карточный дом

Мадрид встретил пронизывающим ветром и проливным дождем. Хваленое испанское солнце, будто почуяв неладное, спряталось за темными тучами, и город, продолжая шуметь толпами туристов под аккомпанемент дорожного трафика, был погружен во мрак. Будто Москва со своим влажным асфальтом и серыми облаками тянулась за ними, оседлав хвост самолета, не желая оставаться позади. Мы притащили вам московскую погоду, возрадуйтесь! Безрадостно усмехаясь своей мысли, Антон захватил свой чемодан с ленты и вышел на улицу вслед за Арсением, поглубже зарывшись в капюшон толстовки, попутно набирая номер университетского друга. Тот оказался совершенно не дотошным, и не стал интересоваться причиной столь внезапного визита старого приятеля. Пообещал лишь, что квартирка на окраине города будет готова к их приезду через несколько дней, и пожелал легкой дороги до Аликанте, мол, сезон туристов, пробки сумасшедшие и все такое прочее. Поймав такси до отеля, который, как выяснилось, был совсем недалеко от аэропорта, Антон отписался Кате о том, что они долетели и с ними все в порядке, и откинулся на сидении, наблюдая, как косые струи дождя врезаются в стекло автомобиля. Вздрогнул, когда почувствовал холодные пальцы на колене, и перехватил руку Арса своей. Оба молчали. Дорога изрядно выматывала, а отсутствие сна последние сутки отзывалась ноющей болью в висках и заторможенности. Антон пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя «хорошо». Не истерически-радостно, не тревожно, не паршиво и не измученно, а просто нормально. Наверное, чуть больше месяца назад в туре. Когда софиты сцены, а не мигалки скорой, целовали лицо синими огнями, когда нервное возбуждение было вызвано спонтанными идеями во время представления, а не телефонными звонками полиции. Нужно было уехать сразу после нападения в ДК. Нужно было сразу валить подальше. Да кто ж знал… Он и сейчас не до конца был уверен, что поступил правильно. Но осек себя, понимая вдруг, что «правильно» здесь больше не применимо. Либо так, либо под страхом смерти дрожать по ночам, и пусть бы только за себя, это полбеды, но за двоих – вдвойне страшнее. Пальцы переплетались, сжимая крепче чужую ладонь, успокаивая, мы сделали это, мы вырвались, ты теперь в безопасности, и я здесь, и всегда буду. Ты главное руку мою не отпускай, и пусть хоть мир вокруг рухнет под напором этого чертового ливня, мы утонем вместе, и нас найдут в обнимку погребенными в развалинах мира, в котором не нашлось места двоим. Номер отеля оказался вполне приличным за ту смешную цену, что запросили на сайте при бронировании. Бросив рюкзак с чемоданом у входа, Антон прошел к мини-бару у телевизора и разлил два стакана виски, радуясь предусмотрительности европейского сервиса. Арс же, стянув кроссовки и вымокшую под дождем водолазку, повалился спиной на огромную кровать с победным возгласом. – Добро пожаловать в Испанию, mi precioso amor! – Пропел он, перенимая один стакан у Шаста, приподнимаясь с кровати. Сделав глоток, зажмурился от приятной горечи в горле, и обеспокоенно спросил: – Ты сильно вымотался? Так и не поспал в самолете. – В могиле высплюсь, – черно отшучивается Антон, салютуя стаканом в ответ. От усталости ноги держали плохо, а в голове шумел тревожный рой. – Тебе, кстати, Серега не писал ничего? – Да вроде нет, – проверив телефон для порядочности, Арсений пожал плечами. – Может, связи нет? – Он обещал позвонить, когда выяснит хоть что-то, – покачал головой Антон, нервозно прохаживаясь по номеру и отправляя очередное «где ты» Матвиенко. – Вдруг что-то случилось, Арс? Он с ночи на связь не выходит. – Да все с ним в порядке, я уверен. Может, до сих пор со своим другом разбираются в чем-то. Прекрати паниковать без повода, и так нервы ни к черту, – он отставил стакан на прикроватную тумбочку и потянул руку к Шасту, прося подойти. – Надеюсь, что так, – Антон закусил губу, продолжая нарезать круги по номеру. – Надеюсь, с ним ничего не случится. Не должно ведь. Прочитай, блять, сообщения уже, бога ради, – откинув телефон на стол, Шаст с силой потирает лицо ладонью до горячего жжения на коже. Арсений, не дождавшись того, что Антон подойдет к нему, поднялся с кровати и встал к нему вплотную, заглядывая в глаза, ставя бездумные метания по комнате на паузу. Мягко опустил руки тому на