Святилище

      Белоснежные голуби резво разлетаются с покатых карнизов крыш, испуганные мелодичным звуком колоколов, раздающимся вокруг.  

Париж, 1478 г.

      На город, где возвышался Нотр-Дам, медленно опускался туманный душный закат. Дневные мессы закончились, а высокие потолки одиноко смотрели на черно-белые клетчатые полы. За исключением нескольких блуждающих монахинь и прислужников, помещение было почти пустым. Оттенки фиолетового, карминного, пурпурного и ирландско-зеленого окрасили деревянные скамьи, когда солнце проникало через захватывающее дух круглые витражные окна. Собор был непревзойденным по своей красоте; несравненным по сложности французско-готической архитектуры и мастерству. Мраморные статуи святых ликов, окутанные золотым светом, следили за прихожанами и внешним алтарём. Их каменные лица на вечность застыли в трагической гримасе, вынужденные лишь в тишине лить горькие слёзы, наблюдая за невыразимыми зверствами.  Большой декадентский алтарь с четырьмя архангелами, высеченными по краям, находился в центре, а великолепная Пьета послушно покоилась за ним. Страдания, ​​высеченные на лице Девы Марии, когда она держала на руках тело своего сына, были сокрушительными. Над ними возвышался большой крест, с которого Христос спал прямо в добрые руки Марии.  Картины, изображавшие различные отрывки из Библии, украшали известняковые стены, сливаясь с яркими витражами и древними реликвиями. Религиозные артефакты и сокровища были надежно заперты, скрыты от посторонних глаз, пока их не осветят для следующей мессы. Изысканные золотые подсвечники освещали алтарь и всё вокруг. Только самые лучшие минералы, камни, статуи и произведения искусства разрешалось размещать в великом соборе Нотр-Дам. Почему, вопреки крови, поту, слезам и жизням, которые забирал этот Божий дом — он должен оставаться совершенным? Больше, чем просто совершенным. Несколько высотных арок и колонн выстроились вдоль пропускного пункта главной конгрегационной зоны. Церковь украшали две большие башни, это были легендарные колокольни. Прочные каменные колонны вмещали сотни колоколов разного размера. Воодушевляющий звук, разносящийся по воздуху, был неземным; колокольные конструкции из бронзы воплощали голоса Святого Духа. Башни также имели прочные деревянные балки, перекрещивающиеся по всей длине каждой колонны. За печально известным Нотр-Дамом протягивалось длинное сооружение на тысячи метров. У него была округлая вершина; это главная часовня. Высокие каменные арки простирались над сводом всего собора, а длинные витражные окна пронзали каменные стены.  Второй этаж являл собой специально отведенное место для духовенства, монахинь, прислужников и хора. Во время больших праздников лучшие ангельские голоса выстраивались на втором этаже, глядя вниз на прихожан, монахинь и высокопоставленных религиозных деятелей. Если посмотреть на часовню с высоты, она будет напоминать гигантский крест, построенный на земле. Вот он — один из самых больших крестов в мире, возведённый прямо в сердце Парижа.       Наступил конец августа, архиерей собора Нотр-Дам получил известие от своего епископа, что они должны подготовиться к предстоящему цыганскому фестивалю. В последнее время парижское правительство предпринимало жёсткие меры против бедных путешественников, доходя до зверского избиения на улицах. Цыгане были безукоризненно одарены в сокрытии следов и поддержании своих празднеств на приемлемом уровне. По большей части — их ежегодный фестиваль приносил радость местным жителям. Детям дарили фрукты и овощи, проводились игры для всех возрастов, толпы выстраивались вдоль грунтовых дорог, а труппа шутов с разными развлечениями всегда была поблизости.  Радостная музыка звенела на городской площади — Даня мог слышать её с самого входа в церковь.       Данила Кашин был беженцем из Московского княжества. Его мать эмигрировала во Францию ​​вместе с ним, когда он был ещё ребенком. Его долговязое телосложение, бледная кожа, ярко-рыжие волосы, светлые голубые глаза и славянский нос выделяли его среди остальных мужчин. Он был нетрадиционно привлекателен — большинство людей во Франции, конечно, были бледнокожими, но высокими и симпатичными их было назвать трудно. Это делало его ещё более экзотичным и привлекательным для большинства женщин. Он осиротел в юном возрасте; мать-одиночка заболела беспощадной чумой. Поэтому Данила был отдан в церковный приют; это навсегда изменило его жизнь. Он продолжал помогать приюту и вместе с тем старался получить лучшее образование, какое только мог. Он верил, что именно этого желала для него дражайшая мать.        Франция в пятнадцатом веке являлась голодающей страной; страдающей от экономической и политической нестабильности. Приют дал ему место, где он мог спокойно жить, есть и спать — некое подобие домашнего хозяйства и семейного воспитания. Монахини всегда были заботливы к осиротевшему ребёнку; священники и дьяконы были мудры не по годам. Мальчик понял рано, что самым простым и надежным способом заработать уважение в этом жестоком мире — стать рукоположённым. Упрямый юноша не испытывал сильных переживаний по этому поводу — это просто был логичный исход. Данила был рукоположён в Исси-ле-Мулино, Франция, и стал архиереем Даниилом.  Временами он чувствовал себя совсем чужим, одиноким; и в этой стране и среди этих людей. За двадцать восемь лет жизни он никем не прочувствовался, его пульс не учащался из-за любимого человека. Никто его не понимал, никто не хотел понять. Но, справедливости ради, Данила и сам не больно желал открываться идиотам вокруг.  У него был талант к почти эйдетической памяти, что помогало ему запоминать большие тексты и молитвы. Даня понимал, что не был идеален, в глубине души он любил манипулировать. Это позволило ему вальсировать на высокую должность в самом почитаемом соборе в мире — Нотр-Дам. Даня держал себя в узде с первого появления в соборе.  Потеря матери в столь юном возрасте, оставила свой отпечаток, повредив что-то глубоко внутри. В тот проклятый день в его душе явно что-то надломилось; это был день, когда он потерял часть того самого «святого».  Из-за любой мелочи, ярость могла закипать в его сердце. Бывало, гнев подкрадывался незаметно, заставляя повышать голос и сжимать кулаки до побеления костяшек. Но, как уже упоминалось ранее, этот рыжий дьявол в основном держал себя в руках и даже сумел получить божественное посвящение, вдобавок ко всему. С годами он приобрел влияние и власть, что позволило ему без усилий подняться до звания архиерея. Он не марал руки, держал подбородок высоко поднятым и всегда старался быть сдержанным.  Ну, внутри собора, конечно.        Что больше всего его привлекало — так это музыка. Лишь волшебные мелодии могли скрасить его жизнь в моменты одиночества, помогали забыться, хоть и на время, раствориться в потоке звенящих струн. Стихи и музыка — были почти единственным удовольствием в однотонной жизни рыжеволосого священника. Он часто писал в стол, отражая на бумаге все свои противоречивые мысли. К сожалению, это происходило редко, но прямо сейчас протоиерей позволил себе насладиться бодрой музыкой, красочными тканями, представленными на обозрение и взглядами женщин. — Позволяем глазам поддаваться греху, Святой отец? — спросила старшая монахиня, игриво упрекая своего настоятеля. — Я бы и не подумал, — спокойно ответил мужчина. — Помните, Бастилия сообщила нам приготовиться к фестивалю. Кто знает, появятся ли эти жестокие жандармы, приносящие только хаос и разруху. Нам желательно предотвратить бессмысленное насилие, чтобы кого-то из этих цыганок не сожгли заживо на костре за то, что кто-то считает их «ведьмами» или «святотатственными демонессами» из-за их вызывающей внешности, — фыркнула монахиня, в последний раз оглядываясь через плечо, прежде чем подняться по каменным ступеням. Прохладные тени поглотили её силуэт, когда она пропала в пасти церкви. Данила согласно промычал, когда монахиня прошла мимо, но не сводил глаз с главного представления.  Протоиерею разрешалось покидать святое место, но ему не нравилось возиться с бродячими горожанами, у которых не было чувства собственного достоинства. Поэтому праздник «Осеннего Урожая» не был чем-то новым для протоиерея Кашина, но он никогда не видел ничего подобного. Ну что ж, c'est la vie. С площади донеслись громкие голоса, заводящие публику. — Настал день, когда мы можем вести себя как животные… не скрывая этого! Сегодня всё будет шиворот-навыворот! Наплевать нам на косьбу, наплевать на молотьбу, на людей, зверей и пташек; всех видали мы в гробу! — задорно прокричал один из прыгающих шутов на сцене. Священник собирался вернуться в собор, когда главный шут интригующе громко завопил в толпу. — Подходите, подходите ближе! Поторопитесь, не упустите свой шанс! — орды мужчин и женщин устремились к алой сцене. Шут был лёгок на подъем, маленькое тело легко крутанулось в колесе, прежде чем выпрямиться во весь рост, всё повторяя. — Подходите посмотреть на самую хорошенькую девушку во всей Франции! Протоиерей повернулся и прислонился к каменной колонне собора. Со ступеней Нотр-Дама он мог видеть сцену и даже больше. Внезапно из центра сцены вырвалось облако сливового дыма, скрывая соблазнительную фигуру, которая развеяла его взмахом юбок и движением бёдер. Миниатюрная девушка олицетворяла собой саму похоть. — Танцуй, Аннетт, танцуй! Бледная брюнетка с яркими изумрудно-зелёными глазами и длинными вьющимися локонами двигалась с мастерством, свойственным соблазнительнице. Густые волосы были распущены, непослушные пряди, выбившиеся из под серебряной банданы, мило обрамляли её лицо.  Повязка на голове состояла из двух частей — широкой резинки на лбу и россыпи свисающих маленьких драгоценных камней по краю. Яркие платиновые нити соответствовали браслетам на её запястьях и лодыжках; они звенели в гармонии с мелодией.  Темно-зелёное платье, открывало точёные плечи и шею. Экстравагантный лиф поверх платья подчеркивал изгибы её груди. Восхитительная талия была ​​обнажена, а прозрачный зелёный платок, украшенный сверкающими серебряными узорами, облегал её бедра. Свисающие с плеч рукава-фонарики цыганки были из того же полупрозрачного материала, что и платок. Её многослойные юбки были предназначены для того, чтобы можно было ими всячески крутить и размахивать; разнообразив тем самым соблазнительный танец.  Свисты и крики толпы стали громче в десять раз, на сцену полетели цветы и деньги. Акробатические способности брюнетки были во всю продемонстрированы, когда она кружилась в гипнотическом танце на деревянной авансцене. Музыка играла всё громче, группа с энтузиазмом покачивалась, наблюдая, как их подруга развлекает толпу.  Когда заиграла последняя строфа песни, танцовщица нацелилась на свою «жертву». Краем глаза она заметила, как священник с яркими рыжими волосами пристально наблюдал за ней со стороны. С детства Анну учили уважительно относиться к церкви. Не произноси имя Господа всуе, будь терпелив к церкви и просто старайся быть хорошим человеком — довольно простые правила для их соблюдения. Но в этот конкретный вечер, на фоне красного заката, она оставила всю свою осторожность за пределами сцены. Это был первый раз, когда брюнетка участвовала в парижском осеннем фестивале; она хотела сделать этот день запоминающимся. Шёлковый платок цвета шатрёз на её бёдрах должен стать в этом году трофеем для счастливчика, и ей было поручено отдать его самому скучающему человеку, которого она только могла найти. «Когда выберешь, с кем поиграть, оторвись на славу, заведи его и обломай все ожидания, красотка!» — Эвелин имела привычку использовать свой резкий акцент, чтобы привлечь внимание подруги перед выступлениями. — «Фестивали изобилуют развратом и похотью. Ты знаешь, я люблю находить какого-нибудь жалкого придурка и немного его помучить. В этом году развлекаться будешь ты. Приятно хоть раз поменяться ролями. Немного танцев и веселья ещё никого не убивали… не так ли?» Совет подруги пронесся в голове девушки, как повозка на всём ходу; и когда музыка достигла пика, Анна нашла свою цель. Повозка сошла с пути и помчалась в неожиданном направлении. Взмахнув юбкой и топнув ногой, она бросила ещё одну дымовую шашку в сторону земли. На этот раз сцену и толпу окутал серый конденсат. Прошло полминуты, прежде чем дым рассеялся, и юной танцовщицы нигде не было видно. Внезапно в воздухе зазвенели тамбурины, и головы повернулись, чтобы увидеть неземную цыганку, кружащуюся вокруг архиерея собора. Эвелин не упоминала, что ей нужно держаться подальше от духовенства, не так ли? Ритм музыки ускорился, когда брюнетка провела пальцами по плечу священника, цепляясь за черную ткань. На нём не было епитрахили — Данила был одет в длинную чёрную мантию, из которой выглядывал воротник белоснежной рубашки. На шее висел деревянный крест, ниспадающий на его скрещенные руки.  Он был значительно выше девушки, что усложняло ей работу. Бедняжке приходилось чуть ли не на носочках кружиться вокруг него. Даня отвел взгляд в сторону. К большому сожалению Анны, пастор остался невозмутим. Заинтригован, мягко говоря, но не смущен и нисколько не заведён. Он растянул губы в кривой греховной ухмылке, не свойственной священнику. Мужчина держал рот на замке, продолжая ухмыляться, приподняв одну бровь. Расслабленные глаза следили за покачивающимся телом девушки, пока она проводила пальцами по его спине и скрещенной руке. Брюнетка старалась не позволять его холодному поведению расстраивать её. Она знала, что заводит мужчин, и священник не был исключением. Она потёрлась, как кошка, о его неподвижную фигуру, прежде чем опуститься перед ним на корточки. Анна развернулась на подушечках стопы лицом к толпе; люди вокруг превращались в животных.  Многие опьянённые мужчины свистели настолько громко, насколько им позволяли их легкие, другие кричали и подбадривали девушку, голоса становились надрывистыми, хрипящими. Половина женщин с ярой ревностью смотрели на танцовщицу, прижимаясь ближе к плечам своих мужей, пока брюнетка продолжала своё шоу. Другая половина почувствовала, как их рты пересохли, и им приходилось часто облизывать губы при виде прекрасной цыганки с зелёными глазами. Некоторые женщины крепче сжали свои бедра, когда почувствовали горячее возбуждение. Танцовщица расцветала, впитывая электрическую атмосферу и внимание в полной мере. Она почти забыла, что находится в процессе соблазнения священника.  Брюнетка выпрямилась, прежде чем качнуть телом вперед и назад перед архиепископом. Она вращала бедрами, соблазнительно кружась перед ним. Поворачиваясь, она умудрилась украдкой бросить несколько взглядов на мужчину, и, к её полному недоумению, на его лице всё ещё красовалась эта глупая сжатая ухмылка. Его бровь опустилась, а веки наполовину прятали взгляд. Ледяные глаза были наполнены грубым плотским желанием, которое девушка пока не могла распознать. Она ошибочно приняла это желание за гнев. Анна поняла, что этого святошу было тяжело смутить. Чёрт, возможно, она даже раздражала его своими выходками.  Качнув бедром, она переместила своё тело на противоположную от него сторону, мягкие кисти скользнули по другой руке, которая оставалась скрещенной. Брюнетка раздражённо фыркнула — она так ничего и не добилась. Она стянула зеленоватый платок с бёдер, и крики толпы стали громче. Цыганка крутанулась вокруг мужчины, чтобы оказаться позади, прозрачная ткань упала на его плечо. Девушка вытянулась на носочках и потянула за платок; шёлковый материал скользнул по его груди, задевая деревянный крест. Ткань коснулась шеи, слегка щекоча открытую кожу, прежде чем снова развеяться в сторону цыганки. Архиерей оставался невозмутим, даже скорее терпелив. Он позволял чертовке продолжать свой соблазнительный танец, пока она не насытится вниманием толпы. Но она была благоразумна, и понимала, когда стоит остановиться. Она сделала ещё один оборот, прежде чем приблизиться к лицу священника — чёрт возьми, а он красив. Её собственная озорная, соблазнительная улыбка расплылась на губах, прежде чем девушка накинула платок ему на шею. Она потянула вниз, так что у высокого мужчины не было выбора, и он поддался вперёд; оказываясь всего в нескольких сантиметрах от её губ. От него пахло мятой и благовониями с ладаном; какое сочетание. Красные губы прижались к уголку его рта, наконец, вызвав реакцию от рыжеволосого. Его глаза слегка расширились, и девушка почувствовала, как его кулаки сжались. Первосвященник бросил на цыганку взгляд, который она не смогла прочесть; но у Анны и не было времени изучать его.  Музыка достигла особенно низкой ноты, и шут запел.   — Это твой шанс, малышка! — танцовщица отпустила свой платок, оставив его висеть на шее священника, прежде чем томно поцеловать его в горло, прямо над белым, накрахмаленным, благословенным воротником, оставляя яркий след. Гибкая акробатка отступила с необычайной грацией, не разрывая зрительного контакта с Данилой. Публика расступились, словно Красное море; открывая путь к сцене. Аннетт запрыгнула на помост с пластичностью гимнастки, схватила бубен и несколько раз ударила им по своим бёдрам для пущего эффекта. Музыканты появились позади неё, заведя новую песню, пока главный шут подхватил Анну за руку, затягивая в танец. Они оба игриво покачнулись перед началом песни, и брюнетка низко поклонилась шумной толпе. Ликование загрохотало в её груди, она закрыла глаза, наслаждаясь моментом, прежде чем окинуть зрителей взглядом. Радостные люди клокотали, громкая похвала слетала с их губ. Анна снова поклонилась, прежде чем ещё украдкой взглянуть на толпу. А именно, на вершину каменных ступеней собора. Протоиерей взял платок и обернул им свою руку, поднеся ткань к лицу. Цыганка не могла разобрать выражения его лица с расстояния, но чувствовала на себе именно его взгляд. Его плечи приподнялись, будто от смеха, прежде чем мужчина направился к церкви. Анна наблюдала, как его фигура исчезает в темноте коридора, — он жестом велел двум помощникам  закрыть за ним массивные двери. «Что за странный священник», — смущенно подумала Анна про себя. Но больше всего ей не терпелось поделиться с Эвелин тем, кого она выбрала в качестве благосклонной цели в этом году.                                            

