FIND ME

      Чонвон не чувствовал себя в безопасности.       Этой ночью, стоя напротив окна так близко, что мог почувствовать бегущий по позвоночнику холодок, и вглядываясь во тьму порочной ночи, он чувствовал, как тревога пробиралась вверх по телу, охватывала сознание, заставляя узел в животе затянуться, а Чонвона — забыть, как дышать. Он вглядывался в черноту перед собой, игнорируя собственное отражение, видя лишь слабый огонёк впереди. Этого оказалось достаточно, чтобы эгоизм внутри него поднял голову, почти заставляя ухмылку застыть на губах.       Он точно был там. Точно прятался во тьме и наблюдал.       А Чонвон не знал, как к этому относился.       Ян не думал, что парень перед ним (а он точно смотрел прямо на него, сомнений не было) не знал, что он не наблюдал за ним. Он знал. Видел, как несколькими днями ранее парень кидал в его сторону незаинтересованные взгляды, словно не видел очевидного, когда он был так близко, а теперь глядел и на то, как тот уставился прямо на него. Оставалось задуматься, не добивался ли тот того, чтобы чонвоново любопытство взяло верх, и он глядел прямо на него.       Он стоял там продолжительное время (и это если считать с того момента, как Чонвон оторвался от фильма на экране ноутбука, стоящем на подлокотнике кресла, и обратил внимание на окно). В этот раз Яну потребовалось всё меньше времени, чтобы ухватиться взглядом за силуэт за окном. И всё же что-то очень рассудительное в Чонвоне шептало ему не обращать внимания: не давать тому, кто прятался за прутьями голых деревьев, чего тот хотел. Но парень не слушал — игнорировал сигналы подсознания, словно те ничего не зачали, и утыкался взглядом в непроглядную тьму, где он, обхватив губами эту чёртову сигарету, был её частью. Точно фигуру, там, за окном под моросящим дождём, облизывали щупальца мрака, поглощали в себя, заставляя слиться с темнотой воедино, как в каком-то фантастическом фильме. Порой чонвонво сознание рисовало до чего реалистичные картинки — то ли дело в его профессии, то ли в нездоровом интересе, сейчас было не время разбираться.       Что-то почти подталкивало его к тому, чтобы вернуться к ноутбуку, остановить фильм, ведь звуки из динамиков казались такими неподходящими в этот момент, и закружить по комнате в танце, медленно снимая с себя длинную ночнушку и такие узкие штаны, а после усесться в кресло прямо напротив окна, широко расставить ноги и заставить парня смотреть, шумно втягивая воздух, пока лицо не покраснеет, пока не станет таким же, как кончик тлеющей сигареты между разбитыми алыми губами. Потому что тот никогда не хотел просто смотреть — он всегда хотел быть частью происходившего. А Чонвон почти никогда не позволял. И вот что подстёгивало его сесть на это старое кресло и надрачивать себе перед открытым окном, потому что желание дразнить парня за ним было больше здравого смысла.       Они расстались две недели назад. Вернее, это он, Пак Чонсон, думал, что они расстались. И эти две до чего долгие недели Чонвон не чувствует себя в безопасности. Или, по крайней мере, ему так нравится образ невинной жертвы, что он мастерски убеждает себя в этом. Сначала, стоило только их встречам закончиться, как Чонвон наивно подумал, что парень исчез из его виду навсегда. На деле же, Ян Чонвон был настолько глуп, чтобы не замечать припаркованного глубоко в зарослях автомобиля. К концу первой недели Яну думалось, что он сходил с ума, его мучили кошмары, и ему казалось, что кроме него в доме кто-то был. Это чувство было настолько сильным, что, разлепляя веки, он чувствовал на себе прожигающий взгляд отовсюду, пусть и убеждался, что вокруг — даже в чёртовом шкафу! — никого не было. Даже треклятых монстров из детских страшилок.       И всё же стоило уточнения: Ян Чонвон любил страх так же, как достойное порно, потому что считал, что все отчасти были психами (от того ли, что назвать себя и окружающих громким словом «психопат» было проще, чем принять свои отчасти нездоровые увлечения — неясно. Чонвон не настолько любит рефлексировать, чтобы в этом разбираться, а психотерапевт, что ж, он был хорошей парой для посредственного секса и очень-очень плохим специалистом).       Как Пак Чонсон, появившейся в его жизни так неожиданно, тоже был отчасти психом (не большим, чем сам парень, полагалось).       Это произошло полтора года назад. Чонвон так привык не рассказывать об этом, что уже сложно назвать точное время, но, кажется, была неприятная осень. Впрочем, любая осень представлялась Яну неприятной. Настолько, что, выходя на улицу, он кривил губы, зарывался носом в шарф, лишь бы не чувствовать запах гниения. Ему не нравились осенние цвета — хотелось вгрызться в глотку тем, кто сказал, что коричневый — цвет сезона, и неважно, как тот выглядел — не нравился тыквенный латте, который он находил в руке каждого третьего спешащего прохожего, ненавидел он и постоянные дожди. Капли, стуча по крышам, отбиваясь от зонтиков и падая на пол, казалось, отравляли чонвоново сознание своей трелью, взывая к долгой боли за глазами, от которой помогал только алкоголь.       И всё же его выставка открывалась именно осенью — Чонвон убил бы своего агента, если бы тот ни был на другом конце страны. Ян Чонвон был художником. Талантом этого поколения, как писали новостные издательства. Ян был артистом, которому нравилось внимание не сколько к своим картинам, на которые долго приходилось смотреть, чтобы понять, что их смысл — его отсутствие, сколько к самому себе, потому что был паршивцем и эгоистом и не собирался этого скрывать. Он проводил выставки, чтобы смотрели на него, словно он был главным выставляемым экспонатом.       По крайней мере, в этом они с Паком сошлись во взглядах. Для него Чонвон представлялся драгоценностью, сделанной специально для него, чтобы можно было сломать.       Чонсон был одним из посетителей в первый день той осенью. Со слов Яна собственному терапевту, прогнувшись через подлокотник кожаного дивана и чувствуя его член, не особо впечатляющий размерами, в себе, он был настолько непримечательным, что Чонвон не заметил его, стоящего прямо перед его лицом (и речь вовсе не о маленьком достоинстве терапевта!). И всё же, когда тот пришёл снова на второй день, появился на третий и потом, в последний день недельной выставки, Ян обратил на него внимание.       На деле, глупым был здесь только Ян Чонвон. И Чонсон скоро в этом признается. Он думал, что Пак не делал первого шага, потому что был скромным, возможно, стеснительным парнем (ох как бы ему не хотелось бы этого), которому нравилось смотреть на яркие картины и несколько часов искать в них отсутствие смысла. Когда на самом деле, Пак Чонсон был расчётливым паршивцем, — таким же, как он сам — зная, что бездействие и постоянное мелькание перед глазами заставляло парней интересоваться им куда больше, чем если бы он пытался привлечь их внимание сладкими речами и комплементами. Потому что тогда они чувствовали себя хищниками, готовыми сожрать бедную овечку, когда на самом деле волком был здесь только Пак Чонсон.       И Чонвон был соврал, если бы вдруг заявил, что это не сработало. Когда стал замечать молчаливую тень Пака куда бы он не пошёл, то что-то внутри него поднимало голову, заглушая крики здравого смысла — Ян Чонвон никогда к ним не прислушивался, хотя стоило бы услышать хотя бы слова Ли Хисына и понять: в конце концов, это заведёт его в могилу.       