polar express

      Пьер уже неделю находится в России, когда садится в поезд. Он прибыл из Хельсинки, осмотрел достопримечательности Санкт-Петербурга и Москвы, и теперь у него под рукой целая страна, которую он может изучить за пару недель, с потрёпанным путеводителем и Гугл Переводчиком в качестве попутчиков.       Транссибирская магистраль всегда была в его списке, с тех пор как он маленьким ребёнком впервые объехал всю Францию. Он подумал про себя, где ещё я смогу это сделать, испытать всё, что может предложить чей-то дом? И где, как не в самой большой стране, под глубоким снежным покрывалом?       Вагоны невелики, но он всё равно ходит по поезду с широко раскрытыми глазами, любуясь коврами на полу и декоративными занавесками, пока, наконец, не находит ряды бело-голубых двухъярусных кроватей, которые станут его домом.       Отведённая ему койка находится внизу, и, несмотря на то, что он пришёл рано, на лестнице уже стоит мужчина, раскладывающий свои сумки и одеяла. На вид он примерно одного возраста с Пьером, у него светло-каштановые волосы и начинает пробиваться борода, но это всё, что Пьер может разглядеть со своего ракурса. Мужчина не оборачивается, даже когда Пьер снимает верхнюю одежду и бросает её на свою койку, уже начиная немного потеть в хорошо натопленном вагоне. Только когда он меняет ботинки на тапочки, мужчина спускается по лестнице, протягивает руку и спешно приветствует Пьера по-русски.       — Доброе утро, я не говорю по-русски, — отвечает Пьер, запинаясь на всё ещё незнакомых слогах, когда пожимает руку мужчине. Несколько слов, которые ему удалось выучить с момента приезда в страну: "Здравствуйте, я не говорю по-русски".       Мужчина на долю секунды морщится.       — Английский? — спрашивает он, и Пьер уже готов кивнуть, потому что, даже если он и не говорит свободно, то поймёт достаточно, когда мужчина слегка наклоняет голову и добавляет. — Или итальянский?       Пьер улыбается и выпрямляется.       — Итальянский, да, — отвечает он. — Меня зовут Пьер.       — Даня. — Они, должно быть, понимают, что ещё пожимают друг другу руки, потому что вздрагивают и отстраняются друг от друга совершенно синхронно. — Как далеко ты едешь?       — До самого Владивостока.       Даня задумчиво кивает.       — Я тоже. Дай мне знать, если тебе понадобится помощь с переводом, — говорит он, затем забирается обратно на свою койку и поворачивается лицом к окну. Или, что более важно, отворачивается от Пьера.       Поезд вздрагивает и отъезжает от платформы, поэтому Пьер забирается на свою койку и тоже выглядывает в окно. Виды центра Москвы ничем не отличаются от тех, что были три дня назад, но он знает, что скоро всё изменится, когда они будут подъезжать ближе к Сибири. Однако сейчас он позволяет себе немного отвлечься и вместо этого думать о Дане. Он кажется достаточно милым, приветливее, чем Пьер ожидал увидеть от своего соседа по койке, это точно. И его, конечно, нельзя назвать непривлекательным, это само собой разумеется, даже если он не из тех, с кем Пьер обычно знакомится в клубе. Может быть, он найдёт способ скоротать время, а не просто поспать и перечитать те же три книги, которые лежали у него в рюкзаке с тех пор, как он покинул Францию. Ему пора двигаться дальше.       В первый день, правда, он планировал поспать, но всё равно до поздней ночи ворочался с боку на бок, изо всех сил стараясь не разбудить Даню или кого-нибудь ещё, если уж на то пошло.       Очевидно, у него ничего не получилось, потому что он слышит тихие итальянские фразы, доносящиеся с верхней койки. Он издаёт вопросительный звук, и Даня повторяет, на этот раз громче:       — От чего ты бежишь, Пьер?       — Я не бегу, — усмехается Пьер.       — Ты пересекаешь Россию на Рождество. Ты бежишь.       Пьер хмурится и отворачивается к окну, ссутулив плечи. Странно, что его впервые спрашивают об этом после целого года странствий. Он не думает, что бежит. Он живёт мечтой, если уж на то пошло. Это вполне разумное путешествие для двадцатилетнего холостяка, и ему не нужно, чтобы кто-то убеждал его в обратном.       Особенно тот, кто тоже пересекает Россию на поезде на Рождество.