плечи, оглаживая, забираясь пальцами под ворот футболки. – Успокойся, я прошу тебя, – почти шепотом, заглядывая в глаза. – Ты своими метаниями ни себе, ни ему не поможешь, Антон. Тебе нужно расслабиться. – Да как тут расслабишься, – нервно сглотнул Шаст, блуждая взглядом по губам и ключицам Арса. – Мы здесь, мы в безопасности, это самое главное, – нежный поцелуй оставляет горячий след на скуле. – Тебе больше ничего не угрожает, – пальцы мягко касаются груди, забравшись под футболку. – А я – здесь, рядом, и всегда буду, – снова поцелуй, теперь уже в самый уголок губ. Загипнотизированный, Антон лишь кивает в ответ, не в силах протестовать, пошевелиться даже. Силой вытаскивает себя из омута переживаний и добровольно бросается в новый, другой, где только двое, где кожа к коже, и совершенно не о чем волноваться. Арс в это время уже на коленях, ладонями оглаживает бедра, цепкими пальцами ловко расстегивает пряжку ремня и ширинку, стягивает джинсы вниз. Оглаживает член, чувствует сквозь ткань белья, как тот отвечает на прикосновения, сжимает чуть крепче. Антон шумно выдыхает, прикрывая глаза. Запускает руку в черные волосы на голове Арса, чувствует, как начинает приятно тянуть внизу живота. Антон пропадает. Сдается окончательно, сбрасывая ставшие такими неважными оковы беспокойства. Он замечает, что не оглядывается. Не старается больше сдержать громкого выдоха-стона, когда Арс берет особенно глубоко. Зарывшись рукой в волосы на чужом затылке, мягко давит в такт движениям, запрокинув голову, совершенно отключившись. Мысли его были далеко. Всполохами сознания куда-то в пропасть, где находится простое озарение – все позади, и нечего больше бояться, и не нужно проверять, не смотрит ли кто, и человек, который ради него готов отдать жизнь, рядом, невозможно близко, и никогда не уйдет. И на краткое мгновение сердце сжимается в истошном крике – я счастливо, я никогда раньше не было так счастливо! И как у Рождественского – воздуха, самую малость бы! Заполненный эйфорией, Антон окончательно растворяется в этом моменте, крепко зажмурив глаза, чувствуя каждым сантиметром кожи, что он снова жив. Снова дышит полной грудью, чувствует, радуется, находя покой и исчезая в этой бесконечной нежности и свободе. Чувствуя, что долго не продержится, хочет просить Арса остановиться, но видит, как тот смотрит ему прямо в глаза снизу вверх своими синими омутами, совершенно бессовестно заглатывая по самое основание, и не может прервать этой пытки. С громким выдохом кончает, и валится на кровать позади себя, наблюдая слегка кружащийся потолок. Выбравшись из отеля спустя двое суток, они арендуют машину и направляются в Аликанте, прихватив с собой лишь пару бутылок воды и шоколадки с ресепшна. За эти пару дней погода сжалилась и прикрутила кран с дождем, оставив на небе лишь пару сероватых тряпок, которые быстро улетали подальше от слепящего солнца, умытого ливнями. Несмотря на бессмысленно ранний подъем сна у Антона ни в одном глазу, и он предлагает повести, пока Арсений доспит на заднем сидении, устроившись головой на дорожной сумке, подогнув под себя неудобно ноги, легко улыбаясь во сне. Антон бросает на него взгляд в зеркало заднего вида, отвлекаясь от трассы, и медленно, но верно пожирает себя изнутри. Как только доберемся до дома и устроимся, найду себе хорошего психотерапевта. Желательно, русскоговорящего. Антону было тревожно. Мысль о том, что они выбрались, принесла успокоение лишь ненадолго, и спустя сутки после прилета навязчивые тараканы затопали по подсознанию с новыми силами. Прошлой же ночью глаз ему сомкнуть вовсе не удалось. Навязчивое ощущение неправильности царапало и скребло, казалось, будто смотришь фильм, где все локации выстроены из дешевого картона и подкрашенного пенопласта. Подует ветер — и идиллия рухнет карточным домиком, разносясь обрывками по заброшенному пустырю, цепляясь за голые ветки фактов, пачкаясь дорожной пылью. Единственным желанием было зажмурить глаза посильнее, выдавив из себя последние капли сомнений вместе с паранойей, и вздохнуть наконец полной грудью, ни разу больше не оглянувшись на прошлое, что тенью следовало по пятам. Но с каждой попыткой воздух лишь застревал в легких, и нехватка кислорода приносила нестерпимую горечь. Антон снова бросает взгляд на задние сидения, где Арс спал, заткнув уши