***

— Ты, что? — подруга взвизгнула, широко раскрыв глаза от шока, потянув за свои чёрные локоны. — Из всех мужиков на площади, ты решила соблазнить чёртового архиепископа собора Парижской Богоматери? Ты совсем с ума сошла! — Толпа была в восторге, Эвелин, а этот святоша даже не обращал на меня внимания, — раздраженно фыркнула Анна, расслабленно падая на свою койку, пока её соседка продолжала измерять шагами комнату. — Милая, ты же знаешь, что стражники нас преследуют. Неандертальцы Людовика XI хотят, чтобы мы убрались отсюда, и они будут искать любую причину, чтобы найти наш лагерь и сжечь его к чертям собачьим. А ты фактически умоляешь их преследовать нас, танцуя с верховным жрецом! Тебе повезло, что он не вышел из себя и не позвал стражу... или позвал? Пока Эвелин продолжала лепетать, Анна встала и начала раздеваться. Она держалась спиной к подруге, пока снимала с себя одежду.  Эвелин сама часто выступала на сцене со своими вызывающими танцами, казалось, она ничего не стеснялась, расцветала от реакции, которую вызывала у публики своими выходками. А сейчас отчитывает подругу за такую малую шалость. Анна надела свободную белую хлопчатобумажную блузку, которая небрежно спадала с её плеча. Рукава топорщились, а верх слегка подкручивался, добавляя привлекательности. Эвелин продолжала бессвязно рассуждать, пока брюнетка искала свой алый корсет. Неудобный элемент одежды подчёркивал её грудь и восхитительно обрамлял точёную талию. Чёрная шнуровка, сочеталась с угольными многослойными юбками. Она сняла серебряную бандану, но не тронула браслеты-обручи на руках и щиколотках. Наконец, она нашла два платка — один для бёдер и для своих длинных густых волос. Пояс на бёдрах был темно-зелёным, серебряные монеты звенели, пока она туго его завязывала. Он был очень похож на платок, который Анна подарила архиепископу. Другой платок был серовато-белым, её масло для волос пачкало материал. Но ткань делала своё дело, не позволяя длинным кудрявым локонам ниспадать на лицо. — Эвелин… — Анна развернулась, демонстрируя новый наряд. — У меня всё было под контролем и… я почему-то верю, что он бы так не поступил. Может, этот рыжий святоша и был немного раздражён моими действиями, но он не был оскорблён... Всё будет хорошо. — Тебе лучше надеяться на это, малыш, иначе ты просто подвергнешь опасности всю общину... — упрёк неприятно пошатнул все остатки веселья, что в ней ещё плескались после праздника. Брови Анны нахмурились от обиды, она сжала кулаки и вылетела из палатки. Брюнетке нечего было сказать в ответ.                                