— —

      Во время завтрака он оказывается за крошечным столиком, прижавшись плечом к Дане, который переводит ему некоторые из быстро ведущихся разговоров. Он принёс свою еду, но местные жители с радостью делятся с ним. Кто-то уже открыл бутылку водки, что, возможно, всё объясняет.       Утолив голод, он обращает своё внимание на Даню, желая побольше узнать о соседе по койке.       — Почему ты путешествуешь? — спрашивает он, наклоняясь чуть ближе. — Навещаешь семью? Я думаю, ты опоздаешь.       — О, в России Рождество приходится на 7 января, — отвечает Даня с понимающей ухмылкой. — Но нет, я просто путешествую. Я ещё недостаточно повидал свою страну.       — Тогда мы составим компанию друг другу.       — Я уверен, что так и будет, — отвечает Даня с улыбкой, за которой скрывается что-то ещё, что-то, что заставляет Пьера взглянуть на него дважды. Намёк на желание и здоровая доза стыда. Возможно, несмотря на истории, которые они рассказывают, их мотивы не так уж сильно отличаются.       Поезд часто останавливается вблизи Москвы, и Пьер выходит на платформу маленького городка подышать свежим воздухом. Настолько свежим, насколько это возможно, когда половина пассажиров выходит на перекур. Его пальцы уже начинают мёрзнуть, и он согревает их своим дыханием, жалея, что у него не хватило ума взять с собой перчатки.       Даня выходит из двери рядом с ним, закутанный в зимнее чёрное пальто и тёмно-синий шарф, такой же, как у Пьера, с рюкзаками на каждом плече. Он снимает один из них и протягивает Пьеру – его рюкзак, заново упакованный и взятый с его койки.       — Что это?       — Ты же не можешь провести всю неделю в поезде, — говорит Даня. Он уже направляется к выходу, и Пьер спешит за ним, чтобы не отстать. — Это глупо. Ты в России, ты должен увидеть Россию.       Он прав, и у Пьера запланированы некоторые остановки по пути, но эта не была одной из них.       — Где мы вообще?       Даня усмехается.       — Понятия не имею!       Несмотря на это, у него, похоже, есть план, когда он ведёт Пьера по узким, заснеженным улочкам, пока они наконец не натыкаются на главную площадь. Она заполнена людьми, а также горсткой крошечных киосков и рождественской ёлкой. Есть украшенные указатели, указывающие дальше по улице, и Даня усмехается, направляясь прямо в этом направлении.       — Что написано на указателе? — Спрашивает Пьер. Он почти умеет читать кириллицей, но это не помогает, когда слова звучат совершенно не так, как на других языках, на которых он говорит.       Каким-то образом улыбка Дани становится ещё шире.       — Ты увидишь, — вот и всё, что он говорит.       В конце концов, они приходят на берег замёрзшего озера, где семьи прикрепляют к подошвам ботинок самодельные коньки. Они смеются, оставляя следы на толстом льду, словно в хаотичном танце.       — Какой у тебя размер обуви? — Спрашивает Даня, уже стоя перед столом с коньками.       — Э-э, 44? Я не знаю, так ли это в Италии, как здесь. — Пьер заглядывает через плечо Дани, но не видит никаких надписей на коробках.       — А, у нас одинаковый.       Даня обращается к мужчине за столом, который передаёт ему две пары. Они садятся неподалёку на скамейку, и Даня показывает Пьеру, как правильно их надевать, чтобы они хорошо держались на ноге, и как сохранять равновесие по пути к берегу озера. Только после этого он останавливается и спрашивает:       — Подожди, ты умеешь кататься на коньках?       — Да, — отвечает Пьер не так уверенно, как ему хотелось бы. Он действительно умеет кататься на коньках, но обычно делает это на настоящем катке. Со стенами.       Даня смеётся.       — Тогда я помогу тебе, — говорит он, выходя на лёд, идеально балансируя на узких лезвиях своих коньков. — Смотри, не провались под лёд.       Как ни странно, Пьер не рассматривал такую возможность, пока Даня не сказал об этом, но теперь у него появился новый страх. Блестяще.       Он хорошо справляется, учитывая все обстоятельства. Возможно, он самый медленный человек на льду, но он не падает. Каждый раз, когда он близок к этому, Даня оказывается рядом, поддерживает его за спину, плечо или талию, но он отдёргивает руку, как будто обжёгся, как только Пьер снова выпрямляется. Но это весело, вот в чём суть. Смеяться вместе с маленькими детьми, которые показывают на него пальцами, проходя мимо. Видеть, как загораются глаза Дани, как исчезает то, что выглядит как давнее истощение. Время от времени они слегка задевали друг другу руками.       Если честно, у Пьера такое ощущение, что это почти свидание, а он уже давно не бывал на них.       Когда его ноги становятся ватными, они отдают коньки и возвращаются на главную площадь. Даня стоит в очереди за кофе, пока Пьер рассматривает небольшую коллекцию подарков, останавливаясь на маленьком деревянном украшении для рождественской ёлки в форме матрёшки. Он наклоняется, чтобы положить его в свой рюкзак, который теперь набит почти до краев. Жаль, что у них нет значков-булавок, которые можно было бы добавить к его коллекции; они занимают гораздо меньше места.       Даня снова появляется рядом с ним, держа в каждой руке по одноразовому стаканчику.       — Это хорошая коллекция, — говорит он, указывая на то место, где Пьер снова переворачивает булавку с чешским флагом. — Хотя, одна вещь не похожа на другие.       Пьер проследил за его взглядом и увидел одинокий радужный флаг, располагающийся среди других.       — Нет, не похожа, — говорит он. Он берёт свой напиток, и их пальцы снова соприкасаются, но на этот раз Даня не отстраняется сразу. Он смотрит на Пьера умоляющими глазами, прося его что-то понять, и Пьер лишь наполовину уверен, что понимает его. — Это ведь не проблема, не так ли?       — Вовсе нет. — Плечи Дани опускаются, но Пьер не уверен, от облегчения это или от уныния. — Давай вернёмся на станцию.       Секундой позже Пьер снова надевает рюкзак и идёт следом. Это определённо не самая худшая реакция, которую он когда-либо получал на этот знак, но после этого недо-свидания он не думает, что глупо желать большего.