наушниками, из которых слышалось что-то совершенно умиротворяющее. Синяки под глазами почти полностью ушли, и Попов выглядел гораздо лучше, чем неделю назад, почти беззаботно с легкой улыбкой на губах. И глядя на его лицо через зеркало Шасту на мгновение становится легче. Я должен взять себя в руки. Хотя бы ради него. Шоссе между городами было довольно пустым, лишь пара грузовых фур тащились изредка навстречу, и Антон почти расслабился, радуясь правостороннему движению, ибо не пришлось перестраиваться на новый лад. Звонок телефона заставил его вздрогнуть, как от выстрела. А имя, которое высветилось на экране, резануло сердце. Накатившая волна паники сковала мышцы, и Антону пришлось делать над собой усилие, чтобы ответить на вызов. — Что с ним? — Шастун опускает все приветствия, ибо не смеет даже надеяться на хорошее начало разговора. — Привет, Антош, — голос Кати звучит взволнованно, и сердце пропускает очередной удар. Главное — дышать, медленно и глубоко. Вдох Выход Вдох — Дима очнулся, Антош, — слышит Шаст и, забыв, что он вообще-то за рулем, с силой зажмуривает глаза. Выдох — Он пришел в себя пару часов назад, я не хотела писать, решила позвонить сразу, — речь Позовой сбивчива. Слышно, как она выходит в коридор и прикрывает за собой дверь палаты. — Пересадка прошла хорошо, он еще отходит от наркоза. — Хорошо, это хорошо, — выдыхает Антон в трубку, тихо, стараясь не разбудить Арса, что вряд ли было возможно — тот дрых в наушниках без задних ног. — Кать, все худшее позади. Я так рад, что все обошлось, у меня камень с плеч, ты не представляешь. Ты сама как? — Я в порядке, — после паузы отвечает Катя. Голос ее начинает дрожать, а вместе с ним — дрожат пальцы Шаста. — Это еще не все. Сережа тоже здесь. — Ну, хвала богам! — Шаст шумно выдыхает, радостно хлопая рукой по рулю. — Я до него дозвониться третьи сутки не могу, я уже думал… — Он не навещает, Антош, он в соседней палате. Вдох — Его привезли под утро на скорой. Вдох — Черепно-мозговая, множественные переломы, он на аппарате искусственного дыхания. Вдох — Бригада скорой нашла его машину в кювете сегодня утром. Вдох. *** Выяснение подробностей происшествия по телефону Антон решил оставить до лучших времен. Навряд ли Катя сама знает, что именно случилось и как. Внутри закипала злость, и трубка была брошена на переднее пассажирское. Голова была затуманена, и в какой-то момент Антон понял, что не способен вести машину — его самого вело, как от бутылки крепкого, во рту — привкус металла от прикушенной губы, а руки влажные до того, что соскальзывают с руля. Он сворачивает к первой на пути заправке и выходит из машины, громко захлопнув дверь. Он не хотел думать. Он изо всех сил пытался не думать. Не мог позволить себе хотя бы на долю секунды поверить в происходящее, а поверив, сделать выводы. Логика и здравомыслие из верных спутников стали мгновенно злейшими врагами. Не бывает так в жизни, это все надуманный параноидальный бред, - кричал мозг, пока сердце выло от неимоверной тоски. Выло и стенало, царапая легкие, ревело, заливая кровью последние надежды на светлое, далекое, радостное и нелепое нечто. Воздушный замок мечты, так аккуратно и тщательно выстраиваемый на плодородной почве иллюзий, стремительно выплывал на него из густого тумана. Кирпичик за кирпичиком он показывал свои грани, прорисовывал детали, и с каждой новой секундой становилось все яснее: там, где раньше виделся нерушимый гранит, были теперь лишь бумажные картинки, которые ходили ходуном от встречи с мимолетным ветром. Казавшейся надежной и прочной опора – вера в возможность избежать всех бед и страданий и просто испариться без следа, плыла на глазах, становясь нелепым миражом. Идея, поселившаяся однажды в сердце юркой змейкой, оплетала теперь своими ядовитыми нитями каждую артерию, заставляя кровь стынуть от страха. И от этого хотелось вопить и бить кулаками от бессилия, от осознания собственной слепоты и беспомощности. Карточный домик счастливого и светлого будущего рассыпался на глазах, поднятый в воздух криком, который так и застрял в легких. «Ты сбежал, как несчастный трус, расхлебывай теперь плоды своей слабости!» — гнусавил внутренний голос, вкручиваясь в желудок острым винтом, окончательно сбивая с ног. — Остановка на перекур? — Арсений проснулся от хлопка дверью и уже