Мизантропия

Рид внутри весь переебанный.       Звонить было не кому, помощи просить тоже. В такое время нормальные люди давно спят. Дворники, бухгалтеры, врачи — ночное время для совсем отчаянных и отбитых. Детройд — пристанище как раз для таких. В полиции страдающих бессонницей и ночными кошмарами полно, но и так нервных коллег тревожить хотелось меньше всего. И так день полетел в ебеня: дело не сдвигалось с мертвой точки, его, как провинившуюся псину, на ультразвуке отчитал капитан и чуть ли не за шкирку ткнул в очевидный факт: Гэвин заебал до самой матушки, и теперь, чтобы наконец начал «работать», а не делать видимость, к нему будет приставлен напарник, и не откуда-нибудь, а из федеральной службы. Дело серьезное, это не мародеров по кладбищам гонять и с последними алкашами на допросах в ладоши хлопать. После пережитой ими революции уменьшились преступления против андройдов, да. Но за то увеличились против людей. В том числе — детей. Почуяв, что копы сейчас по уши в бумажной волоките, баррикадируются от журналистов и сопли жуют с «родившимися» девиантами, из самой темной клоаки их перерожденного города повылазили самые изощренные ублюдки и, укрываясь в тенях, представали перед жертвами во всей своей ужасной красе. ”Каннибалов он не помнит еще с дветысячи-энного года. Еще при Хэнке, они, казалось, все перевелись. А сейчас объявились, и как эффектно: Рид оттягивал поездку на Форстен-Роуд до последнего, внутри что-то сжималось и разжиматься никак не хотелось, сколько бы он не вливал в себя омерзительного дешевого кофе из придорожной будки и не успокаивал себя пустыми отмазами. Ну приедет он в этот дом: там уже топтались криминалисты и ближайший патруль. Рация молчала, изредка выплевывая короткие, явно мрачные комментарии. Гэвин старался не вслушиваться, но при каждом характерном шуршании помех крепче сжимал обивку руля. Коды сыпались как из рога изобилия. Несколько мертвых тел увидит он сто процентов и про спокойный остаток вечера мог спокойно позабыть. Его встретили несколько хмурых физиономий. Скалиться и привычно иронизировать по типу: «Девочки, что такие грустные на вечеринке» расхотелось уже на подходе к порогу, когда ботинок провалился в какую-то грязь. Глаза слепило от обилия мигалок, собралось достаточно людей, чтобы Рид прикинул характер «катастрофы». — Ты в соседнем городе, что-ли, был? Льюис, из отдела по «особым», с кем он знаком еще, казалось, с зарождения ядра земного, сухо кивнул и даже не пожал: мазнул по протянутой ладони, даже не сеяв перчаток. — Заехал в клуб по пути, тебе опохмелиться и шлюх привез, чтоб повеселее было. — Рид привычно огрызнулся, но даже на намек на улыбку не напоролся, только на недовольный плевок в сторону. Офицеры у двери, курившие в полном молчании, отвели взгляды. — Хули ты как говна пожрал, что, там все настолько плохо? — Сам смотри. И Гэвин смотрел. Гэвин принюхивался еще на первом этаже, слабо освещенным лампочкой. Странно, что в столь приличном, ухоженном на вид здании было так темно. В голове неприятно гудело, ему дорогу подсвечивал фонариком, кажется, Винстон из коронеров. Его пропускали без лишних вопросов: знакомые ли, не знакомые, расступались и хотели слиться со стенами. В одной из множество спален его ожидала неожиданная «картина», при близком осмотре заставившая замереть на ебанном месте. — Блевать в окно. Льюис следовал псом-повадырем. По тону понятно было, что делает это лишь из рабочей солидарности, о чем то большем Рид не просил и не мечтал. Почему именно в окно успеть не спросил так как ответ сам уже вырывался из организма съеденным наспех обедом. Товарищ как мог быстро развернул в три погибели согнувшегося копа к упомянутому месту «выплеска содержимого желудка». Рид стойко разглядывающего убитых около минуты. Рекорд. Остальные бежали в уборную через секунд тридцать. Салливан О’Тайш, Рубейн и Курт Пэррисоны, соседи и друзья, двенадцать и одиннадцать лет отроду, как выясниться после, связанные по рукам и ногам, валялись на полу сломанными, некогда красивыми куколками, с вывернутыми наизнанку внутренностями и вспоротыми глотками”. Рид внутри весь переебанный.       