Однако…       Мысль иметь поклонника Чонвон находил… заманчивой. Интригующей. Будоражащей сознание.       И когда Ян думал, что он играл скромным парнем, не знающим, как выразить свои чувства к чонвоновой персоне, которой поклонялся (а Чонсон поклонялся, но пока дело не дошло до постели, это не имело значения), Пак аккуратно расставлял ловушки, в которые парень с удовольствием попадёт.       Порой Чонсон заигрывался, он бы с охотой это признал. Но мысль быть рядом с художником была настолько притягательна, что противиться желанию он не стал.       Прошло ещё по меньшей мере три месяца, прежде чем Чонвон не подошёл первым к преследующему его парню. Яну было интересно, а Пак с удовольствием удовлетворил бы его (и не только интерес). Тогда он, словно внимание парня, вечно нацепившего низко капюшон на глаза, было ему неприятно — пусть они оба знали, что это не так! — сказал ему, хватаясь за грудь, точно был до глубины души обижен:       «Ты ходишь за мной по пятам, — тогда его голос театрально дрожал. Казалось, в самом деле, ещё немного — и пустит слезу для полноты картины. Чонвон хотел, чтобы незнакомец думал, что пугает его, потому что признаваться в том, что это заставляло кровь приливать к его члену, было рано. — Ничего не говоришь и заставляешь меня сделать первый шаг. Это не красиво, каким бы очаровательным незнакомцем ты бы ни был».       А он ответил, и его баритон, пронизанный нотками такого же фальшивого беспокойства, заклубился где-то в глубине чонвонового сознания, грозясь застрять там навечно, пуская дрожь по телу и холодок по позвоночнику:       «Мне было любопытно», — а Чонвону-то как было! Он сдержал себя тогда от того, чтобы не выпучить глаза и не засмеяться, опрокинув голову. Пусть Паку и думалось, что в такой композиции парень выглядел бы замечательно.       «Любопытно? — эхом отдался парень. — Что именно тебе было любопытно?»       Чонвон не будет спорить: он подстёгивал парня перед ним, потому что думал, что это он вёл игру, когда на деле медленно падал в чонсоновы сети, грозясь потерять в этом себя — как будто бы это было возможно.       И Чонсон тогда рассказал, а Ян предпочтёт никогда не произносить в слух, насколько сильно его слова врезались в его воспалённое сознание, заставляя жар пробираться по телу и обжигать чувствительные места каждый раз, стоит прокручивать их в голове.       И всё же никогда Ян не давал ему обещаний.       Их встречи повторились, Чонсон был инициатором, а Чонвон словно игрался: давал влюблённому парню надежду на бурное продолжение лишь для того, чтобы после отобрать её, разбив все его мечты. Чонсон в самом деле влюблён. Дело было лишь в том, что он подразумевал под словом «любовь». И он никогда не отрицал, что его взгляды были специфичны. Как и никогда не отрицал, что не заставит Яна полюбить его за это.       Так прошёл ещё год — год, полный лживых обещаний для Пака (словно он хоть когда-то на них вёлся), наблюдения и продуманной игры с обеих сторон. Чонсон всё же допустил одну-единственную ошибку. Он думал, что они встречались, и Ян никак не пытался его переубедить. Парень получал пионы в свой дом, что практически на отшибе (лишь после это сыграет Паку на руку), которые подпитывали его самолюбие, получал внимание, которого так не хватало.       Чонвон играл с ним в кошки-мышки. По крайней мере, парень думал, что был ведущим, когда на деле играли лишь с ним. Он подпускал Чонсона так близко, что сознание отравляло желание, а после убегал, словно желал, чтобы его догнали. И стоило ему понять раньше, что Пак Чонсон не был из робкого десятка. Но парень был слишком ослеплён вниманием, сильно увлёкся игрой, чтобы разглядеть это.       Возможно, когда-нибудь потом Чонвон примет, насколько слеп он был тогда, когда правда была буквально перед его глазами, а он предпочёл её не видеть.       Но когда Ян наигрался, когда ему надоело, это больше не имело значения. Он решил закончить со всем этим. Он был тем, с чьих губ сорвалось грубое «не приходи больше» и «ты мне надоел». Он думал, что был тем, кто разбил фанатское сердце, а на деле лишь подтолкнул себя к обрыву. Чонсон обещал (па крайней мере, самому себе): стоит юноше упасть, и им обоим больше никогда не расстаться, а Яну — не сбежать. Чонсон мог это гарантировать.       И всё же в тот день Чонсон напугал его, как никогда раньше ни пугал никто другой (и Ян соврёт, если скажет, что ему не понравилось). В тот вечер, прежде чем уйти, он приставил лезвие не пойми откуда взявшегося ножа к его горлу, а Яну потребовались всё его самообладание, чтобы не застонать от прикосновения стали к коже и от вкуса страха, ощущавшемся чем-то приятно вязким на языке. Чонвон странный. Они об этом уже говорили. И всё же в тот раз Пак Чонсон был тем, кто больше не давал обещаний. Может, с того момента он и будет держаться в стороне, но уж точно не собирался оставлять его игрушку после всего пережитого вместе.       Чонвону нравилось называть себя жертвой. Это первое правило, которое нужно было усвоить. И Яну потребовалось много времени и перепихонов с психологом, чтобы это понять и ещё столько же, чтобы это признать. И всё же менять этого он не собирался. Казалось, перестань он думать так, и в самом деле потеряет важную частичку себя, и неважно, как глупы были эти мысли.       Чонвону нравилось подстрекать. Второе правило, так прочно засевшее в чонсоновой голове. Парень видел уже это раньше и вовсе не собирался лгать, говоря, что не любил это в нём. Ему нравилось до боли в конечностях и гуле в голове, когда Чонвон испытывал его силы, когда парень думал, что тот не сдержит слов, что прозвучали. Чонсону нравилось доказывать Яну, что тот не прав — отчасти из-за способа, который Пак находил довольно… интригующим, отчасти из-за того выражения на юношеском лице, что врезалось в память. Чонсону нравилось всё, что казалось Чонвона, как бы неправильно и нездорово это ни было бы.       И Чонвону нравился вкус власти. Третье правило, которое не стоило повторять из раза в раз. Это колючее ощущение господства пробирало до костей, пускало дрожь по телу и заставляло кусать губы, плотно стискивая бёдра. Именно поэтому Чонвон собирался сделать то, о чём думал, словно это могло вернуть ему чувство превосходства, которое он потерял, посчитав, что оттолкнуть Пака было правильным решением.       Он не стал отрывать глаз от кончика тлеющей сигареты, — единственное напоминание, что за его окном кто-то стоял — когда развернулся на пятках, подлетая к мини-бару у соседней стены. Он мычал какую-то мелодию, напевал себе под нос, вертя бёдрами, когда со звоном стекла о стекло налил золотистый на вид виски в вычурный стакан, а сделав пару глотков, закружил с ним по комнате, буквально чувствуя на себе взгляд. Если бы глазами можно было оставлять следы, на чонвоновом теле не осталось бы живого места. Казалось, Ян чувствовал, как его трахали глазами, активно убеждая себя, что это не игра его воображения.       Чонвон не обращал внимание на так и не остановившейся фильм, играющий фоном, потому что ему в самом деле не было дела. Всё, что его интересовало — как долго продержится Пак Чонсон за его окном, прежде чем выбить это чёртово стекло, просто потому, что может. Ян надеялся, что тот подавится дымом. Эта мысль растягивала его губы в ухмылке, когда ноги остановили его напротив окна, а рука медленно поползла к краю одежд.       