нагонял Шаста у самого входа. — Ты чего? Все в порядке? — Сон исчезает из его взгляда мгновенно, когда он видит лицо Антона, перекошенное паникой. — Я… Проветриться надо. Ноги затекли, — невпопад отвечает Антон, трясущимися руками поджигая сигарету из мятой пачки. Главное — не думать. Ни о чем не думать. Перекричать свои же мысли, переорать этот мерзкий голос, в слова которого ни за что не хотелось верить. Он затянулся, наполняя легкие густым дымом. Не позволить мысли укорениться в сознании. Так не бывает. Не должно быть. Он слышит краем уха обеспокоенный лепет Арса, почти не чувствует мягкого касания к предплечью. Прикусывает язык до крови, запрещая себе говорить. Не замечает, как его начинает колотить. Пожилая пара, выходящая с заправки, бросает беспокойные взгляды в их сторону, замедляя шаг, но Арсений машет им рукой, мол, все в порядке. Он крепче цепляет Антона за плечи, прижимает к себе, запускает пальцы в кудри, шепчет что-то тихое, что-то про панические атаки, про то, что сейчас принесет воды, про то, что до Аликанте поведет сам. Антон замечает, как впивается себе в ладони ногтями. С усилием растянув губы в жалкое подобие улыбки, он отвечает Попову кивком и, сделав еще одну затяжку, идёт обратно к машине. Оставшиеся два часа дороги проходят как в тумане. Время тянется мучительно, и каждая секунда бьет по мозгам обратным отсчетом. До чего только? Он почти не слышит Арса, который болтает без умолку, стараясь отвлечь Антона, разговорить его тоже. Он лишь смотрит на лобовое стекло, не замечая дороги, методично перебирает кольца, прокручивает каждое по три раза — указательный, средний, мизинец, затем на левой на большом, среднем, безымянном, и снова, и снова… В какой-то момент приходит осознание, что внутренняя сторона щеки обильно кровоточит, заполняя рот противным металлическим привкусом. На вопросы взволнованного Арса, которого игнорировать уже становится неприлично, отвечает кратко, голова разболелась, накрыла тревога, это пройдёт, ты не переживай, скоро все это пройдёт. *** Квартира оказалось вполне себе жилой и обставленной, но не захламленной, чего опасался поначалу Антон. Поначалу — потому что единственное, о чем он думал последние пару суток, никак не касалось ни наличия бытовых приборов на новой кухне, ни количества комнат, ни отопления полов. Он лишь мечтал о возможности поскорее ускользнуть от ночного кошмара и засыпать по ночам, не боясь быть разбуженным очередным звонком скорой или полиции. Однако даже этот призрак надежды испарился после слов Позовой, и теперь Антон ни о чем не мечтал. Пребывая в абсолютном оцепенении, он кое-как помог Арсению занести весь их скудный багаж в гостиную. Попов к тому моменту отчаялся разговорить его, и лишь с грустью наблюдал за его механическими движениями. «Отчего же ты так несчастен, любовь моя? Как мне снова заставить тебя улыбаться? О чем ты мне не говоришь? Я все сделаю ради твоего счастья, ты же знаешь это. Я на что угодно могу пойти, только бы ты посмотрел на меня снова живыми глазами!» — Арс не хотел подливать масла в огонь и лишь надеялся, что вслух ничего из этого говорить не придется, что Антон и так это знает. Конечно же, он знает. — Я быстро в душ, и потом сбегаю в ближайший магазин за продуктами, — Арс уже стянул с себя свитер и футболку и продолжал говорить вполголоса, доставая из своей сумки полотенце и гель для душа. — Хотя, ты наверняка голодный, давай тогда в какой-нибудь ресторанчик забежим поблизости? Пока дождь не полил, а то вон тучи какие. А к ужину придумаем что-нибудь, — он уже направился в сторону ванной. — Ты же не против такого плана? Вещи можно и потом разобрать, я лично вообще хотел… — Арс. Попов замолкает, повернувшись на Антона, который подал голос в первые за последние пару часов. Тот поднялся с дивана, перестав сверлить взглядом одну точку на бледной стене, в два шага оказался рядом. — Арс, — повторил он, нервно сглотнув, поднимая взгляд на синие глаза напротив, полные беспокойства и надежды, такие знакомые, такие глубокие и порой пугающие, а порой смешливые и совершенно невозможные синие глаза. — Я люблю тебя. Тихим уверенным шепотом, да, с легкой дрожью в пальцах, которые уже касались чужой ладони, но с необъяснимой упрямой надеждой на что-то призрачное, что пытался отыскать в этих синих омутах. Вглядывался