И дело не в изувеченном тоской и анатомией тело, а копать нужно было глубже — прямиком изуродованную, гадкую душу. Неделя с начала операции «найди уродов, сотворившего подобное с детьми», пролетела незаметно, а перед глазами, стоило Риду остаться одному, кровавой пеленой проявлялось отвратное зрелище. Он крутился поджаренной на сковородке крысой, тряс за муденя всех известных и не очень наркоторговцев, подпольных скупщиков, торговцев органами, контрабандистов и прочий сброд, не жалея тех кого «крышевали» особенно зажравшиеся полицейские, которым значок бы рот засунуть и выпустить всю обойму в жопу. Именно в такой последовательности. Звонить можно было только одной персоне. И не можно, а нужно. Выкуривая третью сигарету, мужчина вглядывался в беззвездное небо и считал протяжные гудки. Пока ответом его все же не удостоили. — Три часа. — На той стороне заспанный, хрипловатый голос выражал если не недовольство, то откровенную заебанность человека, которого вырвали из сладкой дремы. — Три сраных часа чертовой ночи, Рид. Скажи мне, ты при смерти? Ответом ему послужило тяжелое, странное, прерывистое дыхание. Гэвин не переживал подхватить простуду, а мечтал об оспе, которая как и туберкулез могла вылезти из давно позабытых болезней и развиться с новой силой. Это куда лучше, чем течка посреди разверзнутого зева пиздеца. — Тебя удерживают в багажнике и позволили сделать звонок другу напоследок? — Гражданскому не обязательно знать, зачем полоумный коп звонит в поздний час и загнанно дышит в трубку. — Гэвс? — Если ты сейчас не будешь собирать манатки, покупать билеты на ближайший рейс ко мне, я вызову целый бордель нелегальных мигрантов и мой изувеченный труп в луже спермы будет на твоей блядской совести, Марс.       Их отношения далеки от теплых. Они основаны на взаимной зависимости и острой необходимости не поехать кукухой окончательно и без поворотно. Поэтому «тепло» — слишком херовое обозначение. Это ебанная жара во время самого пекла в Детроиде, превышающая все мыслимые и немыслимые градусы. Рид обычно не нуждался ни в поддержке, ни в жилетке для слюней и соплей, ни в психотерапевте. Годы службы и личного пиздеца научили его справляться с проблемами самому и сохранять трезвый рассудок. С первым он справлялся своими методами: бросался на любой источник раздражения как оглодавший шакал, рвал зубами любого, кто пытался к нему приблизиться ближе, чем тот позволял и к третьему десятку заработал репутацию бешеного долбоеба, которую не отбелить даже все стирающим и активно рекламируемым «Ванишем»; со вторым уже ничего не поделать: удушающие одиночество, дикий характер и постоянный приток адреналина от нескончаемых выездов напрочь выбило из сотрудника доблестной полиции последнее хорошее и только прибавило маразма, шрамами очерчивающего перекошенную в оскале рожу. Он смирился, что в родном отделе на него давно уже махнули рукой и уже как лет семь не пытались вести светских бесед за исключением пары-тройки особенно устойчивых к гэвиновским «спектаклям». Миллер и Чэнь — несокрушимые, одноногие оловянные солдатики, продолжающие прикрывать его жопу и сбивать спесь, если потребуется. Не на людях — доверие нестабильного копа с кучей непонятных наклонностей потерять как плюнуть в мусорное ведро, а возвращать потом придется очень долго и со скрипом, но наедине они пройдутся по каждому пункту его невозможного поведения, ломая из раза в раз и так шаткое самообладание. После стольких лет? Всегда. Хотя натренировал на такую реакцию Гэвин их сам. Но никогда этого не признает.       