Парень проглотил стон с обжигающим горло виски, когда ночнушка полетела куда-то на пол, а он всё был не в силах оторвать взгляда от тьмы перед собой — Чонвон хотел, чтобы парень оказался ближе, чтобы это движение напугало его, переворачивая органы внутри тела. Ян нуждался в доле страха так же, как в чьём-то члене в своей заднице, потому что чёртовый психотерапевт вдруг решил поиграть в хорошего доктора (не стоило упоминаний, что такая игра юноше не нравилась). И Чонсон собирался удовлетворить все его желания.       Чонвон оказался на кожаном кресле как раз в тот момент, когда вишнёвый огонёк в тени потух, а облизывающее новую сигарету пламя осветило часть не скрытого под капюшоном лица. Этого короткого мига было достаточно, чтобы разглядеть острую линию челюсти с рваным шрамом на ней и искривлённые в ухмылке губы, подобно тому, как растягивались в ухмылке чонвоновы минутами раньше. И Ян не станет говорить, что один вид этих губ пускал жар по его телу.       Когда-то Чонвону не нравилось, как реагировало его тело, теперь он не станет иронизировать.       Он шумно втянул воздух, когда пустой стакан упал длинноворсный ковёр сбоку, не давая стеклу разбиться, а его тонкие пальцы ухватились за резинку легинсов. Чонвон приподнялся на локтях, прежде чем рывком стянул облегающую одежду, грозившуюся запутаться в ногах, но самое главное — отделяющую прожигающий чонсонов взгляд от такого идеально неидеального чонвонового тела. Ян почти что представил, как Пак закатил глаза, выдыхая дым.       Сердце в груди зашлось мелодией чонвонового предвкушения, разнося пламя его желания по телу — от кончиков поджатых пальцев на ногах к самому горлу. Глядел во тьму, и Чонвону не хватало воздуха. Казалось, его комнатка стала ещё меньше, сжавшись до размеров спичечного коробка, ведь стоило ему встретиться глазами с вышедшем под падающий из комнаты свет Чонсоном, что продолжал смотреть, зажав край разбитой губы зубами, как показалось, всё пространство вокруг и внутри чонвоновой головы стал занимать именно он.       Чонвон не смог отвести глаз, когда раздвинул ноги, умостившись поудобнее на кресле, пока его горячая кожа липла к обшивке кресла. Сомнений не было — Ян выкинет треклятое кресло следующим утром. Пальцы правой руки, которой он не так давно держал прохладный бокал, запорхали над губами, давая уловить запах алкоголя, и всё же тот был не настолько ярким, чтобы затмить чонвоново сознание. Язык скользнул меж фаланг, и Чонсон готов был поклясться, что это было самое пошлое, что он видел за последнее время. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы он сорвался.       Что ж, Чонвон может лучше.       Ведя языком по пальцам, улавливая какие-то нечленораздельные фразы из фильма на ноутбуке, он тяжело дышал. То ли дело было в приторном предвкушении, то ли ещё в чём-то, но Чонвон наслаждался этим вкусом на кончике языка. С розовых губ слетел сиплый приглушённый стон, когда парень провёл дорожку влажными пальцами по груди, обводя горошины чувствительных сосков, представляя вместо своей руки чонсонову. Это было не сложно, учитывая, что парень стоял прямо напротив за толстым стеклом.       Ведя тонкими пальцами по животу, Ян чувствовал себя чёртовым экспонатом, со всех сторон защищённым стеклом, словно это так и кричало: «Смотри сколько хочешь и продолжай давиться желанием». Потому что Чонвон не думал, что у Пака хватит смелости выломать замок на чёртовой входной двери и оказаться прямо над ним.       Чонвону бы перестать недооценивать юношу, но Чонсон считал, что так даже интереснее.       Ян вёл ладонью по плоскому животу, пальцами второй цепляясь за подлокотник, оставляя на нём глубокие вмятины и царапины от ногтей — ещё один повод избавиться от этого проклятого кресла! Он запрокинул голову почти что машинально, прикрывая словно налитые свинцом веки и сдерживая стон где-то внутри груди, когда прохладная ладонь накрыла розовую возбуждённую головку. Пришлось прикусить язык, а после почувствовать неприятный металлический вкус, когда с губ так и грозилось сорваться ругательство вперемешку с порочным именем того, кто наблюдал. Потому что иллюзия внутри чонвоновой головы, грозившая стать вполне реальной, казалась слишком реалистичной и сладкой.       Представляя нахальную ухмылку на чонсоновых губах, Ян оттянул крайнюю плоть, надавливая большим пальцем на уретру и размазывая капельки предэякулята, заставляя розовую головку блестеть в искусственном свету, а Пак Чонсона за стеклом — на мгновение забыться. Возможно, знай Чонвон, насколько близко был парень к тому, чтобы сорваться, таким бы смелым не был. Но Ян глуп. Всегда был. И никогда не видел правды перед собой. Поэтому Чонвон продолжил, ведя по всей длине, пока электричество расходилось по нервам. Продолжил, даже несмотря на то, что щёки залились румянцем. Продолжил, хотя подсознание кричало остановиться — Чонвон никогда не слушал упёки здравого смысла, не станет и сейчас.       Стон зазвенел внутри комнаты, чонвоновой головы и, Ян уверен, был слышен на улице, иначе, по-другому нельзя было объяснить, отчего чонсоновы губы растянулись лишь в более широкой улыбке, напоминающей скорее хищный оскал, который напугал бы окружающих, но так заводил Чонвона. Ведя по эрегированному члену блядски медленно, Чонвону хотелось, чтобы Чонсон смотрел внимательно, словно второго такого шанса никогда не будет, и неважно, что Пак собирался убедить его в обратном.       Он стал надрачивать под такие неподходящие стоны порно актрисы, звучавшие из динамика его ноутбука.       «Интересно, — крутилось в голове парня, — знает ли он, что мне вовсе не нравится эти надрывные девичьи стоны?»       Чонсон знал.       «Интересно, — не унимался Ян, наращивая темп и кусая губы всё сильнее, — знает ли он, чего я хочу?»       Чонсон до чего хорошо знал.       — Поймай меня, — одними губами проговорил Чонвон, глядя прямо на фигуру парня. Чонвон бросал вызов. Чонвон играл в опасную игру. — Попробуй испытать меня.       Его голова вновь запрокинулась, губы раскрылись в идеальном «О», когда вязкая сперма оказалась на его животе и подлокотнике кресла. Чонвон кончил, но это вовсе не значило, что чувствовал себя удовлетворённым.       А когда он вновь перевёл взгляд на панорамное окно, наконец понял несколько вещей. Первое: Пак Чонсона не стоило просить дважды. Второе: охота началась. Впереди него была лишь тьма. Никакого движения, никакого вишнёвого огонька сигареты, никакого Пак Чонсона, отменно прячущегося в ней. Ян почувствовал, как ком подкатил к горлу, а сердце в предвкушении застучало о рёбра сильнее.       Чонвон не чувствовал себя в безопасности в своём неприступном (но, казалось, не для Пак Чонсона) доме на отшибе, потому что ему это нравилось. Зовите его ненормальным, он согласится.       Ян проглотил волнение, когда что-то на втором этаже загремело. Его член задёргался, когда парень огляделся вокруг, услышал эхо набатом бьющегося сердца в своих ушах. Он шумно сглотнул, всё думая, не стоило ли ему спрятаться. Что-то вновь загремело в другой части дома, заставляя дёрнуть плечами и часто заморгать, вглядываясь во тьму на кухне.       Что ж. Эта игра была по вкусу Яну, даже если это не имело никакого смысла.       Он поднялся на ноги так неожиданно, что в глазах заплясали звёздочки, сливаясь с тьмой. Адреналин объединялся со сладким возбуждением, отравлял сознание и скручивал что-то внутри живота в тугой узел, когда Чонвон дёрнулся вбок, как раз в тот момент, когда из тьмы вынырнула рука в чёрной кофте. Ян сорвался на бег, вылетая из круглой комнаты под собственный смех и стук подошвы о кафель.       