в самую глубину, в бездонные зрачки, словно ждал чего-то. — И я люблю тебя. Больше жизни, Антон, — с облегченной улыбкой отвечает Арс, притягивая его к себе, впиваясь в губы на пару мгновений горячим поцелуем. — Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Ну, разве что минут на двадцать, пока в душе буду, — добавляет он с мягкой улыбкой, и вокруг голубых глаз на мгновение появляются лучики-морщинки. Антон лишь кивает на это, смотрит, как Попов скрывается за дверью ванной. Слышит, как щелкает замок изнутри. Как падает на пол одежда. Как металлический кран издает легкий скрип, и поток воды бьется о пол душевой кабины. Спорит со своим внутренним голосом яростно и пылко, но всего мгновение. И сдается ему. И в ту же секунду срывается с места, быстрыми тихими шагами устремившись к обеденному столу. Мысль еще только формировалась в голове, а руки уже сами расстегивали карман чужой сумки. Пароль, нагло подсмотренный на очередных совместных посиделках в отеле, подошел, и Антон несколько секунд просто смотрел на главный экран невидящим взглядом. На обоях стояло их общее фото: кажется, закулисье одного из съемочных павильонов пару лет назад. Антон смотрел с фотографии веселыми глазами, запрятанными в тени длинных кудрей, а Арс улыбался и не смотрел в камеру – он смотрел на него. Помедлив еще мгновение, почти окончательно возненавидев себя за подобное, Антон открыл мессенджер. Последним непрочитанным сообщением висел диалог с Антоном Захарьиным. Глаза пробегают по строчкам снова и снова. Зрачки сужаются, пульс за секунды разгоняется до сотни, и возвращается тремор в пальцах. Сердце проваливается в глухую пропасть, и Антон, нервно вздохнув, снова и снова перечитывает сообщение, отказываясь верить своим глазам. Антон Захарьин (8:46): «Я так и подумал, что услуги «хирурга» тебе больше не пригодятся, ха-ха! А все-таки прости, что так неаккуратно вышло, я за правдоподобностью гнался. В любом случае, если что, ты знаешь, где меня найти. Антоше привет! Разумеется, анонимный.» Антон садится обратно на диван и открывает диалог, влажными пальцами отматывая назад переписку под шум воды, доносившийся из ванной. *** – Да, иди, я только Алене отпишусь, что мы завтра возвращаемся. Я догоню. Арсений проследил взглядом, как Шастун выходит за дверь, и быстро отправил сообщение с единственным словом: «Сейчас». Постояв в гримерке пару минут, он захватил свою сумку и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Убедившись, что в коридоре нет посторонних или фанатов, он прошел к лестницам и почти наощупь спустился на пару пролетов. Обернувшись на звук шагов, выдохнул облегченно, увидев в проеме знакомую фигуру. – Только не слишком глубоко, чтобы меня хоть залатать успели, – с грустной усмешкой просит Арс, передавая в руки мужчины конверт с деньгами. – Все будет в лучшем виде, Арсюх, не трясись, – Захарьин успокаивающе хлопает того по плечу, пряча конверт в кармане куртки. Натянув перчатки, он вытащил нож-бабочку и придирчиво оглядел лезвие, медля. – Я надеюсь, у тебя есть план Б на случай, если этого «предупреждения» окажется недостаточно? – План Б всегда есть, – уверенно кивает Арсений, растягивая собственную кофту в том месте, за которое его якобы схватили, чтобы швырнуть о стену. Взъерошив волосы, он провел ладонью по бетонной стене и обтер руку об одежду, оставляя пыльные следы. – Актер из тебя всегда был лучше, чем гример, – посмеивается Захарьин, наблюдая за действиями друга. – На всякий случай: в этом плане я тоже буду принимать участие? – Только в случае крайней необходимости. Да и рано об этом, первое предупреждение будет позднее. А сейчас мы рисуем мне алиби. – задумчиво проговорил Попов. – Арсюх, – медлил Антон, прокручивая нож в руке. – Одно мне скажи: оно того стоит? Ты точно уверен, что это сработает? – Нет, не уверен. Все может пойти не так. Да, стоит, – уверенно произносит Арс, бросая взгляд, полный отчаяния. – Я все пробовал, поверь мне. Контракт он рвать не станет. Просто уехать – не видит ни причин, ни смысла. А Шеминов настолько трясется над своей репутацией, что не подкопаешься. А я копал, ой как копал, Антох. Глубоко залез, и ничего не нашел, что могло бы его выпереть из студии. Мне придется избавиться от этого мешающего звена, которое ненавидит саму идею отношений, в противном случае