставалась бы лишь пустота. Но это не так. При всех своих технологических возможностях, богоподобная АЭОН могла закрыть доступ к ним крайне ненадёжным способом. Пробуждения былой памяти тому свидетельство. Проклятие прошлого лежало на всех репликах. Ноль-четыре пришла к такому же выводу про эмоции. АЭОН не способно их удалить. Компьютерная техника не развилась достаточно, чтобы создать идеального машинного слугу. Послушного, не испытывающего эмоций, терзаний, без воспоминаний. Без всего того, что не нужно инструменту. Реплик производили на основе биорезонанса вкупе с работой над сознанием гештальта. АЭОН плохо знает как работает технология, если не может отделить логическую и рациональную часть сознания от чувственной и эмоциональной. Все части идут в комплексе, а всемогущая АЭОН может внести незначительные коррективы. Поначалу ограниченный эмоционально-чувственный отклик при социальном взаимодействии у реплик объясняется подавленными воспоминаниями. Однако, в процессе своего существования, они получают новый опыт, они учатся и всё становится на круги своя. Реплики обретают вновь былую чувственность к окружающему. Неизбежный процесс. То, что называется деградацией личности. Или же случается катализация процесса, когда пробуждаются вспоминания о жизни своего гештальт-прототипа. Всё замкнуто в круг, цикл. Предрешённость самоосознания, неотвратимость смерти. Творения АЭОН были сколь удивительными, столь и дефективными по своей изначальной задумке созданиями: уже не совсем человек, ещё не полностью машина. Словно промежуточное звено в эволюционной цепочке развития видов, которое должно было дать продолжение следующему элементу, но по странному стечению обстоятельств, эта ветка остановилась в развитии и по иронии судьбы всё ещё продолжала существовать, в то время как самым логичным исходом для неё являлось вымирание. Ноль-четыре стало очень грустно от этих мыслей. Она устала достаточно, чтобы провалиться в сон. «Во лжи рождаемся, во лжи живём. С ней и умираем».***
Вначале ничего не было. Вокруг тьма и неизвестные глухие звуки доносятся до сознания. Она шевелится, не зная как, не зная чем, но чувство осязания не даёт новой информации о пространстве. Вскоре приходит понимание, что она лежит на кровати, совершая конечностями безвольные движения, ворочаясь с боку на бок. Наконец, наступило прозрение, однако ощущения были ужасными. Всё то плыло, то становилось на миг чётким. Взгляду не за что было зацепиться в аморфной массе играющих красок. Кажется, она подняла голову, чтобы осмотреться. Картинка шла кругом, но кое-что в ней выделялось — большое серое пятно. А звуки... Звуки исходили от пятна. Обстановка вновь прояснилась достаточно, чтобы взгляд зацепился за пятно. Сознание смогло прочитать информацию: это была до боли знакомая комната, а серое пятно посреди неё — фигура в балахоне, полностью покрывавшим тело Гостя. Поначалу глухие звуки постепенно прояснялись и стало ясно, что это Нечто было их источником. Оно стояло боком к кровати, капюшон скрывал лицо. А в чёрных тонких, скорее всего, женских руках, Оно держало книгу, судя по переплёту и обложке, весьма древнего вида с самых незапамятных времён, когда человечество ещё не существовало. Звуки оформились в слова знакомые, но неразборчивые. Теперь было ясно, что Нечто читает вслух потусторонним женским голосом. Она прислушалась к Гостье и, наконец, смогла разобрать речь. — ...Существуют различные формы безумия. Некоторые прорастают в среде развитого, пытливого ума. Тогда меж гениальностью и безумием появляется общая граница, впоследствии истирающаяся. Подобно хищной флоре, безумие незаметно окутывает разум вьющимися лозами. Безумие, суть — иллюзия. Искажённое зеркало действительности. Сны иллюзорны. Разум, охваченный безумием, грезит наяву, — существо закрыло Трактат и обратило взор на кровать. Лица под капюшоном нельзя было разглядеть; неестественная тьма укрывала его в глубине одежды. — Чего ты хочешь, дитя? Она не сразу нашлась, что ответить, но помнила, что у неё точно было одно желание. — Я не хочу. Я не хочу жить в иллюзии, я не хочу создавать иллюзии другим. Я хочу жить! Нечто ответило почти сразу, будто знало что ей скажут. — Иллюзии и грёзы — порождения живого. Всякое живое пребывает в мечтательных ловушках собственного разума. И вне иллюзии жизни не бывает, — всё вокруг начало плыть, тьма растворяла в себе Нечто и комнату.