Он всё же здесь!       Пак Чонсон был внутри. И неважно, как он это сделал, если входная дверь всё ещё, Чонвон уверен, закрыта на все засовы. Впрочем, это было меньшее, что на самом деле волновало юношу.       Пак Чонсон был в его доме, как Ян того хотел!       Стоило ли считать, что его шалость удалась? По крайней мере, парень именно это будет говорить себе потом.       Он бежал по лестнице на второй этаж, заведомо зная, что ведёт себя в угол. Чонвон чувствовал, как чонсоново дыхание холодило кожу на его затылке, как тот был настолько близко, что стоит протянуть руку — и Ян в ловушке. Юноша ускорился, почти что путаясь в собственных ногах, когда держался за грудь и держал язык за зубами, лишь бы не застонать на всё это чёртово поместье, потому что то, как нещадно билось сердце в его груди, как сжималось от страха и предвкушения, было настолько приятно, что парень вряд ли мог с собой что-то поделать.       Чонвон перепрыгнул последнюю ступеньку перед небольшим пролётом, чтобы после босой ногой ступить на следующую, как вокруг его талии в грубом жесте обвилась рука, тяня его тело, словно то ничего не весило, назад. Чонвонов вздох застрял где-то посреди горла, дыхание спёрло, когда спина с хрустом ударилась о бетонную стену недостроенного крыла. Прошлые владельцы говорили, что тут водились призраки и демоны. А Чонвон единственных демонов видел сейчас только в тёмных чонсоновы глазах, бегающих по его лицу. На губах парня — победная улыбка.       Шёпот разрезал тишину, лаская чонвоново сознание:       — Поймал.       Ян шумно вдохнул воздух, чувствуя сильную хватку на своих бёдрах. Рука Пака зависла так близко к возбуждённой плоти, но в то же время была так мучительно и непозволительно далеко, что хотелось выплюнуть пару ласковых прямо в покрытое шрамом лицо.       Чонвон вдавил пальцы в кожу на руке парня, а когда заломил бровь, слова эхом разнеслись в пустом крыле:       — Ты так думаешь?       Рывок, один ловкий удар по плечу — и Ян вновь бежит по лестнице вниз, потому что Чонсон позволил ему снова сбежать. Чонвон был зависим от отрезвляющего адреналина, и когда-нибудь с удовольствием это признает.       А сейчас ноги несли его вниз, обратно к той круглой комнате, потому что если бы не перекрывающее дорогу чонсоново тело, он бы с удовольствием продолжил свой путь на второй этаж, прямо в свою комнату. Но не всем его желаниям Пак позволит сбыться этой ночью.       Глаза расшились, казалось, до размера чайных блюдец, когда, вбежав в, по соображениям Яна, пустую комнату, Чонвон заметил оперевшегося о стену у дверной арки Пака с таким торжествующим выражением лица, что пришлось придушить запорхавших в животе бабочек. Вопрос «как» вертелся на языке, но ему не суждено было прозвучать.       Казалось, игра окончена.       Чонсон оказался рядом так стремительно, что Ян еле успел втянуть воздух, прежде чем рука обернулась вокруг его шеи, сжимая и увеличивая давление с каждым мгновением. Чонвоновы губы раскрылись, хватая воздух, а Чонсон так и смотрел, не произнеся и слова. А когда Ян подумал, что ещё немного и потеряет сознание, юноша ослабил хватку, навалившись всем телом, предотвращая любые шансы вырваться. Его колено было между чонвоновых ног, касалось яичек, рука давила на живот — черти, вновь так близко к чонвонову возбуждению, что хотелось взвыть, — вдавливая спину в стену, а Чонвон глядел на парня перед собой, не скрывая ни своего восхищения, ни вожделения.       — Тебе от меня не сбежать, — обжигая дыханием и без того красное ухо, Чонсон шептал и словно ненароком цеплял зубами ушную раковину. — И всё же, маленькая овечка Чонвон, не позволяй мне так быстро тебя словить в следующий раз.       В следующий раз?       Чонвон находил такую инициативу интригующей.       Кашляя, всё ещё прерывисто дыша и брыкаясь, стараясь скинуть руку с собственного горла, юноша хватался за неё своими двумя, царапал короткими ногтями, а Пак перед ним, словно и не замечал его тщетных попыток — он отпустит его только тогда, когда посчитает нужным, и чонвоновы желания здесь не играли никакой роли.       — Смею уверить: следующего раза не будет, — парень нагло лгал и не испытывал стыда. Не стоило упоминания, что его третьесортной ложью даже третьеклассницу сложно было бы убедить.       — Думаешь? — Пак издевательски заломил бровь, прежде чем перехватить чонвоновы обе руки той, что так настойчиво выводила круги на его прессе мгновением назад, над юношеской головой, выбив из груди шумный выдох от неожиданности. — А мне представляется, что это не последний раз.       Чонсон слишком долго был в стороне (и дело не в том, как долго он наблюдал сегодня со стороны), чтобы заверить Яна, что это будет их последней встречей. А Чонвон был последним эгоистом, потому что именно этого и хотел.       — Тебе бы перестать быть таким самоуверенным, — Ян звучал равнодушно — единственное, что он всё ещё мог контролировать. — Ты мне безразличен, — ложь сорвалась с языка и осела на коже клеймом. Чонвон почти чувствовал это на самом деле.       Пак гортанно засмеялся, запрокинув голову к потолку, и, к чонвоновому разочарованию, хват слабее не стал (словно он знал, что делал бы, если тот в самом деле вдруг отпустил бы его). Этот смех прекрасной мелодией распространился по голове парня, вынудив шумно втянуть воздух.       — Ты так думаешь? — он опустил взгляд вниз, туда, где чонвонова возбуждённая плоть упиралась в чонсоново бедро.       Ян заставил себя не краснеть. Словно мог контролировать жар, текущий по шее вверх — к кончикам ушам и щекам. Чонвон был паршивым лгуном. Он знал это давно.       — А мне кажется, всё в с точностью наоборот.       И Чонвон не сдержался. То ли дело было в напыщенности чонсонового голоса, то ли в том, насколько беспомощным он заставлял чувствовать себя Яна, то ли в чём-то, чему парень не собирался находить оправдания, но Чонвон сорвался. Слова слетели с губ раньше, чем были обдуманны хотя бы единожды:       — Тогда не заставляй меня ждать! — и Чонвон выучил, что ненужно было просить Пака дважды.       С хищной ухмылкой, сжав пальцы на юношеской шеи (Чонсон заставит носить эти синяки с достоинством, пусть Ян не заблуждается), прильнул к истерзанным губам своими, обветрившимися из-за сильного ветра снаружи. В их поцелуе не было ничего нежного. Чонсон сминал чонвоновы губы, зажимал их зубами, втягивая в себя, и чувствовал на кончике языка вкус выпитого парнем алкоголя. Гортанный чонсонов стон прозвучал прямо в чонвонов рот, когда Ян ответил на поцелуй. Он вонзил зубы в кожу на чонсоновых устах, а когда просочилась кровь, улыбнулся, и Пак это скорее почувствовал, чем увидел.       В глазах заплясали в сумбурном танце белые полоски, когда парень увеличил давление на шее, проникая языком в чонвонов рот. Их языки сплетались, кружили в неизвестном танце, пока Чонсон не стал тем, кто отстранился первым. Ниточка слюны тянулась от чонсоновых губ к чонвоновым, пока не порвалась. Ян вдохнул полной грудью только тогда, когда Пак того позволил. Он с сипением втянул воздух, чувствуя жжение в лёгких, всё не в силах признаться, что чувствовать руки вокруг своей шеи и быть так близко к тому, чтобы задохнуться, ему не нравилось. Чонвонова проблема была в том, что ему до подкошенных ног и дрожащих коленок нравилось. И Пак не считал за это его психом.       