я… Он того стоит, понимаешь? – Нет, – честно отвечает Захарьин, – но мне и не нужно это понимать. Просто хотел в последний раз дать тебе шанс не выбросить всю свою жизнь в мусорку. – Я ее не выбрасываю. Я ее оттуда достаю, – тихо выдохнул Попов, отирая грязной ладонью лицо. Затем, оглянувшись по сторонам, решительно кивнул. – Давай. Нож без промедления полоснул по телу, прорывая ткань и вгрызаясь в плоть. Резкая боль проходится по всему телу, и Арс рычит, закусив губу, чувствуя, как липкая кровь мочит кофту, расползаясь по коже влажным пятном. Вместе с болью приходит и облегчение. Назад пути нет, и теперь остается лишь дорисовывать полную картину яркими мазками, выстроив перед собой непробиваемую стену. *** Арс П. (20:41): «Хьюстон, у нас проблемы. Бутылку потревожили до того, как она попала в руки С. Сейчас в больнице, дал показания, переходим к плану Б. Мне нужна доза и услуга.» Антон Захарьин (20:42): «Долбоеб! Как?!» Арс П. (20:42): «Доза и услуга. Нет времени на выговоры.» Антон Захарьин (20:47): «Доза будет завтра к вечеру. Человечек в лабораторию только после закрытия сможет еще раз попасть. Что за услуга?» Арс П. (20:48): «Отлично. Нужно анонимное заявление в полицию на С. Только так, чтобы не отследили, ясное дело. Сделаешь?» Антон Захарьин (20:49): «Без проблем. По подозрению в…?» Арс П. (20:51): «Хранение в особо крупных и покушение.» Антон Захарьин (20:53): «С огнем играешь, Арс. Засекут. Раздуют дело до следкома и засекут.» Арс П. (20:55): «Если и когда до этого дойдет, меня тут уже не будет. И дозу пусть везет к моему отелю. Дальше я сам.» *** Поместив маленький пакетик с веществом в ящик стола, Арс обвел взглядом офис Шеминова, убеждаясь, что все лежит на своих местах и следов его здесь присутствия не останется. Все шло так, как было запланировано (в глупой спешке и после одного прокола с Димой, но все же). «Глупо с Позовым вышло. А нечего было в чужих вещах копаться», – промелькнула в голове мысль, пока он тщательно обтирал ручку стола спиртовой салфеткой в перчатках. Лучше пере, чем недо. Ему было жаль, что все так вышло. Конечно же, ему было жаль. Он вообще не хотел, чтобы пострадал хоть кто-то, но дозировка оказалось гораздо большей, чем он запросил Захарьина. А Позов… А Димка просто попал под перекрестный огонь. Арсений поймал себя на том, что прокручивает в голове секунды, когда его коллега захлебывался кровью, хватаясь пальцами за горло в попытке сделать вздох. Ругал себя за нелепость уловки с запиской, которая, на его взгляд, была совершенно бессмысленной. Но раз Захарьин сказал, что так лишние подозрения будут переключены с него подальше, значит, надо печатать несвязный бред про последний вздох. По спине пробежал предательский холодок, когда он вспомнил панику и отчаяние в глазах Шаста вчерашним днем. То же отчаяние он видел в микроавтобусе по пути в сельскую больницу, пока из его открытой раны на ребрах сочилась кровь. Он не хотел напугать его. Не хотел причинить ему страдания, упаси боже! Увидев, что он натворил с собой в ванной, перебив зеркало, хотелось закричать. Я ведь хочу, чтобы ты был счастлив, я не хотел причинить тебе боль, ты же ни в чем не виноват, посмотри же на меня! Я здесь, я всегда рядом с тобой, я никогда в жизни тебя больше ни на секунду не оставлю! Прости меня, ради бога, прости. Знаю, что не достоин даже стоять рядом с тобой, дышать с тобой одним воздухом не достоин после всего, что натворил. А ты тянешь меня за собой в кровать, шепчешь, как любишь меня, прощаешь за все, ничего при этом не зная, и все остальное становится совсем неважно. Если бы ты только знал, на что я готов ради тебя, моя любовь, лишь бы быть с тобой рядом, лишь бы не было ничего, что могло бы причинить тебе боль. Если бы ты только мог представить… По пути в квартиру Арсений заходит в ближайший продуктовый, схватив с полок что первое под руку попалось – яйца, сладкий перец, несколько помидоров, пачку масло, зачем-то бутылку кефира, не глянув на срок годности. И долго еще стоит у двери подъезда, никак не решаясь войти внутрь. *** – Тут до отеля минут двадцать всего, да и все мои деньги и вещи там. Я скоро, обещаю, – Арсений отдает Антону свой паспорт и выходит из квартиры. Он гонит по Успенскому шоссе, ни в чем больше не уверенный, совершенно потерянный. Ну, надо было тебе