— —

      Пьера не раз в жизни называли "любопытным" и "сплетником", поэтому, конечно, он пытается выяснить больше, когда они возвращаются в поезд и распивают водку, которую Даня купил на платформе.       — Где ты выучил итальянский? — спрашивает Пьер, возвращая бутылку своему новому другу.       — В Италии, — прямо отвечает Даня. Он позволяет ответу повиснуть в воздухе, пока Пьер издаёт неловкий звук, запинаясь на полпути к следующему вопросу, прежде чем смеётся и хлопает Пьера по плечу. — Нет, я расскажу историю. Я раньше гонял на картах, но здесь это было не очень развито, поэтому мы переехали в Италию. Из этого ничего не вышло, но я остался учиться в школе и университете.       — Ты гонял? — спрашивает Пьер, приятно удивлённый. — Я тоже, но в основном во Франции, конечно. А потом я учился в Милане.       Даня приподнимает бровь.       — Возможно, наши пути пересекались.       — Да, возможно. — Это, конечно, романтичная теория, хотя Пьер не помнит многих из тех, с кем он участвовал в гонках, и он не узнаёт Даню из университета. — Что ты изучал?       — Астрофизику. — Даня откидывается на подушки, которые они сложили на койке Пьера, защищая себя от вибраций поезда. — Я хотел полететь в космос, но оказалось, что стать астронавтом очень сложно, поэтому я ищу работу исследователя. А как насчёт тебя?       — Инженер-механик. Если я не смогу водить гоночные автомобили, то вместо этого буду их проектировать. — По крайней мере, таким был его план до того, как он уехал из дома. Теперь он не так уверен.       Мужчина на койке напротив Пьера переворачивается на другой бок и выключает лампу, так что они воспринимают это как сигнал к тому, что им тоже пора ложиться спать. Ему просто придётся отложить остальные вопросы на другой день.       Даня первым идёт в туалет, пока Пьер ждёт снаружи. Но как только дверь открывается, поезд с визгом останавливается, и Пьера от толчка бросает вперёд, прямо на грудь Дани.       — Чёрт, извини, — говорит он, из-за их небольшой разницы в росте ему приходится смотреть на Даню снизу вверх. Они очень близко друг к другу. Если бы это был клуб, он бы наклонился ближе и–       Даня прочищает горло и отступает назад, на его лице отражается страх, который Пьер, к сожалению, слишком хорошо знает.       — Спокойной ночи, — это всё, что он говорит, обходя Пьера в коридоре, стараясь к нему не прикасаться.       Сегодня ночью, строго говоря, не у Пьера проблемы со сном. Его удерживает Даня, который не может перестать двигаться и трясёт верхнюю койку достаточно сильно, чтобы Пьер это почувствовал.       — Даня, — говорит он достаточно громко, чтобы привлечь внимание собеседника. — От чего ты бежишь?       — Не твоё дело, — отвечает Даня. Пьер полагает, что это должно было звучать скорее сердито, а не устало.