Что ж, Чонвон отметит, что в кое-чём они всё же схожи.       Когда Ян нашёл в себе силы поднять глаза, Чонсон с хищным прищуром глядел в ответ, и парень всё уговаривал себя, что ему не должно было это нравиться. Впрочем, ни это, ни другие мысли, кружившиеся в его голове, больше не имели значения, когда Чонсон вновь дёрнулся к нему, опуская губы на место, выше ключицы, прямо на напряжённые мышцы плеч. Чонвон вскрикнул, когда почувствовал вонзившиеся в плоть зубы, а после и такой горячий чонсонов язык, что вёл по новой ране и красному ореолу, что, несомненно, превратится в синее пятно на его белой коже уже наутро, оставляя дорожку блестевшей на свету слюны и заставляя чуть прогнуться в спине, постаравшись сжать бёдра, словно от этого чонвоново возбуждение не было бы столь явным. Вскрик прозвучал в стеклянной комнате вновь, когда Пак стал вести дорожку вниз по ключице, лишь изредка надавливая губами и увеличивая давление, чтобы оставить ещё одну отметину, пока не добрался до широкой груди. И Ян готов был поклясться, что чувствовал, как разошлись губы Пака в нахальной, победной — Ян не сомневался! — улыбке.       Не будь его руки удержаны над головой, запустил бы он их ему в волосы, пропуская тёмные пальцы меж пальцев, оттягивая те у самых корней, пуская пульсацию по коже, но не нашёл бы в себе силы оттолкнуть. Чонвон предпочтёт верить, что у него не было выбора, — не потому ли, что эта мысль заводила его? — предпочтёт повторять, что он хотел, хотя на деле это было не так. Ян шумно втянул воздух, когда израненные чонсоновы губы коснулись горошины его соска — достаточно надолго, чтобы впечатлить, но недостаточно, чтобы удовлетворить чонвонов интерес (желание). Стон, протяжной громкой мелодией сорвавшись с губ, стал неожиданностью для чонвона и таким желанным для Пака. Вжимая руки Яна в стену за ним, раздвигая коленом его ноги и напрочь игнорируя чонвоново возбуждение, он провёл языком по соску лишь для того, чтобы сделать это вновь.       Чонвон терялся. Терял себя где-то между этими движениями, их телами и грозившемся накрыть с головой экстазом.       Ян жалел. Жалел, что не позволил зайти им так далеко раньше. Потому что ощущать чосоновы губы на своём теле жарким клеймом, казалось, было самым прекрасным, что приходилось испытывать. Чонвон не будет врать: он станет вспоминать эту треклятую ночь в разгаре осени. А Чонсон не станет говорить, что не оставит его.       Чонвон поймёт его намерения, его любовь, сколько бы времени на это ни понадобится. Пак Чонсон заставит, и неважно, как неправильно это звучало.       Когда Пак скрутил сосок на второй груди, в спине Яна что-то затрещало — она выгнулась мостом, подталкивая грудь навстречу чужому языку и губам. Электричество прошибло всё чонвоново тело в тот момент, когда Чонсон увеличил давление на розовый сосок, когда рука, державшая чонвоново горло, опустилась на живот так близко к розовой головке. Чонвон заставил себя сцепить челюсти, чтобы не взмолиться и, как результат, не увидеть вновь эту самодовольную высокомерную улыбку на неидеально идеальном лице парня.       Что ж, у Чонснона было достаточно времени, чтобы научить говорить юношу о своих желаниях. Чонвон ещё усвоит этот урок.       Пак оторвался от груди парня почти нехотя, а другому потребовались все остатки своего самообладания, чтобы не захныкать от потери. Но когда большая чонсонова ладонь накрыла — наконец! — возбуждённую плоть, это больше не имело значения. Стон сорвался с губ, растворяясь в воздухе стеклянной комнаты раньше, чем Ян успел поджать губы и проглотить его вместе со своим волнением. Бабочки заплясали в животе, закручивая крепкий узел внутри.       А когда Пак вновь заговорил, Чонвон постарался окончательно не свихнуться:       — Скажи мне, что тебе это нравится, и я продолжу, — Чонсон растягивал гласные, глядел тёмными глазами прямо в чонвоновы и сдерживал улыбку, пока Ян глотал ртом воздух, словно его рука вновь обернулась вокруг его горла.       Чонвон не ответил, глядя на руку меж их двух тел, обхватывающую его подрагивающий от возбуждения и блестящий от спермы и предэякулята член, словно это движение говорило всё само за себя. Но Чонсон желал услышать, а у Чонвона почти не оставалось вариантов.       Когда Пак ничего не предпринял, грозясь разрушить атмосферу между ними (точно такое вообще было возможно), Ян, выплёвывая каждое слово, зашипел:       — Не будь таким тугодоходящим придурком, — он закатил глаза, а Пак хмыкнул, — и продолжи своими блядскими руками то, что начал.       Но Чонсон не шелохнулся, вынуждая заломить бровь и уставиться непонимающим взглядом.       Пак дёрнулся вперёд только для того, чтобы оказаться у покрасневшего уха.       — Попроси, — его шёпот был пронизан вызовом.       Пак Чонсон точно знал каждую чонвонову слабость. Знал и умело ими пользовался.       — Прошу, чтобы ты пошёл к чёрту! — Ян выпалил это так, словно слава его были отборным ругательством.       Рокочущий чонсонов смех сорвался с губ и поспешил рассеяться в небольшой комнате. Чонвон шумно сглотнул, поджимая губы.       — Не это, Ян Чонвон, — его имя с этих алых губ — как такое же ругательство. Ян вскрикнул, вонзая зубы в и без того истерзанную губу, когда Пак разжал кольцо вокруг его пульсирующей плоти только для того, чтобы резким движением раскрытой ладони шлёпнуть по розовой головке, вызывая точно электрические разряды в месте удара и мурашки, побежавшие по позвоночнику. Чонвон взвыл, когда жжение на чувствительной плоти стало стихать, а Пак вновь зашептал: — Попробуй ещё раз.       Он выжидающе смотрел, как Ян боролся с собственной гордостью и желанием, когда второе, казалось, выигрывало с большим отрывом. Чонсон почти засмеялся, запрокидывая голову назад (если бы это не означало потерять контроль), когда пальцы запорхали над эрегированным членом, который так требовал внимания, которого Пак ему не уделял, пока Чонвон не соберётся с мыслями, чтоб раскрыть этот очаровательный рот и попросить.       Пак буквально видел, как крутились шестерёнки внутри юношеской головы, прежде чем он, неосознанно понизив голос, наконец сказал:       — Продолжай, пожалуйста, — а после, шумно сглотнув накопившуюся во рту вязкую слюну, добавил: — Мне это нравится.       Чонсону потребовалось всё его самообладание, чтобы сдержать лукавую усмешку, так и норовившую растянуть губы.       — Хороший мальчик, Ян Чонвон-а.       И Пак сделал то, о чём его просили: оттянул кожу у основания, прежде чем не надавил на головку, размазывая блестевшие бусины на ней по всей длине. Он стал водить рукой медленно, его движения были почти мучительны, а когда Ян стал поддаваться навстречу, больше не мог медлить. Он увеличивал темп и давление, ведя по вздувшимся венам вниз, к мошонке, желая ощутить липкость Чонвона на своих пальцах, а после заставить вылизать те дочиста. Он так и сделает, не стоило Яну рассчитывать на меньшее.       Когда чувства стали переполнять чонвонов разум, а всхлипы (разве мог он так быстро сдаться?) стали драть горло, оргазм настиг его новой волной. Казалось, ему выбили пол из-под ног, а его тело превратилось в подобие желе, а Пак Чонсон перед ним не переставал сжимать его член в своей ладони и глядеть на исказившееся в экстазе лицо парня.       Чонвон кончил вновь, но всё ещё не чувствовал полного насыщения. Словно до тех пор, пока Чонсон не войдёт в него полностью, ему будет мало. А Пак не собирался разрушать его мечты.       