залезть в это дерьмо, Матвиенко, скажи? Не сиделось на месте, решил в детектива поиграть? Не ставь меня перед этим выбором, умоляю. Но ты уже поставил. И ты простишь меня, я знаю, ты всегда прощаешь, потому что знаешь, что свой выбор я давно сделал. Я всегда выберу его. Впереди маячит знакомый автомобиль, и Попов выключает фары, слегка притормаживая, но не теряя Сергея из вида. Он дарит себе минуту на размышления. На последнюю попытку сдаться, повернуть обратно и все исправить. Но лишь мысль о том, что это значило бы увидеть презрение и отвращение в глазах Антона, в его светлых зеленых глаза… Нога топит газ, и, обогнав Матвиенко, он отрывается от него всего на пару минут, чтобы скрутить руль на сто восемьдесят и, стиснув зубы, полететь на встречку. Столкновения он почти не ощутил. Ловко выправив машину, которую начало было заносить, он проехал несколько километров, тяжело дыша, прежде чем включить обратно фары. Сердце клокотало в груди тяжелыми ударами, дыхание все никак не хотело возвращаться в привычный ритм, а глаза слепило каждым редким фонарем, потому что вода хорошо отражает свет. Вода на дороге и влага в его потемневших глазах. *** Телефон с гулким звуком падает на каменный пол гостиной. Звук воды из ванной вперемешку с внезапно начавшимся ливнем за окном не прекращается, проникая белым шумом в мозг, заполняя собой сознание, и тремор в руках внезапно проходит. Комната очищается от белесого тумана, будто кто-то сдернул наконец легкую ткань, обнажая комнату с каждой ее деталью: затертый угол двери, пыль на каменном полу, невесомую паутину под потолком, видавшую виды микроволновку на кухонном столе, набор ржавых ножей, висящих рядом на стене на магнитной полоске… Антон медленно поднялся с дивана, переступая через телефон, проходя к кухонному гарнитуру. Он чувствовал себя одураченным. Не Захарьиным, не даже Арсом, а самим собой. Он не был слеп, никто не закрывал ему глаза. Он зажмуривал их сам долгое время, не желая видеть, не желая замечать. Он понял вдруг, что мог закончить все еще до того, как это началось. До нападения, до концерта, он мог не позволить всему этому ужасу случиться. Но он позволил. Потому что просто не хотел верить в то, что не бывает хороших концовок. Ведь в каждой редкой книжке, что он прочел, в каждом гребанном фильме, в каждой пьяной истории друзей он видел один и тот же лейтмотив: неважно, насколько все сейчас дерьмово, – в конце всегда все будет хорошо. Отказывался верить, что иногда бывает по-другому, и лишь теперь осознание тяжелым грузом обрушилось на голову с диким грохотом. И карточный дом, который он так кропотливо и бережно выстраивал вокруг своего мирка, наконец рухнул, разлетевшись картинками воспоминаний и почти забытых радостных мгновений по безлюдным пыльным закоулкам этого богом забытого города его призрачного счастья, где он, ослепленный, прожил все последние годы. Рука, крепко сжимая и не отпуская, опустилась в карман широких джинсов в секунду, когда шум воды стих. – Ты чего застыл? Привидение увидел? – Арс беззаботно вытирал короткие волосы полотенцем, голый по пояс. От его тела валил пар, и мелкие капли стекали по груди и животу, спотыкаясь о покрасневший от пара шрам на ребрах. Подойдя к Антону, он все продолжал улыбаться, пока эта улыбка не была сдернута с лица, как дешевая маска. – Оно того стоило? Голос Антона был тихим, спокойным и жутким, таким, что по спине пробежали мурашки. Не успев выпалить слов недоумения, Попов заметил краем глаза светящийся экран своего телефона на полу, и лицо его побелело. Снова посмотреть на лицо Антона у него не хватило сил, и взгляд его остановился где-то на уровне солнечного сплетения. Подбородок его задрожал. – Оно того стоило, Арс? – Антон слабо понимал смысл собственных слов, да и внятного ответа совершенно не ждал. Последний мотылек надежды истерично бился на задворках сознания, роняя пыльцу с крыльев, вот-вот позвонит Серега и скажет, что все это был их с Арсом тупой розыгрыш, вот-вот Антон откроет глаза в своей квартире, стряхнув с себя воспоминания о странном и длинном ночном кошмаре. Но Матвиенко не звонил, а реальность с издевкой хохотала, потряхивая паутиной в углу, оставляя его наедине со своим худшим кошмаром. Арсений молчал. По его щекам катились горячие капли, а ресницы мелко подрагивали. Они стояли