— —

      После двадцати четырёх часов фактического времени в пути поезд, наконец, достигает первой запланированной остановки в маршруте Пьера. Он на несколько часов отстаёт от графика из-за своего импровизированного "свидания" с Даней, но это не имеет значения. Он всё равно собирается вернуться на поезд до наступления темноты.       Даня выходит с ним на платформу, оба они снова одеты в зимнюю одежду. Пьер не знает, есть ли у Дани какие-то свои планы или он сам напросился с ним, но, к счастью, тот не возражает в любом случае.       — Куда ты идёшь? В ледяную пещеру или в ГУЛАГ?       Вне контекста эти варианты звучат настолько странно, что Пьер не может удержаться от смешка.       — В ледяную пещеру, — отвечает он. — Я был в Освенциме несколько месяцев назад и не думаю, что смогу сделать это снова.       Даня понимающе кивает.       — Что ж, пещера – это очень хорошо. Пойдём.       Итак, значит, это второе свидание.       Даня идёт быстро, и Пьеру приходится пробежать несколько шагов, чтобы догнать его.       — Ты уже был там раньше?       — Один раз. Вообще-то, я вырос к югу отсюда, — отвечает Дени. У него перехватывает дыхание, и он натягивает шарф на нос. Жаль – Пьеру начинает нравиться видеть его улыбку.       Пещера, конечно, находится не в Перми, но Даня отвозит их туда на автобусе и настаивает на том, чтобы ещё и заплатить за это. Следующий час они проводят, втиснувшись на узкое сиденье, прижавшись боками друг к другу. Пьер с удовольствием провёл бы это утро, знакомясь с Даней поближе, но он не может оторвать глаз от открывающегося вида. Прошло много времени с тех пор, как он видел так много снега, ведь последние несколько рождественских праздников провёл в Монако. Даня, похоже, тоже с удовольствием наблюдает за проплывающим мимо пейзажем, его отражение видно в окне, хотя каждые несколько минут его взгляд скользит по затылку Пьера, и каждый раз Пьер прячет лёгкую улыбку за своим шарфом.       Вход не выглядит каким-то особенным, хотя вокруг него развешаны гирлянды и украшения, на которые Пьер смотрит, пока Даня покупает билеты.       — Зимой экскурсия проводится только на русском языке, — объясняет он, пока мужчина за стойкой пересчитывает сдачу. — И я сказал “нет" лазерному шоу. Похоже, это для детей.       — Хорошо, — говорит Пьер. Он даже не знал, что здесь было лазерное шоу.       Он быстро понимает, что предпочитает, чтобы экскурсия была на русском. Это значит, что голос Дани будет звучать у него над ухом, и они вдвоём будут стоять очень близко друг к другу, чтобы его переводы не мешали остальным членам их группы. Это не идеально, поскольку ни один из них не знает некоторых технических слов по-итальянски, но он понимает суть огромного пространства и важность скалы, на которой стоит. Здесь тоже красиво, потолок покрыт слоями ледяных кристаллов, более древних, чем любые руины, которые он видел в Италии. Вода в подземном озере настолько прозрачная, что он может видеть дно. Он хочет остаться, но вместо этого Даня ведёт его по каким-то истёртым, сырым ступенькам.       — Легенда гласит, что если ты поскользнешься и разобьёшь коленку, то у тебя будет удачный брак, — тихо объясняет он, и Пьер... ну, если бы он не был за тысячи миль от дома, он бы поддался искушению.       Слишком скоро они выходят на дневной свет, и Даня снова оставляет между ними расстояние. Пьер понимает почему, но ему хочется, чтобы Даня остался.       На обратном пути, вместо того чтобы смотреть в окно, он закрывает глаза и притворяется, что спит, просто чтобы положить голову на плечо Дани.

— —

      Дальнейшие планы Пьера пока не известны, поэтому он позволяет Даню водить его по поездам и обратно, по маленьким и большим городам, по галереям, монастырям и ресторанам. Есть несколько плохих предложений, смешанных с хорошими, но они смеются над ними, создавая что-то из ничего. Пьер думает, что в другой жизни они могли бы стать отличными друзьями.       Однако на данный момент они теснятся в кабинке крошечного бара, и Пьер, наконец, решает спросить, кто эта малышка на экране блокировки Дени, ожидая, что это сестра или племянница, и Даня говорит:       — Это моя дочь.       Пьер давится воздухом, и ему приходится объяснять это тем, что он неправильно проглотил свой напиток.       — У тебя есть дочь?       — Да, Пенелопа. Но я больше её не вижу, так что – почему ты так смотришь на меня?       Пьер быстро оглядывается, чтобы убедиться, что у него есть лёгкий путь к отступлению, на всякий случай, если он ужасно ошибался насчёт всего этого.       — Я думал, тебе, э-э, нравятся мужчины?       Даня напрягается, костяшки его пальцев сжимают стакан с пивом.       — Это недавнее, и я не хочу об этом говорить.       Пьер, впервые в жизни, отпускает это.       — Тогда расскажи мне о Пенелопе, — говорит он вместо этого и снова забивается в угол кабинки, слушая историю за историей о её первых шести месяцах. Даня дрожащим голосом пересказывает день, когда его бывшая собрала свои вещи, обвиняя его в том, что он ничего не понимает, и как он вернулся в Москву, потому что не мог выносить пустую детскую. Он даже говорит о её новом мужчине, стримере Twitch, и о том, как он смотрит все видео, которые может, потому что иногда Пенелопа попадает в кадр. Ничего из этого особо не радостно, но Даня всё ещё говорит со страстью, а Пьер не может удержаться, отвлекаясь на его руки, когда тот жестикулирует.       Ну, чёрт возьми, — думает Пьер про себя, когда Даня переходит к рассказу о наблюдении за звездами. — Я привязался.