***

      Последующие дни протекали более или менее обыденно — лагерь кочевников начал собирать припасы для предстоящего путешествия. Цыганам нужно было переместить свою базу; ходили слухи, что стража Людовика XI обнаружила их местонахождение. Анна стояла у колодца, когда услышала пронзительный крик. Она резко повернула голову и увидела, как из центра лагеря поднимается дым. Сердце упало в пятки, она тут же уронила стиральную доску и ткань, которую пыталась отмыть. Анна подобрала юбки и побежала к палаткам, украшения неистово звенели при каждом её шаге. — Анна! — прокричала Эвелин, покрытая сажей, подбегая к подруге. — Тебе нужно убираться отсюда, они ищут тебя! — Кто? С чего ты взяла? — крикнула она в ответ, пытаясь успокоить Эвелин. — Один из наших был на рынке, собирая припасы, и тут ворвались стражники. Они начали вопить: «цыганка! Кто видел, куда пошла зеленоглазая цыганка! Она совершила святотатство прямо на ступенях Нотр-Дама!» Анна, — выдохнула Эвелин, подавившись дымом, пока воздух вокруг них продолжал густеть. — Тебе нужно бежать... они придут за твоей головой. Изумрудные глаза девушки метнулись к ужасающей картине, которая разворачивалась позади её подруги. Слезы начали скапливаться в уголках глаз, дым клубился над их головами. Безжалостные стражники продолжали скакать по окраине, приставая ко всем на пути.  Взгляд Анны снова столкнулся со взглядом подруги, губы безжалостно дрожали от страха. Глаза Эвелин смягчились, её кашель продолжался, пока она говорила. — Я знаю... Иди, ты не должна оправдываться. Это не твоя вина, дорогая, запомни… — она толкнула Анну в сторону, прежде чем положить руки на колени, разразившись в яростном кашле, пока дым сгущался вокруг них. — Я люблю тебя... а сейчас... беги! Рука Анны в ужасе взлетела ко рту, солёные слезы стекали по её щекам. Она наклонилась и крепко прижала Эвелин к груди.  — Я люблю тебя… — она поцеловала подругу в щёку, прежде чем выпустить её из объятий — дрожащая рука начала снова отталкивать Анну. Брюнетка развернулась и, спотыкаясь побежала в сторону города. Потребовалась вся её стойкость, чтобы не обернуться, когда она услышала, как стражники кричали.  — Стой, чёртова ведьма! Мы тебя не тронем... по крайней мере пока.       Анна продолжала бежать к центру Парижа, игнорируя боль в ногах. Сердце брюнетки сильно колотилось в груди, барабанные перепонки вибрировали в том же ритме. Горло першило от дыма, а ступни умоляли остановиться, но она не могла. И она не могла позволить себе обернуться — не сейчас. Неважно, что сказала Эвелин, Анна знала, что она была ответственна за всё случившееся. Она была ответственна за обнаружение лагеря. И чтобы всё было не напрасно — Анна решила, что она должна продолжать жить ради своей семьи. Кровно или нет, лагерь был её семьей. Несмотря на то, что Анна была кочевницей и постоянно выступала в городах, она находила время читать, изучать и собирать знания, которые, как она надеялась, когда-нибудь станут общедоступными. Девушка благодарила небесные жемчужные врата за то, что несколько дней назад она случайно услышала об одном своевременном правиле… Несмотря на огонь, дым и муки боли, изумрудно-зелёные глаза были устремлены на горизонт. Лишь одно слово крутилось в голове. Святилище.                                                                   

***

      Одно было ясно точно: люди, поддерживающие собор Парижской Богоматери, сразу признали Аннетт суккубом и грешницей. Она была ведьмой, демоном, совершившим святотатство, станцевав перед их первосвященником. На ступенях собора Парижской Богоматери! Действительно иронично то, что сам архиепископ Даниил, по-видимому, был на стороне кудрявой цыганки. В последующие дни несколько других священников и дьяконов донимали его вопросами о том, как он собирался третировать ведьму. И каждый раз, когда Даниле задавали подобные вопросы, он без труда менял тему. Его поведение говорили всем, что Данила не возражал против действий этой зеленоглазой соблазнительницы и, можно даже сказать, защищал её. Сам священник несколько раз говорил, что хочет продолжать жить как обычно. Не было смысла причинять вред молодой девушке из-за жалкого праздничного подарка. Призыв к властям осуществился молниеносный. Так было принято в Париже; и цыганку пришлось преследовать во имя Нотр-Дама. Полковник, генерал и старшие офицеры были с этим согласны; их люди схватят Анну Енину и притащат её обратно в город, чтобы сжечь на костре. Осенний праздник урожая продолжался без сучка, без задоринки. Власти и горожане достигли соглашения о том, как они достанут Аннетт, и сделают это так, чтобы их дорогой архиерей и не узнал об этом.                     

***

      Данила был гордым человеком. Почти до греха гордым, если спросить некоторых из его собратьев-прислужников. Поэтому, когда один из семи смертных грехов явился перед ним, танцуя в такой аппетитной манере, которая заставила бы любого нормального мужчину упасть на колени, он воспринял это как вызов. В юности Данила обуздывал свою греховную сторону, выписывая стихотворные строки, выкладывая всю свою ярость на пергаменты. По мере того, как он взрослел, и его репутация продолжала расти в церкви, Даня пришел к тому, чтобы полностью поделить свои мысли на совершенно секретные, личные и на клишированные, всеми приветствующими. Они всё равно не беспокоили его больше, чем случайная похоть к женщине или ненасытная жажда новых знаний. Но, когда эта цыганка качнула своими восхитительными бёдрами и взмахнула длинными волосами, Даня мог услышать треск разрушения всех запретов и правил в его голове. Девушке удалось поджечь его мантию одним лишь прикосновением, потребовались всё здравомыслие, контроль и опыт, которые он накопил за двадцать восемь лет жизни, чтобы не притянуть её себе. Хоть его поведение не выражало ничего, кроме спокойствия и собранности, его разум был в полном беспорядке. Семинария и карьера лишили его опыта, который большинство мужчин считают само собой разумеющимся. Даниле ещё повезло, что у него был секс только один раз с местной шлюхой. Соседи по комнате подговорили его на последнем курсе, хоть это и противоречило их обетам. Его «братья» оправдали этот спор, сказав, что он не женится на этой женщине, так что это не будет считаться. Священник католической церкви попадёт в неприятности только в том случае, если сделает свои отношения публичными. И всё же, близость восхитительной женщины была не тем, к чему привык протоиерей Даниил, мягко говоря. То, как её бедра двигались вперед и назад, покалывание, которое передавалось через подушечки её пальцев, пробуждало что-то в глубине души…. Заметила она это или нет, но мужчина мягко раздевал брюнетку глазами, представляя, какой будет её мягкая, бледная, упругая плоть под его мозолистыми руками. Греховные мысли начали просачиваться в его череп — он хотел укусить её за грудь, провести языком по затвердевшим соскам. Данила мог только представлять, какой она будет на вкус; такое прекрасное лакомство, как она, должно быть изысканным. Он хотел целовать, посасывать и кусать её кожу, спускаясь по гребню её туловища, уделяя особое внимание нижней части живота, прежде чем наполнить её, трахая до беспамятства.  Мужчина хотел услышать, как эта цыганочка кричит и стонет под его прикосновениями, выгибая спину до предела, пока он будет безжалостно вторгаться в её разгорячённое тело. Первосвященник Даниил быстро поднял голову; мысли беспорядочно роились, пока он читал свою последнюю вечернюю молитву. Ледяные глаза осмотрели всё вокруг, прежде чем позволить дрожащему голосу выдохнуть. Он посмотрел вниз; его член сильно напрягался под чёрными одеяниями.  — Блять… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, запрокинув голову, заставляя себя думать о чём-то другом.  Он поплелся к купели для крещения, плеснув прохладной водой в разгорячённое лицо. Он молился, чтобы святая вода просочилась в его кожу, попала в вены и очистила разум от мыслей об этой женщине.  Данила поднял взгляд, откидывая назад влажные рыжие волосы, пока капли святой воды продолжали стекать по его челюсти. Несколько мокрых прядей прилипли к бледному лицу, он хотел привычно поправить чёлку, но громкий стук прервал это действие. Почтенный быстро повернул голову, осматривая скамьи и ища любого свидетеля своих греховных мыслей. Он никого не обнаружил — должно быть, медлительные монахини и дьяконы разошлись. Показалось? Стук повторился, и Данила сосредоточил своё внимание на дверях. Он мог поклясться небесами, что услышал страдальческий, сдавленный женский голос. — Святилище, пожалуйста, я прошу об укрытии, молю! — Пронеслось за дверьми с отчаянием и болью.              