Эмоции — нет, это был сам Пак Чонсон! — туманили разум и вводили в заблуждение. Чонвон никогда не признается — только если самому себе, пожалуй, — но ощущение чонсоновых вытянутых пальцев на его коже заставляло сердце биться в груди сильнее.       А потом Ян оказался на коленях раньше, чем успел осмыслить это. Он не успел понять, когда Пак отпустил его руки только для того, чтобы надавить на его плечи. И Чонвон, сам того не поняв, поддался, слишком завороженный происходившим. Стоило признать: с такого ракурса, думалось ему, чонсоново лицо выглядело ещё привлекательнее — эта острая линия челюсти и шрам на ней… Чонвон не станет лгать, они были прекрасны. Он шумно втянул воздух через раздувшиеся ноздри, чувствуя жжение в коленках и расходившуюся жаром боль.       Чонсон поставил его на колени, зажав меж пальцев угловатый подбородок, заставляя смотреть на него — словно без этого Ян бы смог оторвать от него взгляд. На самом деле, это не то, о чём должен был думать юноша в той-то ситуации, но он отчаянно желал слепить чонсонову скульптуру и поставить в собственной гостиной — можете осуждать его вкусы, это мало чем его удивит. Хотелось, изучающе глядя на парня, чувствовать глину под пальцами, которой сейчас казалось собственное тело под чонсоновыми ладонями, вдавливать её и придавать ей форму. И пусть Ян в лепке был куда хуже, чем в живописи, он мог бы постараться, чтобы после, когда глина высохнет и станет таким хрупким материалом, разрушить скульптуру наполовину, чтобы та точно соответствовала модели.       Ян думал об этом, стоя на коленях перед Паком, так близко к его ширинке и выпирающему через ткань члену. Думал о чонсоновой разбитой скульптуре в своей гостиной, словно это было так уместно. Кусал губы и сдерживал беззаботный смех, пока Чонсон вновь наблюдал. Чонсон вдавливал пальцы в чонвонов подбородок, что казалось, неверное движение — и парень раздробит его челюсть. Но посещение больницы не входило в его планы (как бы заманчиво ни звучала бы мысль перепихнуться на глазах у незнакомых людей, что были слишком любопытны). А вот отсасывающий ему Ян… Что ж, это звучало до чего соблазнительно.       Когда Чонвон вдавил пальцы в чонсонов ремень, разбираясь со зазвеневшей пряжкой, — металлический скрежет прекрасным образом смешивался с тяжёлым чонвоновым дыханием, так что Пак не мог подободрать подходящих слов — парень представил его губы, сжимающие его плоть, и, казалось, это было больше, чем он мог стерпеть. Чонвон доведёт его до края, Чонсон уверен, однако именно Пак будет решать, когда это случится.       Пак Чонсон позволил ощутить Чонвону власть не только потому, что это было частью его игры. Потому что Пак Чонсон обещал, что Ян будет удовлетворён.       Чонвон вцепился в металлическую ширинку чёрных джинс с рвением утопающего, цепляющегося за спасательный круг. Только если в случае второго это был вопрос жизни и смерти, то для Чонвона… Что ж, он скажет, что это для него было важно в той же мере. Впрочем, Чонсон судить не станет.       Прозвучал коротки зык метала, и юноша в то же мгновение ухватился за плотный край, стягивая ткань вниз по длинным ногам, стараясь выровнять собственное дыхание. Он задыхался и не знал от чего, но, казалось, это не имело значения. Чонвон поднял глаза только для того, чтобы увидеть промелькнувшую на чонсоновом лице эмоцию, названия которой он вряд ли сможет дать сейчас. Казалось, это было беспокойство с примесью томного, отдающемся электричеством на кончиках пальцев, предвкушения. Пак Чонсон нервничал — наиграно или нет, для Чонвона не имело значения — а Ян был до чего заинтригован.       Он не скажет, как сильно туманила разум власть, но Чонсону не нужно слышать, чтобы это понять. Так или иначе, Ян думал, что отныне он ведёт игру, а парень будет ждать так долго, как того будет нужно Чонвону. Однако на деле он лишь вновь попал в одну из расставленных чонсоном сетей, сам того не понимая.       Когда Ян оказался так близко к эрегированному чонсоновому члену, он шумно сглотнул, прежде чем вытянуть губы и, глядя из-под лба и мешающих волос на такое очаровательное лицо Пака, подул на кончик, посылая поток мурашек по позвоночнику и шее, а парень не стал возражать. Он лишь выгнул бровь в вопросительном жесте, словно подстрекал продолжить своим немым вопросом, и Чонвон, вопреки всему, не был из робкого десятка. Когда он высунул язык, проведя им по опухшим красным губам, а после коснулся розовой головки, оставляя капли слюны на кончике, Пак судорожно втянул воздух, и это отозвалось вибрацией в чонвоновой груди. Ян продолжил, наклоняя голову и ведя вниз по узору вздувшихся вен — они точно появятся на его разрушенной скульптуре! — обводя каждую так, словно вёл кисточкой по холсту — уверенно и настойчиво. Он сомкнул губы на одной сбоку только для того, чтобы с причмокиванием отстраниться, заставляя этот звук блуждать по полупустой стеклянной комнате и чонсоновому сознанию. Был бы у него диктофон, Пак с удовольствием записал бы это и другое, происходившее здесь; казалось, это было лучшей колыбелью. Впрочем, не нужно было ничего записывать, чтобы слушать Яна ночами напролёт. Отныне у Чонсона были планы на каждую чонвонову ночь до конца их дней, и он заставит парня это принять.       Ян вернулся к головке, примкнув губами к ней только для того, чтобы сделать это снова. Вдавливая пальцы в чонсоновы крепкие бёдра (Яну бы придушить свою фантазию), он осыпал поцелуями розоватую кожу на возбуждённой плоти, почти вынуждая Пака хватать ртом воздух. А потом, надавив языком на уретру, расслабил глотку и взял глубже. Чонсонов стон прозвучал приятной мелодией для покрасневших ушей юноши. Если бы Ян поднял глаза, то увидел бы, как губы Пака раскрылись в прекрасную «О», как закатились его глаза, а после как с клацаньем сомкнулись челюсти, заставляя побеспокоиться за сохранность его зубов. Чонвон прошёлся зубами по эрегированной плоти, а Чонсону потребовалось ухватиться за дверной проём, лишь бы удержаться на ватных ногах.       Пак вытянул руку, хватаясь за чонвонов затылок, перебирая на нём шелковистые пряди, пока тот увеличивал давление и сжимал губы в тугое кольцо. Ян вдавливал пальцы в бёдра парня, и его горячие прикосновения отдавались морозными мурашками по позвоночнику, выбивая из груди сбивчивое дыхание и приглушённый стон. Чонвон ухмыльнулся — так же победно, как и сам Пак несколькими минутами ранее, — прежде чем эта стеклянная комната не наполнилась пошлыми причмокиваниями и чонсоновыми стонами.       Чонвона не покидала мысль, что он хотел, чтобы кто-то, стоя в той тьме, наблюдал за ними. За эти две недели Чонсон заставил его смириться с этой мыслью, и, раз уж на то пошло, Ян признается: отчасти это было нездорово, однако ни для него, ни для Пака это не имело значения.       Жар разнёсся телом, а чонсоновы мышцы и нервы натянулись, словно струна, когда влажный чонвонов язык прошёлся по его члену до самого основания, а губы плотнее сжали эрегированную плоть. Чонвоново сердце так быстро стучало в груди о рёбра, что, казалось, Чонсон слышал его эхо у себя в голове. Казалось, ещё немного, и ретивое станет причинять боль, так сильно ударяясь о решётки рёбер, однако ничего бы не сравнилось с той сладостной мукой, доставляемой чонвоновым языком и этими блядскими губами.       