— —

      В каждом блоге и видео, которые просмотрел Пьер, ему советуют остановиться в Перми и на озере Байкал, но как только он сходит с поезда в Красноярске, он думает, что все они упускают что-то замечательное.       — Я всегда хотел побывать здесь, — говорит Даня, когда они греют руки о чашки с кофе, что, похоже, вошло у них в привычку. — Считается, что летом ходить в походы очень полезно.       — Я слышал, что вместо этого можно покататься на лыжах. — Пьер уже много лет не катался на лыжах из-за старых предрассудков бывших друзей, и он включает это в программу "стать самим собой". — Хотя мы можем отправиться в поход и по снегу.       Однако сейчас уже слишком поздно для этого. Вместо этого они направляются на главную площадь, и Пьер, увидев колесо обозрения в центре, буквально светится от радости и буквально тащит Даню к нему.       — Я надеюсь, ты не боишься высоты! — говорит он. Даня просто немного маниакально смеётся, и Пьер совершенно не представляет, как это истолковать.       На этом колесе обозрения есть закрытые кабинки, но Пьер всё равно сидит рядом с Даней, а не напротив него. Служащий аттракциона бросает на него страдальческий взгляд и говорит что-то, возможно, о балансе, но всё равно закрывает дверь. Поездка пробуждает к жизни, и вскоре он видит весь город, раскинувшийся перед ним, а за ним – мили и мили леса с огромными каменными колоннами, поднимающимися из земли. -       — Красиво, — шепчет Дени, и Пьер кивает в знак согласия.       На обратном пути Пьер оборачивается, чтобы посмотреть на Даню, ожидая, что тот тоже смотрит в окно. Вместо этого он уже смотрит на Пьера.       — Тебя уже тошнит от этого вида? — поддразнивает он, слегка сталкивая их плечами.       — Этот вид лучше.       Пьер так отчаянно хочет поцеловать его, но он заставляет себя ждать секунду, две, и тогда Даня наконец понимает, что он сказал, и отворачивается, щеки его краснеют от смущения.       Всё в порядке, говорит себе Пьер. Он хорошо помнит этот этап, когда наконец признался себе в своих чувствах. Требуется время, чтобы принять их. Тем не менее, он знает, что ему нужно сделать первый шаг, поэтому протягивает руку и вместо этого переплетает их пальцы.       Сегодня, когда их ноги снова касаются твердой земли, Даня не отпускает её.

— —

      Они катаются на лыжах, совершают пешие прогулки и проводят целый день, просто разминая ноги, уже предвкушая предстоящий этап своего путешествия с многочасовыми перерывами между остановками. Пьер старается быть открытым в своих чувствах, когда только может, и дальше этого дело не заходит, но Пьер, вероятно, ведущий мировой специалист по медленному горению, так что он не беспокоится.       Когда они, наконец, возвращаются в поезд, то обнаруживают две койки напротив друг друга, а не сверху и снизу. Даня жалуется, что в вагоне немного меньше места, пока Пьер не замечает, что они слишком высокие для любой из коек. Позже он не сможет сказать, как в мгновение ока пролетели семнадцать часов пути до Иркутска, только то, что они разговаривали и смеялись и, в случае с Даней, плохо подпевали гитарным соло в стиле хэви-метал, так долго, что их голоса охрипли.       Они спотыкаются о платформу, бредя от недосыпа, и, кажется, попадают прямиком в другую вселенную. Центральный парк переполнен людьми, некоторые из которых на самом деле могут быть ледяными скульптурами, а в центре – гигантский ледяной замок.       — Что это? — смеётся Пьер, недоверчиво протирая глаза.       — О, держу пари, ты никогда раньше этого не делал, — говорит Даня, таща Пьера в направлении, противоположном тому, куда он смотрел. Он вскрикивает, едва не спотыкаясь в темноте о собственные ноги.       — Даня, нам нужно найти отель, — пытается урезонить Пьер, но они уже стоят в очереди, от которой Даня выглядит невероятно взволнованным, ради… горки. Изо льда?       Даня, должно быть, замечает его опасения, потому что он смеётся и указывает на людей, которые в данный момент спускаются с горки.       — Смотри, это весело. Ты встань, чтобы твоя одежда не намокла.       — Нет, я упаду, — протестует Пьер, повторяя это каждый раз, когда Даня толкает его дальше в очереди. К тому времени, как он оказывается наверху горки, то чувствует себя немного больным, но его мать не воспитала труса, поэтому он изо всех сил старается сохранить равновесие, съезжая по небольшому склону, и собирается ликовать, когда оказывается внизу.       Очевидно, Дане не хватает здравого смысла, потому что он не стал дожидаться, пока Пьер отойдёт в сторону, прежде чем соскользнуть вниз. В итоге они оказываются в снегу, в промокшей насквозь одежде, прижавшись лбами друг к другу. Это было бы идеально, если бы никто не кричал на них за то, что они стоят на пути.       Пьер, однако, получает по заслугам, всего через несколько мгновений, когда Даня начинает уходить. Он хватает пригоршню снега и засовывает его за пазуху Дане, отчего тот вскрикивает. Они оба слишком устали, чтобы по-настоящему ссориться, и вместо этого просто идут прислонившись друг к другу.       На улице несколько градусов ниже нуля, и Пьер натягивает шарф на нос, чтобы согреться. Он вдыхает и понимает, что ткань пахнет Даней. Должно быть, они обменялись шарфами в какой-то момент, сами того не осознавая. Он думает, стоит ли упоминать об этом, когда Даня сжимает его бедро и говорит:       — С Рождеством, кстати.       Пьер достаёт телефон, замечая дату и стопки непрочитанных сообщений. 25 декабря.       — Блин, спасибо. Мне надо позвонить родителям, — неохотно говорит он. Даня начинает отстраняться, но Пьер крепко удерживает его, заставляя Даню оставаться на месте.       Речь его родителей предсказуема. Возвращайся домой, мы скучаем по тебе, у всех твоих братьев есть работа и семьи. Они никогда не спрашивают, как прошли его путешествия или появился ли кто-нибудь новый в его жизни. И, что хуже всего:       — Знаешь, Шарль скучает по тебе. Он не перестаёт говорить о тебе.       Пьер сглатывает комок в горле.       — Я уверен, что так и есть. Мне пора идти, мама, — говорит он, притворяясь, что потерял связь, и чувствует себя неловко из-за этого всего несколько мгновений.       — Всё хорошо? — Спрашивает Даня, когда его телефон возвращается в карман.       — Завтра мы едем кататься на собачьих упряжках, — это всё, что Пьер говорит в ответ, но он нащупывает руку Дани и крепко сжимает её, радуясь, что она всё ещё там.