Мэдисон, несравненная итановская женушка, называет мужа котенком за вечно грустные глазки и мягкий, податливый вид. Но все это пиздешь, за мнимой бесхребетностью прячется такая сила воли и неуправляемая мощь, что коп сам вздрагивает украдкой, слыша ласковое прозвища. Он лично мог лицезреть [а лучше бы никогда не перепадало такой возможности]: «киса» превращается в ебучего ягуара за несколько секунд: как леденеет взгляд, становясь кристальным от сдерживаемой злобы, как напрягается накаченное тело и сжимаются кулаки. Стоило их новенькому, Ройену, неудачно пиздануть, напившись до усрачки, на какой-то очередной их посиделке, что архитектор будет таким же «неженкой» когда Шона будут держать под дулом у виска и не сделает ровным счетом нихера. Гэвину пришлось обложить десятиэтажным матом неудачную шутку недалекого коллеги, с трудом выволочь напряженного, как пружина, знакомого на балкон да силой впихнуть в сцепленные зубы помятую сигарету и заставить затянуться до кашля. Повторял он свои экзекуции до тех пор, пока Марс не взъерошил вспотевшей ладонью растрепанные волосы. Это и означало, что тот более-менее пришел в себя. Рид видел его дело. Поинтересовался после их примечательного знакомства пять лет назад. А один ФБРовец, который до сих пор хвостом таскается за несчастным «подопечным» на поруках, шепнул еще кое-какие подробности. Что пережил обычный, среднестатистический и ничем не примечательный архитектор «большого масштаба» он не пожелал бы и злейшему врагу. Полицейский видел множество дерьма, и что люди — говно на блюде понял еще в академии. История Марса не вызывала ни жалостливых охов, ни шокированных ахов: такое, к сожалению, происходило, происходит и будет происходить. О времена, о нравы. Чтоб эти времена расхуярило на тысячу частей вместе с теми уродами, что идут на преступления под грифом «ебать я в детстве травму из-за мразей-родителей пережил, теперь пусть другие доказывают, что не твари». Но почему-то Рид проникся «сереньким и безвольным» Марсом, сам лез к нему и в окно и в дверь, когда на выходных не куковал в участке, чем и заслужил «палочку-выручалочку» в виде Итана. Тот оказался смышленым, в чужой монастырь со своим никому не вперившимся уставом не совался и изредка покидал собственноручно отбабаханный дом у берега Калифорнии, коротал вечера под гэвиновским боком, выслушивая словесный поток, состоящий из жалоб на все что движется и не движется.       Знакомство с напарником тогда не задалось и до сих пор было на стадии «сожру арматуру но с этим работать не буду» с обоих сторон конфликта. Андройд, ахуеть-какая-передовая-функциональная-модель была перехвачена «большими и влиятельными шишками с верхушки полицейской ободранной ели». Фаулер плешь всю уже проел раздосадованный нытьем по этому поводу, а когда неизвестный «перебежчик» явился, весь такой прилизанный, в костюмчике, представился Ричардом и чуть ли не в десна расцеловался с Коннором, который от вида новоприбывшего разве что несуществующим хвостом от восторга не вилял. Оказалось, что этот ряженный: младший брат их молодого «революционера», а не крутой любовник. Рид тогда за этим наблюдал с отсутствующим видом, параллельно, втихаря, рубясь по сети с Уилсоном в какую-то тупейшую мобильную поигрульку. Представились они друг другу в кабинете у Джеффри, каждый оценил что ставить их в пару — идея на миллион. Миллион хуев за щеку тому, кто это придумал. Расшаркиваться было бесполезно, но подавать голос, комментируя то, что не слышит, абсолютно не впопад, Гэвин счел неизменным долгом. Комментарии успешно игнорировались. Но какое-то из сказанных предложений все-же достигло адресата и послужило выдать ответочку. — Детектив, я сомневаюсь, что альфа, тем более на такой должности, как вы, может позволять себя так вести. Да даже самый распутный омега не способен, вы превзошли все ожидания, Рид, сэр. И столько брезгливости, холода и неприязни было в голосе, что хоть ножом режь — ненависть останется нетронутой. Оглушающая тишина, воцарившаяся в участке, вынудила Фаулера, выгнув одну густую бровь, высунуться из кабинета и наткнуться на вмиг зажавшихся по всем углам сотрудников. В департаменте становилось тихо только в нескольких случаях: когда все сваливали на заслуженный трехчасовой сон, когда Джеффри заткнул всех под угрозой коллективного расстрела, и когда вот-вот в участке должна взорваться бомба. — О, понеслась. — Заскучавший, задремавший под обычную грызню Андерсон, вмиг почуяв жареное и встрепенувшись, пихнул ладонью нахмурившегося Коннора, который жестами как только уже не сигналил старшему брату что тому лучше самоликвидироваться подальше и как можно быстрее. Только Гэвин, отбросив в сторону мобильник, дико сверкнул глазами и улыбнулся настолько широко, что его лицо уже могло треснуть, прибавив шрамов. Медленно поднялся со своего места, не забыв скинуть лежащие папки с жалобно скрипнувшего стола, и раскрыл пасть. Подорвавшиеся было Чэнь и Миллер опоздали ровно на спасительные миллисекунды. Бомба, всё-таки, взорвалась.       