А потом в Чонсоне что-то словно оборвалось. Ян не поднял глаз, чтобы увидеть в них опасный блеск, но почувствовал сжавшиеся на своих волосах пальцы, когда парень стал подталкивать его голову к своему телу, заставляя брать глубже и игнорировать рвотные позывы. Чонсон трахал чонвонов рот так, словно тот для этого был создан. Ян кашлял, пуская вибрацию по возбуждённой плоти, а Пак закидывал голову, чувствуя, как завязавшийся узел внутри его живота готов был разорваться от напряжения.       — Дьявол, — протянул Пак, а Чонвон собирался согласиться. Пусть называет его дьяволом, Ян не против.       И когда Пак кончил, изливаясь прямо в чонвонов рот, парень не позволил пролиться и капле.       Он дёрнул юношу за плечи лишь для того, чтобы увидеть, как тот провёл языком по губам, слизывая остатки, а после прильнуть к этим блядским устам, вовлекая в новый, дурманящий своей грубостью поцелуй. Ян схватился за край чонсоновой кофты, чтобы через мгновение избавиться от неё, а после с восторгом и причмокиванием отстраниться. Чонснова грудь была в шрамах, подобных тому, что был на его челюсти. Чонвон затаил дыхание. Он поднял ладонь в воздухе, тяжело дыша, а после коснулся пальцем ещё розового рубца на груди, почти у самого сердца. Он затаил дыхание, и Пак сделал то же самое, словно их потребность в кислороде могла разрушить этот момент.       Чонвон сделал раньше, чем подумал. Когда он прильнул опухшими губами к шраму лишь для того, чтобы осыпать тот поцелуями и перейти к следующему ниже, на животе, Чонвон особо не думал. И всё же Ян готов был поклясться, что слышал, как с чонсоновых губ сорвалось ругательство. Трепеща над рубцами, парень в нежном жесте опускал на них губы, словно это могло их исцелить, а Пак вонзал зубы во внутреннюю сторону своей щеки, лишь бы заглушить норовивший сорваться с губ сдавленный отчаянный стон. А когда Чонвон добрался до того, что проходил вдоль чонсонового живота по рельефному прессу к самой линии волос, Чонсон был тем, кто заставил его прекратить.       Пак дёрнул его вверх за плечи, впиваясь губами в шею, оставляя лиловый синяк на ней, а после с тем же напором соединил их губы, и был готов поклясться, что ему никогда не надоест их целовать. Чонсон готов был поклясться, что Чонвон никогда ему не надоест, потому что это было чёртовой истинной, так прочно (и порочно!) засевшей в его голове.       Он нехотя отстранился лишь для того, чтобы в розовое ухо прошептать:       — Чего ты хочешь, Чонвон-а?       Ян поверхностно дышал, старался унять пульсацию за глазами и рвущееся из груди, казалось, прямо в чонсоновы руки, сердце, когда прикусил губу, точно зная, что хотел ответить, но не зная, готов ли он переступить через свою гордость во второй раз за этот длинный вечер.       Что ж, у Пака было пару приёмов, чтобы заставить Яна принять правильно решение:       — Я уйду сейчас же, если ты не скажешь, чего ты, мать твою, хочешь, — гнев стал подниматься на поверхность сознания, и Чонсон не сразу это заметил.       И всё же после с ответом Чонвон не медлил. Ему нравилось, до дрожи в коленках и подступающем возбуждении нравилось, когда Чонсон перед ним злился.       — Тебя. Я хочу тебя, — он говорил уверенно, глядя в глаза с не скрытым вызовом, потому что это то, что позволяло идти ему на компромисс с собственной гордостью. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня.       Обсидиановые чонсоновы глаза загорелись, стоило словам сорваться с пухлых губ. Поддавшись ближе, он опустил руку на чонвонову грудь, провёл ногтями, царапая, вниз к животу, а когда вдавил пальцы в кожу чонвоновых молочных бёдер, та, поддаваясь, покраснела. Чонвон восторженно и заворожено глядел на Пака, словно тот был чёртовым произведением искусства — Ян сделает всё, чтобы парень им стал, сколько бы времени это не заняло бы.       Чонсон завёл ладони за дрожащую чонвонову спину лишь для того, чтобы сжать упругие ягодицы, а после так же резко и неожиданно оторвать юношу от пола, вынуждая обвить ногами торс и окончательно потерять контроль. Ян шумно втянул воздух через раздутые ноздри, когда Чонсон с надменным выражением на лице сделал несколько шагов к чёртовому креслу лишь для того, чтобы опустить его на жёсткий подлокотник и заставить сбросить ноги с его торса. Ян сделал так, как Пак того хотел, а когда оказался лицом в мягкую обивку сидушки, а его задница была задрана кверху, всё ещё находясь на подлокотнике, из груди вырвался вскрик и собирался замениться протяжным стоном, когда чонсонова ладонь в громким шлепком опустилась на кожу ягодиц. Пак вжал пальцы, растирая покрасневшую от удара кожу, облегчая боль только для того, чтобы вновь ударить, распространяя дрожь от места, что жгло, дальше по всему телу. Чонвон судорожно вдохнул, и гортанный стон стал почти что проклятием, сорвавшемся с губ.       Всё, что делал Чонсон, ощущалось настолько правильным, насколько неправильным было. Это Чонвон собирался выгравировать на своём сознании, чтобы запомнить на чёртову сотню лет.       Чонвон давился стонами, пока Пак не остановился, поддаваясь ближе, упираясь членом в покрасневшую кожу. Он бросил не многозначительный взгляд на экран ноутбука, чтобы разглядеть на нём голого мужчину рядом с такой же ногой девушкой, что не оставляло место для воображения, а после улыбка сама собой растянула губы в стороны.       — Чем это ты занимался? — вопрос вовсе без упрёка, но Чонвон так привык слышать его, что представил его и сейчас.       Ян тяжело сглотнул вязкую слюну, выставляя таз навстречу эрегированной плоти, что так близко касалась его входа, распаляя воображение, а после, уткнувшись щекой в неприятную кожу на кресле, самодовольно выдал:       — Я… готовился, — впрочем, это было не столь далеко от правды.       Чонсонов гортанный смех зазвучал в комнате, отбиваясь от стенок чонвонового черепа. Ян запомнит эту мелодию.       — Готовился? — не стоило парню поворачиваться и поднимать глаза, чтобы понять, что Пак заломил бровь, проведя языком по губам. Даже если это было не так, Ян красочно всё представил. — И чего же тебе хотелось, когда ты готовился? — его голос звучал испытующе, так, что это заставляло чонвоновы внутренности переворачиваться вверх ногами, а узел в животе — затягиваться тугой петлёй.       — Я уже говорил, — звучало почти обиженно, то ли из-за плохой чонвоновой актёрской игры, то ли из-за хныканья, когда головка чонсонового члена касалась его дырочки. Впрочем, это не имело значения. — Мне хотелось, чтобы меня трахнули, — во второй раз правда сорвалась с губ куда легче.       Чонвон закусил губу, прикрывая веки.       — Тогда каким же человеком я буду, если не исполню твоего желания? — его голос сквозил озорством, но Ян почти не слышал. Всё, что занимало его сознание, было колотившееся набатом сердце и чёртов чонсонов член. Всё остальное не имело сейчас никакого значения!       Чонвон взвыл, когда парень отошёл на несколько шагов, а Ян потерял тепло его тела. О наблюдал, как парень ходил по комнате и не находил в себе сил встать, дёргая ногами в воздухе в тщетных попытках унять возбуждение. Чонсон отворил небольшой ящик у пола, словно точно знал, что там найдёт. Сомнений не оставалось: Пак изучил его дом так хорошо, что знал каждую его деталь. Не было ничего удивительного и в том, что он знал, точно знал, где отыскать бутылёк с лубрикантом, скрытый от чужих глаз. Он стоял здесь, потому что Яну нравилась мысль, что за ним наблюдают ещё до чонсонового появления. Пак стал прекрасным исполнителем чонвоновых фантазий.       