— —

      Ещё один день, ещё один город, о котором никто из них раньше не слышал.       Здесь не так уж много интересного. Они обедают в крошечном ресторанчике, владелец которого, похоже, озадачен, но рад обслужить незнакомых людей. На то, чтобы обойти все улицы, у них уходит всего час, и они возвращаются в церковь рядом со станцией задолго до прибытия поезда. Церковь небольшая, но всё же красиво оформленная в русском православном стиле, который полюбился Пьеру – ярко-белом и голубом. Из открытых дверей доносится тихая музыка, и, заинтригованный, он заходит внутрь.       Внутри небольшой хор, вероятно, репетирующий свои песнопения, поскольку зрителей нет. Даня опускает несколько монет в ящик для пожертвований, и они садятся вместе на заднем ряду. Знакомство Пьера с русской рождественской музыкой начинается и заканчивается "Щелкунчиком", но он закрывает глаза и позволяет словам течь над ним. Это странно эмоциональные, медленные слова и нежные голоса, аккомпанирующие только друг другу, и он обнаруживает, что плачет, хотя и не понимает текста; его единственное утешение в том, что Даня тоже выглядит потрясённым.       Когда песня заканчивается, хор замолкает, и Пьер наклоняется.       — О чём идёт речь? — шепчет он, осторожно, чтобы его голос не разнёсся слишком далеко.       — Кучер, который замерз насмерть в Сибири. Он говорит своему спутнику, чтобы тот отнёс обручальное кольцо его девушке, которая ждала его возвращения домой, — отвечает Даня, когда хор снова начинает петь. — Это не очень по-рождественски, но традиционно.       — Мне это нравится.       — Мне тоже, — соглашается Даня. Они досиживают до второго повторения, а затем хор переходит в боковую комнату, оставляя их одних в церкви.       Пьер пользуется случаем и роется в своём рюкзаке в поисках четок. Впервые в своей жизни он не посетил полуночную мессу, но теперь может наверстать упущенное. Он склоняет голову и читает молитвы, пропуская пару строчек ради Дани, который, как он чувствует, всё время смотрит на него, но молчит и сидит неподвижно, как статуя. Поэтому, когда он возвращается к началу, то не сразу убирает чётки.       — Знаешь, ты можешь спросить, — говорит он, глядя на Даню.       Он ожидает, что Даня задаст ему какой-нибудь общий вопрос о его религии и сексуальной ориентации, то же самое, что он слышал много раз раньше, но он этого не делает. Он берёт Пьера за руку и кладёт свою ладонь поверх его.       — Почему ты в России, Пьер?       Пьер некоторое время вертит чётки в пальцах, размышляя над ответом. Этот вопрос он уже слышал раньше, но никогда при дневном свете. Только в поезде, когда они оба были на грани сна.       — Почти всю свою жизнь я был безнадёжно влюблен в своего лучшего друга, — начинает он. — Мы познакомились на картинге и всё делали вместе. Иногда любовь к нему казалась мне почти наказанием, когда у меня перехватывало дыхание, когда я смотрел на него. Когда мы были подростками, у него было несколько подружек, но я полагал, что однажды он поймёт, что должен быть моим, понимаешь? Я действительно думал, что мы проведём всю жизнь вместе. Прошлый год был трудным для него. Он занял второе место в том, что, как он ожидал, выиграет. Поэтому я устроил ему прекрасный отпуск в уединённом пляжном отеле, таком романтичном, с его любимыми блюдами и пианино, на котором он умел играть. Мы спали в одной постели, он ел клубнику с моих пальцев. Я действительно думала, что он наконец-то почувствовал то же самое. Но я попыталась поцеловать его, а он оттолкнул меня, сказав, что я всегда буду только другом. Он был добр ко мне, но я не мог находиться рядом с ним. Мне нужно научиться быть личностью без него. Так что, прежде чем ты спросишь, нет, это не бегство. Мы не бежим, Дань. Мы перерождаемся.