***

      Когда архиерей Даниил приблизился к громкому звуку, в нос сразу ударил тяжёлый запах страха и дыма в воздухе. Наконец он добрался до массивных дубовых дверей, открывая их, надеясь, чтобы умоляющий человек по ту сторону оставался в живых. Сначала в церковь проник столп лунного света, а за ним и дрожащая девушка.  Сама цыганка из его мечтаний во всей своей измученной красе. Глаза Дани быстро расширились, прежде чем он схватил её крохотное тело, затаскивая в собор, закрывая тяжёлые деревянные двери за ними. Он подошёл к ближайшей скамье, волоча хрупкое тело за собой. Пот блестел на её коже, покрываясь мурашками от прохладного воздуха, струящегося через весь собор. Несмотря на прохладу, всё её тело источало жар, будто оно горело, но она не подвергалась физическому воздействию пламени. Её обжигающая упругая грудь прижались к нему, когда архиерей собрался с мыслями и наклонился, чтобы посмотреть на неё.  Анна действительно была ангелом во всей дьявольской красе — в этом он был уверен. Бедняжка выглядела печально — сажа покрывала её бледную кожу, а каштановые локоны были беспорядочно спутаны. Даниил медленно провёл длинными пальцами по её кудрявым волосам, осторожно касаясь кожи черепа, ища какие-либо ранения или ушибы. Её крошечные руки, прижатые к его груди были исцарапаны и покрыты грязью. Очевидно, что она боролась за свою жизнь за пределами стен церкви. Протоиерей просто прижал девушку к своей груди, когда она начала облегчённо рыдать после всего, что с ней произошло. Данила был закален в исповедях; мужчина всё ещё имел привычку отпускать грехи горожанам, по крайней мере, несколько раз в неделю. И эта цыганка не будет исключением. Мужчина позволил бы ей выплеснуть на него всю душевную боль и грехи; он с удовольствием бы всё это поглотил. — Тише, тише, теперь ты в безопасности, — почти неслышно проворковал пастор; продолжая гладить её спутанные волосы, в тоже время другой рукой он позволил себе прижать её хрупкое тело ближе. Он чувствовал, как брюнетка дрожала, пытаясь слиться с его объятиями. Голова Анны лежала на его груди, пока она продолжала рыдать; благодаря его сильные руки за успокаивающие объятья.  Первосвященник в свою очередь хотел быть как можно ближе. Он желал слиться с ней, чувствуя эмоциональное смятение, которое она испытывала. Тёмная сторона Данилы хотела поглотить её боль для своего собственного болезненного удовольствия. После нескольких дрожащих выдохов, брюнетка отстранилась, чтобы вытереть свои глаза и лицо, тонкими пальцами массируя скулы и виски. Первосвященник держал её за плечи, пока девушка успокаивалась, его губы раскрылись, демонстрируя яркую острую улыбку. Забавно — клыки казались почти звериными. — Уже лучше? Может, хочешь исповедаться? — слегка грубоватый холодный акцент проник в уши девушки, и ей пришлось собраться с мыслями, прежде чем заговорить. —Т-ты... это ты подослал… их… — удалось ей выдавить между учащёнными вдохами. Теперь, когда Анна освободилась из его объятий, она поняла, что мужчина, успокаивающий её, был тем же архиепископом, с которым она танцевала. Брови почтенного священника нахмурились в замешательстве всего на секунду, прежде чем он понял.  — Я бы никогда не подумал свершить такое злодеяние... фестивали, танцы и музыка должны приносить радость, наполнять людей эйфорией и счастьем... ты просто делала свою работу, развлекая толпу. И выбрала меня в качестве жертвы... ну,  я бы сказал, что это граничило с мазохизмом, — нервный смешок вырвался из горла девушки, она подняла подбородок, обнажая опухшие, пронзительно-зелёные радужки, окружённые налитыми кровью склерами. Аннетт полностью захватила взгляд Данилы; изумруд слился с алмазом. — Тогда… есть какие-то догадки, как жандармы нашли мой лагерь? Мы только собирались покинуть город... наши артисты никогда не доставляли хлопот. Мы даже прибрали площадь после представления! — Я провожу почти каждый час бодрствования в пределах этого собора. Меня не интересует политика, не говоря уже о том, чтобы быть осведомителем, —  заверял её архиепископ, успокаивающе поглаживая её по голым плечам.  — Я-я просто... все мои друзья... дети, женщины и мужчины теперь в опасности из-за моих глупых поступков. Я была катализатором этого адского пламени; меня следует сжечь на костре… — Анна вырвалась из его хватки. Миниатюрная брюнетка направилась по центральному проходу собора к главному алтарю. — Я не хочу, чтобы их жертвы были напрасны... У меня нет желания продолжать... но я знаю, что должна… Танцовщица беспорядочно бормотала, пока её взгляд, направленный на Пьету, застыл в трансе. Архиепископ Даниил наблюдал за расстроенным ангелом, голубые глаза исследовали фигуру, пока она шла к алтарю. — Боже, помоги изгоям, — грустно усмехнулась брюнетка, оглядываясь на протоиерея, прежде чем продолжить. — Всю жизнь нас высмеивали и преследовали... с самого детства, меня учили убегать и прятаться… Она продолжала неторопливо приближаться к алтарю, проводя пальцами по каждой каменной колонне, двигаясь с изяществом. — Всю свою жизнь я хотела только приносить другим радость. В суровой серой реальности я хотела быть вспышкой света в угрюмом мире... Я осиротела в юном возрасте и присоединилась к цыганам, когда мне было шесть лет. Научилась танцевать, чтобы прокладывать путь к сердцам мужчин ради собственной выгоды. Я понимала, что жизнь трудна, и всё, чего я хотела, — это обойтись без слишком больших страданий. Я заботилась о других всю свою жизнь, но ошиблась и в этом… —  Анна замолкла, опираясь на каркас деревянной скамьи для поддержки и усмехнулась. Протоиерей Даниил мог видеть, как из груди девушки вырвалось несколько коротких всхлипов, очевидно, она всё ещё терзалась мыслями о смерти и страданиях. Священник спокойно направился к брюнетке, тихо подойдя сзади к прекрасной женщине. Его руки начали исследовать её талию, прежде чем аккуратно остановиться на округлых бёдрах.  — Нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о других, это то, что делает тебя человеком, — брюнетка слегка усмехнулась на слове «тебя», сильнее прижавшись к его груди, она завела руки назад, обвивая его сильную шею. — Вы говорите так, будто сами выше всего остального человечества. Конечно, это правило  не относится к такому скромному святому человеку, как вы, ведь так? Руки первосвященника скользнули к нижней части живота девушки, прижимая её тело обратно к своему, пока между ними совсем не осталось пространства. Её мягкие изгибы слились с его телом, как лед, тающий под раскалённым солнцем. Мрачный смех, не подобающий священнику, вырвался из его груди, он опустил голову, чтобы положить подбородок ей на плечо и потёрся носом о её шею, выдохнув. — Надо мной божественная длань, родная… — он начал целовать её линию подбородка, пока не почувствовал, что она полностью наклонилась к нему, весь баланс её тела зависел от того, как Данила её держал. — А теперь, сделаешь одолжение доброму пастору? — ухмыльнулся он, отстраняя своё лицо и откидывая её волнистые волосы на спину. — Признайся, милая, зачем ты решила усложнить себе жизнь, танцуя со мной? Ты могла бы выбрать любого из этих придур… горожан, и всё же, твой взгляд остановился на мне, почему? Почему ты выбрала единственного мужчину, совершенно недоступного из толпы сотен? Глаза Анны раздраженно закатываются, она высвободилась из крепких объятий и повернулась к нему лицом. — Почему же, дорогой протоиерей, вас это так волнует? — Потому что я здесь для того, чтобы отпустить твои грехи. Я впитаю все злодеяния, которые ты совершила… — тьма церкви поглотила верхнюю половину его лица, протоиерей Даниил уставился на дрожащее тело перед собой, бледно-металлический цвет его глаз опасно блеснул в лунном свете. Анна начала медленно отступать назад, к алтарным ступеням. — Ты в моем доме... в соборе Нотр-Дам. Я протоиерей Даниил, и я просто жажду твоей исповеди, родная… — Протоиерей Даниил, я понимаю, что вы и ваши прихожане взволнованы моими выходками… но я клянусь душой, что у меня не было дурных намерений. Я просто хотела подарить людям момент полного блаженства. Один-единственный, мимолетный момент, который позволил бы человечеству сбежать от суровых реалий Парижа… — девушка глубоко вздохнула, выставив грудь, подошла к архиепископу, глядя на него снизу вверх. — Меня зовут Анна и... Святой отец... я не чувствую, что согрешила… Анна скрестила руки под грудью, подталкивая её вверх, делая тем самым ложбинку более заметной в декольте этой белой блузы. Мурашки покрывали её кожу, а маленькие набухшие пики пронзали тонкую ткань. Протоиерей изогнул бровь в изумлении, возвышаясь над девушкой, он наклонился, пока его лицо не оказался около её уха. — Тогда докажите мне, какой хорошей маленькой послушницей Господа вы можете быть, мадемуазель… Настала очередь Анны изогнуть бровь, и она смело двинулась к священнику. Она прижалась грудью к его груди, пока руки не легли на его широкие плечи. Она постукивала пальцами по чёрной мантии в дразнящей манере, воздух между ними становился всё тяжелее и горячее. — Тогда возьмите на себя инициативу, протоиерей Даниил… Я уже начинаю к вам проникаться.                     