так несколько бесконечных мгновений, и разлетевшиеся карты-кирпичики осыпались пеплом вокруг, оседая темной пылью в холодном воздухе. – Три года, – подал, наконец, голос Попов. – Я три года хотел только одного. Я зубами и ногтями себе тебя выцарапывал. Но никто никогда не воспринял это всерьез. Даже ты поначалу не воспринял. Я просто хотел быть с тобой, – голос его задрожал, по-детски почти, беспомощно, я все, что мог, сделал, я сдаюсь. – Я болел тобой, понимаешь? Так глупо и ненормально, я с ума начал сходить. Я до последнего надеялся, что все разрешится по-хорошему. Я не хотел, – он запнулся, и Антон наблюдал, как его слезы катятся по щекам, срываясь на пол, оставляя на пыльном полу влажные отметины. – Я не хотел причинить тебе боли. Никому не хотел. Я просто… И Антон не выдержал. Подошел ближе, осторожно обхватывая плечи Арсения одной рукой, прижимая того к себе. – Арс, – тихо прошептал он над самым ухом, – что же ты наделал. – Я просто хотел, чтобы нас оставили в покое, – почти прокричал Попов, в отчаянии хватаясь за плечи Шаста как за спасательный круг. Только какой спасательный круг может вытащить тебя из огромной воронки, когда ты уже опустился на самое ее дно? – Я хотел, чтобы мы были счастливы! Неужели это так сложно? Почему это так сложно?! – Арс, – шепчет Антон, отстраняясь, глядя в темные омуты, полные слез, с досадой качая головой. – Все могло быть гораздо проще. Все могло быть совершенно по-другому. – Что ты хочешь, чтобы я теперь сделал? – истеричные нотки в голосе Арсения пугали. От трепетал в его руках. – Я все, что угодно сделаю, чтобы это исправить, я клянусь тебе! И все снова будет в порядке, мы все еще может построить что-то вместе, что-то прекрасное! Ты веришь мне? Антон почувствовал, как по его щекам тоже текут слезы. И как бы сильно он не хотел думать, что не узнает Арса, он узнавал. Он видел и слышал его раньше, видел и слышал сейчас, и с горечью осознавал, что не находит разницы. Как и не найдет ее потом. И чаша весов склонилась, и сердце пропустило удар. – Прости меня, Арс, – еле слышно произнес он. – Антон, я все для тебя сделаю! Я люблю тебя больше жизни, слышишь?! – И это взаимно. Было и всегда будет. Умоляю, прости, если сможешь. А я прощаю тебя. Рука, до того крепко сжимающая рукоятку в кармане, с неожиданной легкостью вонзила лезвие кухонного ножа в тело. Горячая кровь пульсирующим потоком стекала на пол, обжигая пальцы. – Я люблю тебя, – голос Арса потускнел, и тело его обмякало. – Я знаю, Арс. Я знаю, – Антон больше не мог сдержать слез, и почти стонал, осторожно опуская голову Арсения на холодный пол, вытаскивая нож из ребер и роняя его рядом с собой. Антона трясло, и слезы застилали глаза, но он не мог отвести взгляд от Арса, который прерывисто дышал, шевеля губами, словно хотел сказать еще что-то, но не мог. Антон кричал, и его отчаянный вопль разносился по голым стенам, рождая эхо, рикошетом возвращая его стенания в центр комнаты. Прости меня, умоляю, прости. Арс его больше не слышал. Его рука все еще продолжала сжимать руку Антона, будто даже теперь цепляясь за последний, никогда толком не существующий шанс на спасение. Ливень за окном лишь усиливался, и ветер стонал во всех щелях дома, швыряя косые струи дождя в закрытое окно, заглушая тихие всхлипы Антона, который продолжал сидеть рядом с Арсом, оглаживая дрожащими пальцами его острые бледные скулы. Я должен был уехать с тобой раньше. Я должен был показать тебе, что мне не все равно. Что же мы натворили, Арс. Что же мы наделали… Он все водил пальцами по его холодной коже, совершенно забывшись, чувствуя, как кровь высыхает на его пальцах, а слезы все продолжают стекать по щекам, навсегда оставляя на лице шрамы. Была такая старая легенда о птице, что бросалась грудью на терновый куст и пела прекраснее всех на свете. Она была ведомой непреложным законом природы, она не могла иначе. А люди… А люди сами строят себе тернии. И сами же летят на них грудью. Разница лишь в том, что люди все понимают. У людей есть выбор. Порой очень сложный, иногда совершенно невыносимый. Но они его делают, так или иначе. И как бы ни было больно, каждый раз бросаются на тернии, продолжая петь о таком близком счастье, игнорируя нестерпимую боль и зияющую рану в груди. Они все понимают. И все равно делают это. И так будет всегда.