— —

      Прежде чем он успевает подготовиться, поезд прибывает во Владивосток. На мгновение ему приходит в голову мысль развернуться и вернуться в Москву, но это также кажется неправильным. Вот и всё, конец пути. Он выходит на платформу, но ноги отказываются нести его дальше, как будто они тоже поняли, что это, вероятно, прощание.       — Я найду нам отель, — говорит Даня, и Пьер почти чувствует головокружение от облегчения.       Отель почти не отличается от других, в которых они останавливались: белоснежные стены, над двумя односпальными кроватями – одно общее произведение искусства. В стоимость проживания входит бесплатное посещение сауны по соседству, которой они решили воспользоваться, пока есть возможность. В конце концов, это одно из немногих занятий, которое им не удалось вписать в свой импульсивный график.       В сауне больше никого нет, поэтому Пьер позволяет себе посмотреть, как Даня сбрасывает полотенце. Он уже несколько раз видел Даню без рубашки, когда они переодевались друг перед другом, но сейчас ощущения другие. Как будто невидимые барьеры между ними рухнули, и теперь он может по достоинству оценить тело другого мужчины. Должно быть, он много тренируется, хотя дни, проведённые в поезде за поеданием нездоровой пищи, немного размягчили его пресс, и Пьер не может думать ни о чём другом, кроме как впиться зубами в эту кожу, обхватывая рукой член Дани, который в данный момент скрыт от посторонних глаз.       Конечно, он не единственный, кто смотрит. Он слегка раздвигает ноги, демонстрируя, что у него уже наполовину встал. Даня сглатывает, и Пьер видит, как в его голове проносится череда мыслей, он отворачивается, а затем снова смотрит. Он очень гордится тем, что у него есть, и Дане, похоже, это тоже нравится, если судить по тому, как он облизывает губы.       На самом деле, возможно, сауна была плохой идеей. Если Пьер останется здесь ещё ненадолго, он сойдёт с ума.       Пока они одеваются и возвращаются в свою комнату, он заставляет себя держать руки при себе, но как только дверь закрывается, всё становится на свои места. Он мягко подталкивает Даню к одной из кроватей и забирается на него сверху, положив одну руку ему на рёбра, а другую – на голову. Ждёт секунду, две, и когда Даня не посылает его нахуй, наклоняется, чтобы, наконец, поцеловать.       Поначалу они не совсем идеально сочетаются друг другу, но требуется лишь небольшая корректировка, чтобы найти свой ритм. Даня хорошо целуется, когда нервозность проходит, и Пьер уверен, что у него подкосились бы колени, если бы он стоял, особенно когда Даня прикусывает его нижнюю губу и скользит языком внутрь рта Пьера.       Необходимость дышать должна считаться преступлением, думает Пьер, отстраняясь. Даня выглядит таким же нуждающимся и приподнимается, чтобы последовать за Пьером, но тот останавливает его, положив руку ему на грудь.       — Прежде чем мы продолжим. Я еду верхом или наоборот?       Даня моргает.       — Это что, грёбаная шутка про поезд?       Пьер ухмыляется и разражается оглушительно громким смехом. Напряжение, возникшее между ними в сауне, рассеивается, и он смеётся ещё громче, когда Даня обхватывает его за талию и меняет позы. Это приятное ощущение – тяжесть на его бедрах и прохладные руки Дани, скользящие по подолу его рубашки.       — Я не знаю, что...       — Это не такая уж большая разница, — перебивает Пьер. — Серьёзно, мы можем забыть о том, что я сказал. Просто прикоснись ко мне так, как ты бы прикоснулся к себе.       Даня оказывается смелее, чем ожидалось, и запускает одну руку Пьеру в штаны, а другую – под рубашку. Соски Пьера не такие чувствительные, но это всё равно приятно; всё стало куда приятнее, когда Даня облизывает свою ладонь и как следует обхватывает член Пьера, поглаживая его в идеальном ритме. Ему не требуется много времени, чтобы кончить, только не тогда, когда Даня двигает правой рукой и использует её, чтобы поиграть со его яйцами.       — Чёрт, ты прирождённый, — выдыхает Пьер, запрокидывая голову и стекая по костяшкам пальцев Дани. — Так, так хорошо.       Даня слегка загорается от похвалы, а Пьер откладывает это на потом. Как только он переводит дыхание, то выползает из-под Дани и переворачивает его на спину, оставляя достаточно места между ног, чтобы Пьер мог забраться на него. Он отплачивает Дане своим ртом, используя все возможные приёмы, чтобы посмотреть, какие из них заставят Даню дёргать его за волосы и стонать. Если это всё, что они получат, то он сделает это лучшим, что было у Дани в жизни.       Он даже глотает, что, честно говоря, ничем не хуже признания в любви.       В сумерках, когда он запечатлевает в памяти каждый вид и звук, он поворачивается, чтобы посмотреть на Даню, освещённый лунным светом, проникающим сквозь шторы, которые они так и не задёрнули. Он знает, что через несколько часов уплывёт на корабле с ещё одним новым номером в телефоне, но всё равно говорит:       — Поедем со мной в Корею?       Может быть, это было бы не так больно, если бы люди были менее добры к нему. Но сейчас Даня только говорит, что у него нет визы, и велит ему идти спать.