***

      С того момента, как они увидели друг друга, священник и цыганка почувствовали ощутимое напряжение. Искры сверкали в обжигающем летнем воздухе. Между ними сразу зародилась химия — два привлекательных человека, жаждущие друг друга, казалось, это было вполне естественными.  Данила переместил руку с бёдер брюнетки, грубо сжав её грудь, прежде чем дотронуться до ключицы. Ловкие пальцы переплелись с волнистыми волосами, приблизив её губы к своим. Жадные изголодавшиеся рты пожирали друг друга с яростью, которая заставила бы покраснеть самого дьявола. Анна отступила назад, пытаясь отдышаться, но Даниил медленно последовал за ней, угрожающе наступая. Его руки обхватили её тело, прижимая ближе, почти удушая, как питон свою добычу. Девушка подняла руки, чтобы дотронуться до его лица, растопырив пальцы, а затем провела ими по ярким рыжим волосам. Пастор впился губами в девушку. Анна тихо застонала, звук отразился в его груди, когда он проглотил её крик. Пространство между ними полностью исчезало. Он наслаждался моментом. Руки первосвященника исследовали тело брюнетки. Мягкая бледная кожа продолжала плавиться под его пальцами. Данила поцеловал Анну в уголок рта, прежде чем провести языком по её ярёмной вене, наслаждаясь влажным блеском сладкой кожи. Горячий язык кружил по всей длине её шеи, плечу, челюсти — но он всё равно чувствовал недостаточную близость, он хотел раствориться в ней. Анна чувствовала, как внутри разгорался бушующий огонь, она понимала, что им понадобится какая-то поверхность, чтобы было удобнее.  Мужчина целовал её шею, пока не достиг края белой блузки, его глаза нерешительно метнулись к лицу цыганки. Как мило, в мире жестоких эгоистичных мужчин он действительно сейчас заботился о её чувствах и мнении. Брюнетка блаженно улыбнулась и откинула голову назад в знак согласия, хриплый выдох сорвался с её губ, когда пастор стянул вниз её блузку, оголяя грудь. Мурашки мило украшали её красивые холмики, и архиерей Даниил не стал терять времени, коснувшись затвердевшего соска зубами. — Ай! — взвизгнула Анна, поклявшись, что эти восхитительно острые зубы могли бы с лёгкостью до крови прокусить её кожу.  Данила продолжал языком атаковать чувствительный пучок нервов. Девушка аппетитно застонала, её голова откинулась назад, продолжая выгибаться навстречу мужчине. Она жаждала, чтобы он был ещё ближе. Недолго думая, брюнетка обхватила Даню левой ногой, притягивая ближе, пока он продолжал атаковать её грудь. Анна почувствовала, как его затвердевшая плоть прижалась к ней, и застонала от понимания всего разврата. Она почувствовала, как пастор снова прикусил сосок в ответ на её действия, и усмехнулась, зарываясь в его огненные волосы. Он укусил её в ответ, посасывая покрасневшую кожу, вызывая восхитительные содрогания и стоны у женщины в его руках. Протоиерей хотел, чтобы кожа цыганки после его нападения была окрашена в оттенки фиолетового, индиго, желтого и красного. Следы укусов могли стать для неё хорошим украшением. Внезапно мужчина перестал посасывать одну её грудь и перешёл на другую. Анна снова выпрямилась, чтобы полностью стянуть блузку вниз, обе груди теперь были открыты для свежего холодного воздуха Святой земли. Одной рукой обхватив девичью талию, Данила продолжал ласкать её, грубо сжимая ладонью. Брюнетка резко выдохнула от напористого давления — она никогда бы не подумала, что священник, тем более протоиерей, может быть таким напористым.  Анна понимала, что им понадобиться большая опора, если они собирались продолжать, и в её голове промелькнула недобрая идея. Она схватила мужчину за волосы и снова прижала его рот к своему, их языки и зубы столкнулись, выражая плотское влечение друг к другу. Брюнетка игриво оттолкнула его, схватила за руку и сделала шаг назад. Низкий нуждающийся рык вырвался из горла архиерея, когда он сконцентрировал свой взгляд на эфирном существе перед ним, — зачем она так быстро отдалилась от него? Чеширская ухмылка расползлась по покрытому сажей лицу брюнетки, когда она кивнула на алтарь позади себя. Нет, она не посмеет, или… В глубине души архиерей Даниил знал, что он не был особенно ортодоксальным человеком. Он уважал порядок вещей и понимал политические игры в церкви, но никогда не задумывался о непристойных действиях на освящённой территории. А точнее священных артефактах. Но тёмная сторона Дани медленно брала верх, черная как смоль тень впилась когтями в его сердце и разум. Он позволил Анне провести их по оставшимся ступеням к главному алтарю церкви, она ещё раз взглянула на поверхность, прежде чем повернуться к священнику с озорным блеском в глазах. Пастор посмотрел на неё с пугающей дымкой, электризующей тьму. После его реакции на её вариацию интимного танца на днях, она ожидала, что эта идея вызовет одобрение у пастора. Но тот факт, что он предостерегал её одним только взглядом, посылал ударные волны внизу живота. Она почувствовала, как сжала свои бедра, прежде чем положить руки на алтарь. Одним быстрым движением она запрыгнула на алтарь, упругие ягодицы покоились на золотой поверхности высокого стола часовни. Она широко развела ноги, упираясь коленями в края, ступни игриво болтались над полом. Брюнетка схватила палантин Дани и с силой притянула его тело к своему. Деревянный крест коснулся её обнажённой груди, слегка впиваясь в плоть. Она крепко обхватила его талию ногами, продолжая играть с обшитой тканью благословенного одеяния. Голодные ладони архиерея вцепились в косточки её корсета, и она улыбнулась, когда почувствовала, как разгорячённый мужчина застонал у её губ. Длинные пальцы начали бороться с тугой шнуровкой на талии. Проживание с Эвелин имело свои преимущества — она была мастером по ткани и любила шить наряды по своему вкусу. Когда Анна нашла этот конкретный гранатовый корсет, она попросила Эвелин продеть зажим в ткань, чтобы его было легче расстегивать.  Серебряные и золотые браслеты зазвенели, когда она завела руки за спину, с легкостью найдя скрытую застежку. Анна немедленно отбросила тугое одеяние, чтобы снова обхватить лицо Данилы руками, притянув его обратно к себе. Даня провел руками по её ногам, которые находились по обе стороны от него, подтянув множественные юбки к талии, чтобы он мог сократить расстояние между их телами. Анна застонала в поцелуе, язык продолжал танцевать, смешиваясь с его языком, пока мужчина вонзал пальцы в её мягкую плоть. Пастор отстранился от желанного рта, чтобы изучить её длинную шею. Первосвященник немедленно начал ласкать языком сладкую кожу, оставляя поцелуи, прежде чем укусить участок нетронутой плоти. — М-мне нужно б-больше... Дан… первосвященник Даниил, — захныкала девушка, двигая бёдрами в надежде получить хоть какое-то трение. — А я то думал, что я здесь самый нетерпеливый, — мрачно усмехнулся он между поцелуями. Первосвященник вернулся к её губам, пока его руки продолжали скользить по бёдрам девушки.  Брюнетка раздвинула ноги ещё больше, пытаясь сильнее приблизить его талию, чтобы она могла прижать его эрекцию к своему неугомонному телу. Мозолистые пальцы Данилы продолжали вызывать мурашки и дрожь, танцуя на её коже. Резкий крик сорвался с губ Анны, когда его пальцы начали потирать её блестящие складки. Но первосвященник был эгоистичным человеком, он проглотил её мольбы своим ртом, заглушая и забирая жалобные стоны себе.  Её кожа была такой мягкой, такой гладкой, такой чувствительной. Брюнетка прикусила губу в разливающейся улыбке, когда священник продолжал дразнить её клитор. Как раз когда она собиралась укусить его снова, она почувствовала, как длинный палец скользнул между её тугих стенок. Зелёные глаза закатились, когда она запрокинула голову в полном экстазе. В это время первосвященник Даниил оставлял поцелуи по всей длине её шеи, пробираясь к уху, прежде чем захватить мочку зубами. Он продолжал посасывать кожу девушки, а приятный холодок пробегал по всему её телу вверх по позвоночнику, соски болезненно затвердели, так что она прижалась к его телу сильнее.  Звуки, когда он посасывал её мочку, то, как его большой палец ласкал её ноющий центр — всё это вкупе было невыносимым испытанием для неё. Ну, так она думала, пока мужчина не растянул её ещё больше, добавив второй палец. Сначала она застонала от боли, привыкая к новому ощущению внутри. Но Даня дал ей немного времени, продолжая двигать пальцами. Брюнетка продолжала извиваться, горячая смазка струилась по руке мужчины, пока горячие стенки безжалостно пульсировали. Анна могла поклясться, что на секунду потеряла сознание, когда он добавил третий палец, дико растягивая её, впиваясь в неё своей рукой.  Анна схватила его за плечи, она хотела приблизить своё тело к его настолько, насколько это вообще возможно. Первосвященник Нотр-Дама показал ей рай на земле, и она хотела погрузиться в него с головой. Анна снова прижала к нему свои губы, когда движения стали более грубыми — всё её нутро сотрясалось от того, как грубо он трахал её пальцами.  — Боже... не останавливайся, — умоляла она между поцелуями, её разум затуманился, и она начала заикаться. К ужасу Анны, её мольба имела противоположный эффект, она почувствовала, как рука архиерея замерла, когда он слегка отстранился.  — О, родная, получить всё здесь и сейчас будет не так интересно, да?  — Нет, нет, я думаю, будет очень интересно, если ты...  Большая рука прижалась к её животу, заставляя полностью откинуться на твердую, холодную, священную столешницу алтаря. Мужчина опустился на колени, закидывая её ноги себе на плечи, он чувственно поцеловал внутреннюю часть девичьего бедра, прежде чем выдохнуть.    — С самого первого взгляда я хотел раздвинуть твои ноги, словно раскрывая священную книгу, которой ты и являешься, и полностью раствориться в страницах твоего наслаждения, — и тут же провел языком по её влажному центру. — Я хочу, чтобы ты содрогалась от непреодолимого удовольствия и умоляла меня остановиться. Хочу поклоняться тебе, восхвалять, пока ты не останешься без чувств, дрожащей и изнуренной. Ты просила об убежище, я собираюсь предоставить тебе его и даже больше.  Шептал он, наслаждаясь тем, как его слова действовали на брюнетку. Лицо Анны горело от смущения; никто никогда не говорил с ней так раньше. Да, она была молодой цыганкой чуть старше двадцати, и то, что её ещё не выдали замуж, было вне её забот. Большинство женщин выходили замуж в шестнадцать, им предстояло рожать как можно больше детей для своих мужей, пока те развлекались в своё удовольствие. Но Анна Енина была не такой, как другие женщины. Она была довольно независимой для красивой дамы, у неё была сильная интеллектуальная жилка, чтобы соответствовать всем стандартам. Возможно, сотни мужчин пытались очаровать Анну, ухаживали за ней, но каждый раз она сбегала, оставляя после себя лишь воспоминания. Но её сердце выбрало святого человека, человека, женатого на церкви, человека, с которым она даже не могла иметь будущего. Ему не полагалось иметь публичных отношений или делить детей с супругой. Не было смысла даже тешить её надеждами. И всё же, она здесь, лежит на алтаре, а архиерей собора Нотр-Дам расположился между её ног. Да, это будет успешным началом её интимного опыта. Прежде чем её мысли успели унестись дальше, Анна вернулась из небытия в ту секунду, как только почувствовала, как длинный горячий язык прошёлся по её складкам. Дрожащий крик вырвался из горла, Анна судорожно хваталась за влажные рыжие волосы. Она слегка потянула прядь, пока пастор продолжал кружить языком вокруг чувствительного пучка нервов. Она попыталась пошевелить своими бёдрами навстречу к нему, но потерпела неудачу, когда большая рука сильнее пригвоздила её к алтарю. Первосвященник Даниил ласкал её, как обезвоженный мужчина, который бродил по пустынной жаре несколько дней. Святая жидкость сочилась из её естества, пока он продолжал своё нападение на её самые интимные места.  Тёплые струи тепла снова пронеслись по всему её телу, оставляя мурашки на коже, она чувствовала, как струны в нижней части её живота натягиваются всё туже и туже. И чем быстрее его жадный язык двигался, тем больше струн рвалось внутри неё. Как раз в тот момент, когда Анна собиралась познать истинное наслаждение, Даня остановился и начал покрывать поцелуями низ её живота. Он всосал белоснежную плоть и неожиданно укусил, вызывая резкий вскрик у брюнетки, извивающейся под ним. Он вылизывал следы укусов, снова погружая два длинных пальца в её пылающую плоть.  — Боже, не останавливайся… что ты делаешь? — попыталась спросить она, но тут же прервала себя резким стоном, откидывая голову назад. Мужчина пошевелил пальцами облегчая нуждающейся зуд где-то внутри неё.  — Ты удивительная женщина, Аня. Я хочу видеть, как ты замираешь и кричишь от одного движения моей руки, — с этими словами он задвигал пальцами быстрее. Девушка почувствовала приятное растяжение, словно он сжимал её сердце. Грубого движения его руки было достаточно, чтобы её тело вибрировало от жёсткого темпа, который он задавал. Анна начала чувствовать, как струна снова натягивалась, приближая её к разрядке. В один момент она придвинулась как можно ближе к груди священника, дыша ему в ухо.  — Т-ты спрашивал, почему... — начала Анна, тяжело выдыхая, как щенок в жаркий летний день. — Спрашивал, п-почему я выбрала т-тебя из всей толпы...  — Продолжай, — приказал архиерей, особенно грубо вонзаясь в её естество своими пальцами.  — Т-твое лицо... — она прервалась ещё одним особенно резким движением его руки.  — Родная, мне это слышать не впервой. Я уверен, на площади были красивые мужчины, которые с удовольствием бы потанцевали с тобой, почему ты не выбрала кого-то из них? — его способность говорить так ясно, когда он вытворял нечто завораживающее своими пальцами, заставила Анну заскулить в полной покорности, рука мужчины слегка наклонилась, когда девушка застонала. — Я-я говорю не только о вашей дьявольской красоте, преподобный... — она особенно грубо вжалась в его руку, демонстрируя, как много она может выдержать от него и даже больше. — Я про ваш взгляд. В нём отражалась чистая… абсолютная… скука. Брови архиерея приподнялись, а его рука замерла в редком проявлении уязвимости, взгляд подтвердил теории брюнетки, когда она продолжила. — Х-хотела доставить хоть какую-то радость... каждый год цыгане проводят этот фестиваль, и каждый г-год, награда достаётся самому жалкому идиоту из присутствующих… Данила прищурил глаза и сделал резкий толчок в самое сердце девушки, сжимая пальцы, пока её спина не выгнулась, а глаза не распахнулись. — Ах! — она полу кричала полу стонала, содрогаясь всем телом, пока архиерей продолжал ласкать её вдвое.  — Ты не идиот, дорогой отец! — фыркнула брюнетка, собираясь с мыслями, пока он ублажал её своими священными руками. — Я просто смогла развидеть твои страдания из толпы сотен... Я-я не могу представить, через что тебе пришлось пройти, чтобы суметь скрыть такую ​​агонию. Брюнетке удалось подразнить своего пастора, прежде чем снова опуститься на алтарь в полной покорности, извиваясь и извиваясь, когда его рука дотрагивалась до её сердца. — Ну, милая, — мрачно произнёс он. — У каждого есть свои секреты. Да, я верховный архиерей Нотр-Дама и святой человек, но в тоже время я мужчина. Эти слова, казалось, поразили брюнетку и заставили её потерять дар речи. У мужчины была привычка общаться с помощью глубоких заявлений. Он целовал цыганку в шею, спускаясь по её покрытой мурашками груди, прежде чем резко укусить её под рёбрами. Он убрал руку от талии, чтобы снова закинуть её ноги себе на плечи. Монеты, украшавшие её юбки зазвенели по обе стороны от его ушей. Горячее дыхание коснулось её набухающего, измученного ядра, прежде чем она почувствовала его язык. Даня быстро нашел комок нервов в верхней части её складок и, кружа языком вокруг него, чувствовал, как руки девушки болезненно тянут за волосы. Длинные ногти царапали кожу головы, когда он начал постанывать в её мягкую кожу. Эта новая вибрация вызвала резкий крик у темноволосого ангела, лежавшего на алтаре, ноги широко раскрыты, как евангелие, которым она и являлась.  Данила погрузил указательный и средний пальцы обратно в обильно изливающееся тепло, и девушка попыталась ещё сильнее приблизить его голову к своим бёдрам. Голубые глаза уставились вверх, чтобы узреть, во что он её превратил. Волосы цвета осеннего каштана прилипли к её алым щекам, тонкие брови нахмурены, а глаза прикрыты в полном блаженстве, она сильно прикусила нижнюю губу. Кровь начала струиться, стекая по её подбородку. Её миниатюрные руки ласкали грудь, она зажала твёрдый сосок между двумя пальцами. Анна быстро отпустила левую грудь, чтобы провести пальцами по своему дрожащему телу — пальцы наткнулись на большую руку, которая надавливала на живот, пригвоздив её к алтарю. Девушка переплела их пальцы, пока священник продолжал ласки. Струна, в нижней части живота был натянута невероятно туго, пока она балансировала на грани забвения. Внезапно в её сознании архиерей Даниил оказался позади Анны — сталкивая её со скалы прямо в забытие. Она погрузилась в кипящие воды блаженства, волны удовольствия каскадом обрушились на её тело, когда она прижалась к его рту. Анна позволила своим глазам раскрыться. Расширенные зрачки нашли светящийся лунным светом взгляд. Прожорливость взгляда вызвала холодок по её позвоночнику. Эти глаза принадлежали мужчине, который в настоящее время завладел ею через волны оргазма своим языком — она ощущала себя бедным животным, на которого напал хищник, будто она истекала кровью, наблюдая последний, ликующий взгляд своего убийцы, пока добыча соскальзывала в лапы долгожданной смерти. Даня прикрыл глаза, позволяя девушке передохнуть от интенсивности его взгляда. Как только её бёдра замерли, мужчина начал прокладывать себе путь поцелуями вверх по углублению на её животе. Он переключился на её грудь, пока не достиг длинной шеи, чтобы торжествующе посмотреть на девушку сверху. Анна взглянула на него с теплотой в глазах; толи от послеоргазменной неги, толи от влечения к мужчине над ней, она ещё не определилась. Брюнетка поднесла свои нежные руки к его лицу и потянулась за нуждающимся поцелуем, задерживаясь на секунду, прежде чем скользнуть языком по его губам. Деревянный крест теперь был влажным от пота и выделений, когда прижимался к её груди, пытаясь укорениться в сердце цыганки. Анна снова обхватила дрожащими ногами мужские бедра, побуждая их прижаться к её нуждающейся сердцевине.  Нижняя часть его священных одежд была необычной — вместо полноценного церемониального одеяния на священнике была простая белая шейная накидка, черная рубашка и мантия. Вокруг его талии был завязан пояс, поддерживающий брюки и нижнюю часть парадной одежды. Белый воротник был гордо выставлен напоказ, а деревянный крест аутентично дополнял униформу. Брюнетка потянулась к центральной застежке на его поясе, ткань упала к ногам мужчины, и Анна поспешно перешла к пуговицам брюк. Его бедра нетерпеливо прижались к тонким дрожащим рукам, пока бледные пальцы быстро расстёгивали пуговицу, чтобы высвободить затвердевший член. Анна ахнула от размера, прежде чем почувствовала, как Даня схватил её за запястья и прижал к алтарю. Он наклонился над ней, как над жертвой. — Я не люблю торопиться; наш Господь и Спаситель заслуживает только самого лучшего, согласна, Аня? Он провел языком по чувствительной мочке уха, прежде чем резко укусить, вынудив женщину под ним издать восхитительный стон. Он начал облизывать и посасывать её мочку, прежде чем спуститься вниз по линии подбородка, добавляя больше фиолетовых и синих оттенков к её бледной коже. — Я-я не знаю... ах, Даня, пожалуйста… — Пожалуйста, что? Я хочу услышать, как ты умоляешь; молишь о пощаде и помиловании, — прошипел он, голос был резким, его острые зубы снова пронзили кожу её шеи. — Агх! — девушка вскрикнула от восхитительной боли, её тело извивалось перед хозяином, когда она задыхаясь, искала слова, которые могли бы передать её отчаянную потребность, пока его язык лелеял новую рану от укуса.  И, неожиданно, она залепетала. — П-простите меня, Святой отец, ибо я согрешила. Моя последняя исповедь... была д-двенадцать лет назад... —  заскулила она. — У меня много грехов... но смертельный я совершила только однажды. Данила резко вдохнул, веки сомкнулись, он ущипнул её кожу в последний раз, прежде чем спросил.  — Какое злодеяние могло совершить такое прекрасное создание, как ты? — Убийство… Архиерей был удивлен этим ответом, губы на долю секунды замерли на коже, прежде чем вздрогнуть, глядя в её затуманенные вожделением глаза.  — Я… это было много лет назад, — начала она дрожащим голосом. — Мне было десять, мы были в Лилле… должны были украшать город к предстоящему параду. Мои друзья и я были голодны, мы с нетерпением ждали того, чтобы отправиться в город… Анна попыталась ровно сесть, священник прижался к её бедрам, наклоняясь, чтобы помочь девушке выпрямиться. Она села на край алтаря, глядя вниз на свои руки, и продолжила, не обращая внимания на свой голый торс. — Друзья подстрекали меня украсть буханку хлеба у ненавистного всеми торговца на рынке. У меня почти удалось ускользнуть, но бородатый владелец лавки заметил меня... он схватил меня за руку, сбивая с ног, — брюнетка судорожно вздохнула, готовясь заговорить о том, что произошло дальше. — Тот мужик славился своими издевательствами над детьми и женщинами, он был низкого роста, тучного телосложения и с чёрной густой бородой, из-за которой его лица почти не было видно. Мы часто над ним подшучивали и на это раз он не стал терпеть… он крепко сжал мою руку и ударил по голове, но тут я заметила маленький хлебный нож на ближайшем столе… Я-я просто хотела себя защитить… я и подумать не успела… Я потеряла контроль, и в секунду у моих ног растеклась лужа липкой крови…  Её грудь начала дрожать, когда девушка пыталась сдержать пыл воспоминаний. — Ноги сами уносили меня от того места как можно дальше, пока я не услышала вдали крики прохожих и звон лат стражи, мне удалось скрыться, но я никогда этого не забуду… — Анна набралась смелости, чтобы посмотреть в глаза архиепископу, продолжая говорить. Его руки покоились на её бёдрах, вырисовывая пальцами утешительные узоры на коже. — Это было двенадцать лет назад. Это был очень плохой человек… и стоит ли мне говорить, что… — тяжелые изумрудные глаза ускользнули от его успокаивающей лазури, Анна не могла вынести этого взгляда из-за того, что собиралась сказать дальше. — Я не жалею о содеянном… И вот вам мой смертный грех, вот вам и «не убий». Анна чувствовала, как его большие горячие руки продолжают скользить вверх и вниз по её голым икрам, странное тепло и понимание присутствовало в его взгляде. — Это технически соответствует определению, да... — размышлял он, задумчиво глядя вверх, прежде чем снова взглянуть на её потерянное лицо. — Но ты защищала себя, возможно, от смерти... это может быть не... самое этичное, что может сказать архиерей... но я бы не назвал это смертным грехом, родная. Воровство и убийство это неправильно, да, но, я считаю, что голодные дети и угрожающие им торговцы тоже неправильно. Цыганка была слишком ошеломлена, чтобы говорить, Данила сжалился над её вопрошающим взглядом.  — Я, как ни странно, довольно неортодоксальный человек, несмотря на должность, — пожал он плечами, руки оставили её бедра, покрытые мурашками. Мужчина задумчиво провел пальцами по тонкой чёрной веревке деревянного креста. Девушка заскулила от потери тепла, прежде чем обхватить пальцами его поясницу, отклонившись, чтобы у него была возможность для движения. — И ты, мой ангел... не должна корить себя за этот поступок. Он снял деревянный талисман с себя и повесил его ей на шею, на лице девушки отразилось смущение. — Я отпускаю тебе твои грехи, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… — Анна обхватила руками свои тонкие плечи, обнимая драгоценный кусок дерева. — Однако… за то, что ты так соблазнительно танцевала на ступенях Нотр-Дама... и нет, не за то, что ты танцевала при мне... но танцевала на известняковых ступенях Святой земли, это нельзя игнорировать… Не тогда, когда это делается так… — он замолчал на мгновение, чтобы томно поцеловать её. Их языки переплетались, прежде чем он прикусил её нижнюю губу. Брюнетка вскрикнула от удивления и удовольствия, прежде чем он продолжил. — Так публично… милая. Глаза Анны расширились от ужаса, и она внезапно почувствовала себя трогательно уязвимой, запертой голой на святом Алтаре Нотр-Дам, перед великим архиепископом Парижа. — В качестве покаяния, проси прощения… молись своему дорогому архиепископу о милосердии и облегчении бурлящего греха, который поднимается в твоей утробе. Я хочу, чтобы ты молилась… нет… умоляла трахнуть тебя до бесчувствия, пока ты не начнешь истекать самой сутью моего существа.  Он продолжил тереться о её обнаженную сердцевину, пока Анна дрожала дрожала от его милосердия. Брюнетка вскрикнула от удовольствия и ощущения близости с её гиперчувствительным входом. Слезы потекли по её лицу от перевозбуждения, и архиерей сжалился над бедной девушкой, приспустив своих брюки ниже и прижавшись к ней своим пульсирующим органом.   Она сжала ноги вокруг его бедер, умоляя войти и растянуть её до упора. Хотела, чтобы её стенки напряглись и заныли, принимая его большой член. Анна действительно не была похожа на большинство женщин, одним из фактов было то, что в двадцать два года к ней не прикасался ни один мужчина… таким образом.  — Будь нежен... Святой отец, — прошипела она, снова приближая губы к его губам, как кислородную маску к развратному рту.  — Хоть я и грешница , — она подчеркнула эти слова, понизив голос. — Я всё ещё девственна... Она увидела, как глаза архиерея расширились. Она издала короткий смешок, откинувшись назад, резко выгнув спину над алтарём.  — Но больше всего на свете… мой дорогой архиерей… я хочу, чтобы твой член был внутри меня, я хочу чувствовать, как ты пульсируешь во мне, когда мы вместе достигнем эйфории… я хочу, чтобы ты… наполнил мое тело, — её рука провела по красивой талии, прежде чем пройтись по другим частям тела. Её упругая грудь и живот были выставлены напоказ, когда она извивалась для него. — Я умоляю тебя, Святой отец… молю, чтобы ты нашел свой рай внутри меня. Я никогда в жизни не хотела кого-то больше, чем сейчас… недостижимого святого человека прямо передо мной. В её последних словах была доля иронии. — Мы не можем быть вместе... — продолжала она, на мгновение прервав зрительный контакт, прежде чем снова решительно посмотреть на мужчину. — Тебе не суждено стать моим мужем, мне не суждено быть матерью твоих детей... Господи, тебе ведь даже не положено иметь детей, не так ли?  Она хмыкнула, прежде чем продолжить. — Но я могу прожить жизнь на полную катушку и увидеть, как мы оба достигнем вершины удовольствия. Это меньшее, что я могу сделать... и ещё, — озорная улыбка мелькнула на её губах, когда Анна отчаянно прижалась к мужчине бёдрами. — Я прошу... умоляю, погаси жжение в моей утробе... Я хочу быть наполненной тобой...  Данила испустил хриплый стон, пристально глядя на девушку и пробормотал ей в губы. — О... Аня, — он жадно поцеловал её, нырнув языком во влажный рот, прежде чем отстраниться, крепко держа её, когда, с намеком на веселье, пробормотал следующие слова. — Пути Господни неисповедимы. Священник приблизил к ней свои бёдра; невозможно узкие стенки замедлили его движение, но он продолжал её растягивать. Брюнетка застонала от боли, взмокший лоб прижался к его груди, наблюдая, как он входит в неё. Слишком большой... он был слишком большим. Пальцы — это одно... но большой, толстый член ощущается совсем по другому. Анна попыталась расслабить ноги, грудь и живот; любые мышцы в теле, которые позволили бы её девственнову входу принять его, не причинив сильных телесных повреждений. Она молилась, чтобы её предыдущий оргазм увлажнил её матку и достаточно расслабил, чтобы принять его всего. Архиерей продолжал приближаться к шейке её матки в заботливом темпе. Девушка хотела, чтобы её тело приняло его целиком, так что, она и не собиралась противиться.  Анна продолжала тяжело дышать, её живот раздувался от ощущения наполненности, прежде чем она почувствовала резкую боль внизу. Она заскулила, и Даня попытался отвлечь её от боли, успокаивая своими губами. Он целовал её, как любовник целовал бы свою возлюбленную; медленные движения языка подпитывали огонь, который бушевал между ними. Мужчина почувствовал, как кровь начала сочиться из её входа и стекать по их телам — алые капли, находили свой путь на святом полированном золоте. Он прижимал её к груди так близко, сдерживая боль своим языком. В конце концов Данила почувствовал, как остальная часть её тела встретилась с ним, и его член теперь полностью проникал в ангельскую брюнетку. Девушка разорвала поцелуй, чтобы посмотреть вокруг — эти статуи всегда наблюдали за ними? Ходили слухи, что в глазах Нотр-Дама нет ни единого слепого пятна. Неважно, если они собирались грешить в доме Божьем, стоит делать это стояще. Брюнетка наблюдала, как Даня отстранился, чтобы окинуть взглядом открывшееся перед ним зрелище. Он посмотрел вниз, его член полностью находился внутри девушки, она выгибала спину, глядя на него с абсолютным желанием и потребностью. Она провела одной рукой по груди, другой по своему животу, умоляя его хнычущим тоном.  — П-пожалуйста... пожалуйста… трахни меня до бесчувствия, Даня. Он резко отвел бёдра назад, прежде чем вонзиться в брюнетку. Анна сильнее выгнула спину, член ещё глубже погрузился в мягкую плоть, когда она неосознанно заставила свои бедра опуститься на него. Она закричала от восхитительной боли, когда он начал врезаться в неё, оставляя синяки на коже. Неразборчивые бормотания начали вырываться изо рта цыганки. Она плакала, умоляла, кричала и стонала. Её хрупкое тело не могло вместить всех эмоций, которыми наполнял её внутренности протоиерей. Его рот снова встретился с её податливыми губами, зубы стиснулись в нужде, когда он вошел в неё с силой. Брюнетка подняла руки, чтобы обвить широкие мужские плечи, когда случайно задела святой грааль на алтаре. Демоническая идея овладела протоиереем, когда он усмехнулся во грехе. Анна почувствовала, как на его губах появилась улыбка, когда он отстранил своё лицо, сосредоточившись на чём-то другом. — И что же, мой дорогой архиерей… —  фыркнула девушка, её грудь поднималась и опускалась, когда тяжелое дыхание покидало её тело. — Что может быть важнее этого? Данила затаил дыхание, Анна не заметила, что он опустил руку.  — Святой… — начала девушка, жалоба рождалась на её губах, пока он не прижал к ней указательный палец. Её девственная кровь окрасила не только их двоих, но и Святой Алтарь. Он держал в руке Святой Грааль причастия. — Я благословляю тебя как дар, которым ты и являешься… — Анна моргнула, широко раскрыв глаза. Она не могла поверить. Незамужняя цыганка, занимающаяся сексом на алтаре Нотр-Дама. Черт, в этом заявлении было как минимум два греха… Его член пульсировал в её теле, Анна издала стон облегчения, спина невольно выгнулась ещё сильнее. Она откинула голову назад, голосовые связки и вены напряглись на тонкой шее, когда она взглянула на стену позади них. Там было полно маленьких чайных свечей. Каждая из них устойчиво горела в прохладном воздухе собора, который их окружал. Мысли Анны вернулись к её телу, когда произошло немыслимое. Этот мужчина, святой человек, архиерей собора Нотр-Дам, выливал вино из Святой Чаши на её обнаженный торс. Она почувствовала, как сочная виноградная жидкость брызнула ей на грудь, покрывая деревянный крест, стекая струйками по животу. Она почувствовала, как липкая субстанция стекала по её соскам, невероятно чувствительным и болезненным после укусов архиерея. Брюнетка высоко выгнула спину на алтаре, её голая шея и торс были полностью выставлены напоказ. Она уставилась на свечи позади; даже перевёрнутый, вид был прекрасен. Святая жидкость пролилась на упругие груди и напряженные соски, мурашки появились снова, когда алые реки потекли по её туловищу. Вид был опьяняющим; бледная снежная кожа, каштановые волосы, слипшиеся от пота. Чувственная, девственная, цыганка, лежала полностью обнаженная на алтаре Нотр-Дама.  Кровь Христа полилась по её обнаженной груди, благословляя кожу и смывая все грехи. Даня снова резко вошёл в брюнетку под ним, задавая грубый, ровный темп. Он нагнулся и начал слизывать вино с её тела.  Его мантия, её одежда, весь алтарь... всё было окрашено страстью и похотью. Даня, наклонился к её груди и провел языком по каждому доступному сантиметру бледной кожи, темп в её тугом жаре увеличивался. Большая левая рука потянулась к её лебединой шее, слегка придушивая и притягивая к себе взгляд. Протоиерей Даниил и цыганка Анна едва знали друг друга. Плотский, животный, биологический голод овладел ими обоими —  взгляд тяжелел от похоти, желания и потребности. Их губы снова слились воедино, адский огонь полыхал внутри, обжигающее желание горело на святом алтаре Нотр-Дама. Их страсть и полное проявление потребности заставили бы покраснеть даже грех похоти. Брюнетка начала ощущать знакомое давление, сжимающее низ живота. Она чувствовала, как бёдра напряглись, шейка матки будто полностью разрушена, а её внутренности травмированы на всю оставшуюся жизнь.  Но... для Дани это всё это казалось таким правильным, он бы не выдержал возражений. Поэтому она расслабилась, приняла его целиком и позволила управлять своим телом. Красивая брюнетка была почти на пределе.  — П-пожалуйста... умоляю, т-ты мне нужен... ради Бога, не останавливайся. — Было бы настоящим грехом сейчас остановиться…  —  запинался Даня, сам балансируя на грани горячего блаженства. Анна издала гортанный стон, когда почувствовала, как тугой клубок развязался внутри неё, покалывающее и онемевшее удовольствие пронеслось по её чреву, пока стенки влагалища трепетали вокруг её любовника. Затруднённое дыхание продолжало покидать её грудь, пока Даня продолжал вторгаться в неё, двигая её бёдрами сквозь оргазм. Приятное ощущение заставило священника излиться в неё через несколько мгновений; он вжался в девушку как можно сильнее. Хотел оставить свой отпечаток до конца жизни. Девушка была зажата между архиепископом и алтарем. Она чувствовала приближение оргазма, как прерывистое дыхание вибрирует через его грудь в её собственную. Низ живота был полон его теплом.  Даня был полностью истощён. Он позволил своему телу обосноваться на брюнетке под ним, прежде чем отстраниться, чтобы посмотреть на неё сверху вниз. Ей было не намного лучше, грудь быстро поднималась и опускалась, пока она продолжала спускаться с небесной высоты.  Как кто-то мог думать об этой женщине как о смертной грешнице или ведьме? Это было выше его понимания. Если кто-то в этом случае и заслуживал быть отправленным в ад, так это архиерей, проводивший воскресную мессу. Он обхватил её лицо одной рукой, провёл большим пальцем по щеке, когда она повернулась, чтобы поцеловать его ладонь. Анна приподнялась, чтобы сесть, обнажённая, покрытая различными жидкостями, святыми и нечестивыми. Крест между её грудей потемнел, вино просочилось внутрь и благословило дерево на микроскопическом уровне.  Она дотронулась до ладони на своём лице, Данила медленно приблизил свой лоб к её лбу и с любовью вдохнул сладкий запах. Его ангел распахнул глаза, глядя на него, прежде чем открыть рот. — Что теперь будет… — гулкий шёпот разнесся по церкви, стены будто завибрировали. Зелёные глаза Анны расширились от полного абсолютного страха.  Её взгляд метнулся обратно к Дане, умоляя его о руководстве и ответах. Первосвященник быстро застегнул брюки и заправил рубашку, прежде чем завязать пояс. Он скинул с себя чёрную мантию и сунул её в руки брюнетки. Им обоим было очевидно, что у неё нет времени снова надевать корсет и юбки. — Ты можешь попросить укрытия у церкви... —  он поцеловал её в спутанные волосы. Даня почувствовал, как она соскользнула с алтаря, приземлившись ногами на пол, прежде чем накинула на себя его мантию. — Но стража и совет судей становятся всё более и более безжалостными. Их уважение к церкви полностью выброшено в окно.  И словно подтверждая его слова, в церкви раздался громовой удар, и Даня увидел, как тяжелые дубовые двери начали сотрясаться от давления с другой стороны. Из горла Анны вырвался испуганный вскрик, она схватила архиерея за руку, пытаясь увлечь его за собой.  — Ты нужен мне… Даня… — Я — признанный архиерей собора Нотр-Дам, родная, я не могу просто так взять и уйти… — Я не смогу без тебя… Ты можешь быть признанным архиереем, но не веди себя так, будто это влияет на твои моральные принципы. Ты только что выебал меня до полусмерти на алтаре собора. Даня тяжело выдохнул, потерпев поражение, глядя на золотую крышку алтаря, залитую кровью и вином. — Беги со мной… — снова услышал он мольбы брюнетки, на этот раз она взяла обе его руки и терпеливо посмотрела на него, — ты здесь несчастен… — заявила она, проведя рукой по его волосам и щеке, прежде чем заключила. — Я простая женщина, но я могу обещать тебе больше, чем всё это, — она указала на святые стены собора Нотр-Дам. — Пожалуйста, не бросай меня. Пойдём со мной, Данечка. Оставь церковь позади и найди утешение в жизни за её пределами... я не хочу, чтобы тебя преследовали по подозрению в измене... Ну, измена была довольно веской причиной бежать из страны. Он посмотрел на молодую брюнетку, держащую его за руку — она была покрыта следами его укусов и засосами. Её грудь и верхняя часть туловища были окрашены в светло-фиолетовый цвет от крови Христа, которую он пролил на неё. Деревянный крест покоился прямо над её пупком, веревка скрылась за её чувственными холмиками. У входа в собор раздался громкий треск, и Даня мог поклясться, что видел языки бушующего снаружи собора огня. Сейчас или никогда. Он повернулся к встревоженной девушке, сбрасывая с себя епитрахиль и с легкостью срывая с шеи белый воротник. — Никогда бы не подумал, что встречу женщину, которая убедит меня оставить всю свою жизнь ради неё... — он замолчал на мгновение. — ...Пока я являюсь архиепископом этого собора, я ни в коем случае не святой. Слова смутили её, но Анна понимала, что нет времени обдумывать их истинный смысл в данный момент.  — Нам нужно выбираться отсюда, — умоляла она, снова подтягивая его за руку. Данила вздохнул, у них двоих не было особого выбора. — Я знаю запасной выход, он ведет вниз, к катакомбам. Мы можем сбежать к окраине города через тоннели... — двинулся он, взяв на себя инициативу, пока цыганка спотыкалась позади. Деревянные двери трещали, когда таран прорывался сквозь тяжелый дуб Нотр-Дама. Стражники проникли через высокую арку и обнаружили пустой собор. Издалека алтарь выглядел потревоенным. Мужчины в броне и понятия не имели, что только происходило на нём. Пара в это время уже скрылась в тени, убегая по коридорам, через различные проходы навстречу бушующей неизвестности.