Все в отделе знали, что круглогодичное, ежедневное ПМСное состояние их «бешеного» обуславливалось одним простым словом, которое характеризует обычно манерных, ласковых и трепетных «существ», ходящих на каблуках лучше вип-моделей женского пола и красящихся не хуже районных проституток всех мастей и возрастов. Рида к ним причисляли лишь в первый год его служения органам охраны правопорядка, а потом засомневались и в омегах, и в самих себе разом. Гэвин на «хранителя очага» и «мать пятерых ангелочков-сыночков» походил разве что после трехразового внутривенного принятия героина и трех стопок русской водки сверху. Каждому, кто пытался его хоть как-то причислить хоть к одному гендерному стереотипу, получал либо моральную травму на всю жизнь, либо физическую на выбор.       То, что раз в месяц у него текло между стройных ног не делало его хуже или лучше, чем остальные. Пытался брать отгулы, откровенно маялся хуйней в перерывах между поглаживанием кошки да просмотром «ящика», и уже на следующий день, закинувшись таблетками, появлялся на работе как ни в чем не бывало. Однажды произошел один инцидент: когда приехали с каким-то «очень важным» вопросом федералы. То ли Гэвин дозу не рассчитал, то ли кто-то из «залетных» уже слишком на него ярко повлиял, но побледневшую харю, трясущееся тело и еле сдерживаемый вой привлек совсем ненужное внимание. Хэнк, на пару с Коннором, быстро поняв что к чему, молниеносно заломали во всех известных позах бранно скулящего коллегу, протащили его к машине мордой вниз и увезли [почему-то к себе] домой, где заперли и сторожили, пока «приступ» не пройдет. Именно так Рид называл метание по простыням, непрошеные стоны и неудовлетворенное желание. Он тратил четверть зарплаты на подавители, треть — на одеколоны всевозможных вкусов и расцветок. Остаток проматывал в барах и кофейницах, чтобы хоть как-то поднимать себе настроение. ”То что в семействе Ридов была бракованная «особь» родителей огорчало всю жизнь. Элайджа, естественно, подавал больше надежд со своим по-детски воодушевленным «вот я вырасту и будут вам внуки, будут научные достижения, и я просто ахуенный» против ридовского железобетонного «нахуй идите, мама с папой, я хочу жрать песок и быть нормальным подростком, а не думать об орущих комках человечины”. Нет, детей он любил и в особенно депрессивные ночи думал, что на сороковом году обязательно обзаведется спиногрызом, пошлет папашу в жопу, откуда это дите и вылезло, возьмет сына или дочь в охапку и уедет жить к Итану. Или на марс. Подальше от гниющего города и народа, который только внешне цветет и пахнет. Внутри: только черви и беспросветное ни-ху-я.       Риду нравится это опустошение. Его хуярит из стороны в сторону так, что не будь на балкончике ограждения, его бы повело прям вниз. Слетел бы с «небес» на «землю», как ему недавно желали некоторые особо смышленые, прямиком с высоты четвертого этажа. — Блять, Гэвин, ну почему ты днем не позвонил-то? Совсем тяжко? — Я уже веревку купил. А мыла нет. — Мне иногда кажется, что твои шутки нихуя не шутки. Как и у хирургов и патологоанатомов у копов весьма специфическое чувство юмора. У Рида оно выкручено до отметки «ебануться и больше не проснуться». С их родом деятельности по-другому нельзя. Не-воз-мож-но. — Я придумаю что-нибудь, Мэди там где-то поблизости должна ошиваться, она в командировке. Набери ей утром, как встанешь. И давай без глупостей, я сына завтра соберу и поеду. Гэвин выдыхает в первый раз за ночь. Боль внизу живота от чужого голоса только разливается сладкой патокой. И представляется совершенно другой собеседник. Не друг. Рид не благодарит, заканчивает диалог, заместо «спасибо» - емко и безвкусно отшучивается. Итан знает, что это как раз и есть благодарность. И, попялившись еще в экран пока еще не разряженного, потрепанного смартфона, набирает номер отнюдь не Мэди.