— —

      Пьер плачет, когда они обнимаются в порту, и когда пароход причаливает в Донхэ, и когда он садится в поезд, который действительно был построен в 21 веке. Он не ожидал, что, отправляясь в путешествие, так сильно увлечётся чем-то подобным, особенно человеком, которого знает всего пару недель, но он ловит себя на том, что достаёт телефон и пишет Дане сообщение каждый раз, когда видит что-то интересное, а Даня регулярно присылает ему новости из Москвы.       На четвёртый день своего пребывания в Корее он проверяет свой телефон, чтобы увидеть новое сообщение.       Ты уже в Сеуле?       Я сейчас еду туда на поезде, отвечает Пьер, одним глазом наблюдая за пейзажем, расплывающимся за окном.       Даня ничего не говорит в ответ, но иногда с ним такое бывает, поэтому Пьер не обращает на это внимания, пока не заходит в главный зал вокзала, пытаясь найти выход, и не видит мужчину в знакомом тёмно-синем шарфе (шарфе Пьера), который держит в руках две чашки кофе.       Напитки чуть не расплёскиваются от того, с какой силой Пьер обнимает Даню, просовывая руки под его рюкзак.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, уже снова начиная задыхаться.       — Я получил визу, — отвечает Даня, как всегда, раздражающе кратко. — Больше никаких побегов.       Со стороны Пьера неразумно целовать его здесь, посреди вокзала, но он это делает. Он вкладывает в это недели путешествий и годы тоски. Затем берёт свой кофе, переплетает их пальцы и тащит Даню в город.

— —

      Во второй раз Пьер едет по Транссибирской магистрали летом, и он забронировал купе вместо койки, но больше ничего не изменилось.       Даня затаскивает их сумки в поезд, и Пьер не может не остановиться, чтобы полюбоваться им. Он такой же красивый, как и в тот день, когда они встретились, на этой же платформе. Больше седых волос, больше морщин вокруг глаз, но всё тот же Даня.       Надя тянет его за руку, и он помогает ей подняться по ступенькам в поезд. Она растёт так быстро, и сейчас она в том возрасте, когда, как думает Пьер, она действительно оценит путешествие. Она говорит всем, кто спрашивает, что хочет стать исследователем, когда вырастет, и несколько месяцев назад ткнула пальцем в Улан-Батор на их глобусе и настояла на том, чтобы он стал их следующим местом отдыха, хотя она ничего об этом не знала.       Что ж, к счастью для неё, Даня улыбнулся и сказал:       — Я точно знаю, как туда добраться, солнышко.       — Я так рада, папа, — кричит она, бегая по коридору и врезаясь в ноги Дани. Тёмно-синяя бейсболка слетает с её головы, обнажая белокурые косы, которые Даня так долго заплетал, но она отскакивает назад и поднимает её, прежде чем он или Пьер успевают среагировать.       — Будь осторожна, ангел, — ласково говорит Пьер, подхватывая её на руки и неся остаток пути. — Мы все рады. Ты знаешь, что мы с папой познакомились в этом поезде?       Надя, конечно, знает, но она позволяет ему рассказывать эту историю в миллионный раз, пока поезд трогается с места и скользит по Москве. Даня улыбается ему с другого конца стола, их руки находят друг друга.       — Ах, мы никогда не убегали, — вставляет он, как всегда, когда Пьер рассказывает Наде об их первой ночи в поезде. — Мы просто искали друг друга.