Ян хмыкнул, предвкушая, когда Пак с надменной фирменной ухмылкой вернулся к нему, заводя руку под чонвоновы бёдра, чуть приподнимая его задницу. Юноша слышал, как парень клацнул зубами, не зная, что это значило, как треснула пластиковая крышка под тонкими пальцами, и не стал поворачивать головы, плотно зажмурив глаза, чтобы глядеть, как Пак медленно выдавливает вязкую прозрачную смазку на пальцы. Чонвон затаил дыхание, неосознанно дёргая тазом, лишь бы наконец почувствовать эти чуть шершавые пальцы в себе только для того, чтобы вскоре они заменились этим прекрасным членом, всё ещё блестевшим от его слюны.       Чонсон запорхал над красноватой кожей, разводя одной рукой чонвоновы ноги в стороны, а после в лёгком движении, таком удивляющем сегодня, надавил на комок мышц влажными кончиками, пробиваясь сразу двумя внутрь. Ян прогнулся в спине, удерживаясь на локтях, чувствуя, как ноги становились ватными. А когда Пак вдруг поддался, чтобы оставить лёгкий поцелуй на внутренней стороне бедра, лишь слегка поддевая кожу зубами, Чонвон, казалось, окончательно потерял себя. Ян впился пальцами в оббивку кресла, больше не сдерживая удивлённых вдохов и стонов, когда парень, продолжая проталкиваться пальцами внутрь в попытках найти комок простаты, повторил свой грязный трюк вновь, касаясь места на одной из его ягодиц, чтобы то же самое сделать и на второй.       Жар поднимался по телу, смешиваясь с холодным потом. Тело Яна, казалось, кипело, превращалось в лаву под чонсоновыми пальцами. Чонвон терял себя и находил вновь в движениях Пака, дергая бёдрами, насаживаясь сильнее на тонкие чужие пальцы, и готов был поспорить, что это ни шло ни в какое сравнение. Чонвон открыл глаза только для того, чтобы увидеть увлечённый взгляд парня, а после пронзительно закричал, когда одна фаланга коснулась небольшого комочка внутри, а потом в него вошёл ещё один палец. Чонвон задыхался самым прекрасным из всех возможных способов.       Когда всё тело Яна задрожало, а из горла вновь вырвался протяжный стон, Чонсон с рыком вытащил пальцы только для того, чтобы приставить к проходу свой член, а после одним резким рывком войти внутрь.       — Эта блядская задница прекрасна для такого, — с лёгкой дрожью в ногах от того, как стенки Яна охватывали его член, залепетал Пак, вызывая табун мурашек на чонвоновом теле. — Непозволительно блядски хорошо.       Чонсоновы движения были грубы. Они выбивали из чонвоновой груди весь кислород, занимали всё его сознание, а от места, где ладони Пака касались его, подталкивая его тело к себе, расходилось словно чистое электричество, заставляющее коленки подкашиваться — это был всё чёртов Пак Чонсон и никто и ничто больше. Его толчки выбивали из груди стоны, и Чонвон поклянётся, что чувствовал себя на чёртовых небесах, когда чонсонов член внутри него бил по комку нервов, распространяя пульсацию по всему телу.       Яну не было важно, как громко звучали его стоны. Не было важно, как неправильно всё это было. Всё, что имело на самом деле значение, — парень за ним и то, как он умело обходился своими руками и этим блядским членом. Возможно, Чонвон ни черта не смыслил в искусстве — так думал его преподаватель, порой убеждался и он сам — но знал что-то о прекрасном сексе.       Чонвон поддавался навстречу толчкам, махал бёдрами, чувствуя напряжение в прогнутой спине и в плечевых мышцах, ощущал, как саднило горло и как жар, обвивая своими щупальцами всё тело, пробирался вверх, чтобы через время обрушиться новым оргазмом, выбивая землю из-под ног.       Чонсонов стон, больше походивший на рычание, его грубые резкие движения и вдавленные пальцы в юношескую талию — всё это туманило сознание до танцующих звёздочек перед глазами. Чонвон задыхался, и не требовалось чонсоновой руки на его шее.       И всё же когда Пак, не останавливаясь в своих движениях ни на мгновение, продолжая вдалбливаться и ощущать, как чонвоновы стенки сжимали его возбуждённую плоть, опустил губы на его шею, чуть сменив угол входа, когда провёл языком и губами по линии позвоночника, Чонвон окончательно потерял во всём этом себя. Громко вскрикнув, прикусив губу и вдавив пальцы в кожу под его руками, он до хруста позвонков прогнулся в спине, чувствуя пробирающийся под кожей оргазм, готовый вот-вот и обрушиться на него. И тогда Чонсон остановился. Резко, словно что-то ему мешало продолжить.       Вздох с его губ не отображал даже толики чонвонового разочарования. Ян клацнул зубами, чувствуя, как зарделись щёки, как задрожали коленки и обмякло его тело, желая получить ту разрядку, в которой он так нуждался. Но Чонсон, черти б его драли, остановился. Замер, прежде чем залепетать:       — Умоляй меня, Вон-а, — и вновь звучало слишком самодовольно, напоминая юноше, кто в самом деле всё это время держал ситуацию под своим контролем. И казалось, это было большее, чем Ян смог бы пережить. Вдох встал где-то посреди горла, не попадая в лёгкие и не насыщая мозг кислородом, когда Чонсон повторил вновь: — Проси позволить тебе кончить, и я дам тебе того, что ты хочешь.       Когда-нибудь это сведёт его в могилу. Ян готов поклясться. Но в этот раз желание было слишком велико, чтобы ему противиться.       Чонвон произнёс охотнее, чем хотел на самом деле:       — Пак Чонсон, — его имя с чонвоновых уст как новое ругательство, — позволь мне кончить, — а после тихое: — Прошу.       Чонвоном не остался незамеченным протяжный чонсонов стон, краткий рык и то, как он возобновил свои движения — резче и глубже, балансируя между болью и удовольствием. Чонвоновы глаза закатились.       Чонсон впился зубами в напряжённое плечо, и юношеское тело задрожало с новой силой, а потом Пак проскользнул меж их телами и чонвоновыми расставленными ногами, накрыл ладонью подрагивающий член, пальцами надавливая на головку и оттягивая кожу у основания. Его разум был где-то далеко, а чувства обострились настолько, что, казалось, каждое касание чонсоновых бёдер о его, каждый шлепок их тел сопровождались электрическим разрядом. Поэтому этой небольшой стимуляции оказалось достаточно, чтобы юноша, запрокинув голову и поднявшись на локтях, наконец почувствовал желанную разрядку, изливаясь на чёртово кресло — его точно пора выкинуть! — и чонсонову ладонь, вовсе не испытывая мук совести.       — Ты чёртов грех, Чонвон-а, — начал Пак, сбивчиво дыша. — И всё же я никогда не был верующим.       Чонвон удивлённо выдохнул, всё ещё обильно изливаясь в чужую ладонь, когда Пак, прикусив нижнюю губу до крови, двигаясь внутри Яна, настиг оргазма следом. А после пары толчков вышел лишь для того, чтобы заменить свой член пальцами, не позволив пролиться и капле.       — Когда-нибудь я научу тебя любить моё искусство, Ян Чонвон.       И Ян собирался согласиться. Стать ценителем, раз на то пошло. Что бы это ни значило.       Между ними всё было неправильно: их отношения, эти встречи. Всё. Всё могло считаться неправильным: чонсоново желание, чонвонов эгоизм. Это то, что не принимало общество, но то, что заставляло их чувствовать себя живыми. Пак Чонсон говорил, что это только начало. Ян с охотой поверил бы в это.       Возможно, с течением времени ничего не изменится: чонсонов пыл и жажда, чонвоново желание в подстрекательстве и желание чувствовать разъедающий кожу страх. И всё же…       И всё же для них это не имело никакого значения.       То, что в самом деле было важно, — клятва Пака, которую он дал самому себе: он заставит Яна в него влюбиться, и неважно, как правильно или неправильно это было.