***

             Очередная ночь сверкает яркими грозами, холодный дождь непрестанно льёт на мощёные дороги Петербурга. На улице прохладно, дождливо, сыро и просто отвратительно. Культурная столица находится во власти унылых, леденящих сумерек. Данила резко раскрывает глаза, возвращаясь в занавешенную шторами темноту своей спальни. Он нервно усаживается в мятой постели, дотрагиваясь до своей руки, его дыхание прерывисто, а волосы на лбу взмокли от пота. Он почти задыхается от ощущения полного одиночества. Осознавая произошедшее, Данила снова падает на подушку, за этим глухим звуком следует разрушение всей сонной неги вокруг.  Сон, это был всего лишь сон. Но как сон может быть настолько правдоподобным? То, как ощущалась её кожа, мягкость тела, он мог отчётливо слышать звенящий голос — но это только сон и не иначе. Идиот! Больная фантазия! Не надо было пить перед сном смотреть тот фильм. Да, это определённо алкоголь, на трезвую голову ему бы никогда в жизни не приснилось подобное, тем более с ней… Енина и он — невозможно. Но почему так погано на душе? О чём он вообще думает, нужно просто забыть этот дурацкий сон и всё! Даня сильно зажмурил веки и сразу же их расслабил, потирая виски. Одеяло кажется таким тяжелым и душным, он сбрасывает его вниз, вытягивая ноги. Неожиданный дискомфорт в паховой области тут же даёт о себе знать. — Пиздец… — ему не часто снятся эротические сны, но всякий раз, когда это случается, истомное ощущение оргазма исчезает слишком быстро, как растворяющийся сон, но сейчас всё по другому. — Почему именно она? Хриплый голос растворяется в пустой комнате. Как ему вообще могло присниться подобное. Каким же жалким он сейчас себя чувствует, стыдится собственной фантазии и мыслей, будто кто-то ещё мог видеть этот сон, кроме него самого и пристыдить его за это, как школьника.  А ведь правда, кто вообще может узнать, что ему снилось, сам Даня точно об этом никогда никому не расскажет.   Густо краснея, он попытался вернуться к тем чувствам, что испытал находясь рядом с кудрявой брюнеткой. Не веря самому себе, попытался вернуться к ней, редактируя быстро исчезающие воспоминания; как её икры обрамляли его голову, пока язык ласкал податливое тело.  Кашин прикрывает глаза, он снова хочет услышать, как девушка говорит не очередную псевдо интеллектуальную чепуху, нервируя тем самым, а определённые фразы из его грязной фантазии. На секунду в голове всплывает сладкий голос: «ты нужен мне… я не смогу без тебя»…  Как же ему не хватает подобного тепла от человека, который будет его любить. Находиться одному в большой холодной постели, временами, просто неописуемое мучение. Даня, всё ещё находясь в сонной полудрёме, заигрывает с границей между мыслями, которые он может контролировать, и образами, которые контролировать уже не в силах, и когда силуэт роковой брюнетки всплывает ярче, появляется во сне, он может поклясться, что слышит её голос: «пожалуйста, не бросай меня».  Губы непроизвольно растягиваются в улыбке, дыхание учащается, удары собственного сердца становятся всё громче и громче. Сон быстро выпускает его из своих объятий.  Даня полностью просыпается, тяжело вздыхая, словно сдаваясь собственным мыслям. На телефоне — четыре утра, сегодня он точно больше не уснёт, а может и в ближайшие несколько дней. Пробубнив себе под нос «это полный пиздец», Кашин, медленно шатаясь направляется к балкону, закуривая смоляную сигарету, делая вид, что не будет весь день думать об одном человеке.