provocation

      Тенакс застывает на месте, когда преторианцы покидают шатёр. В эту секунду он слышит, как громко колотится сердце — а ведь он полагал, что вместо сердца у него огромная чёрная дыра размером с амфитеатр, возведённый Флавиями. В эту же секунду он слышит голос Домициана. Он глухо разносится по палатке. Слух улавливает лишь нотки по-детски наивного удовлетворения от свершившейся мести младшего брата старшему. Удовлетворения за все годы унижений, которыми Тит наградил Домициана.       Новый император подходит очень близко. Меж их лиц не остаётся и ладони. И этот взгляд горящих, словно проснувшийся Везувий, глаз будто стремится выжечь в Тенаксе внезапно застучавшее сердце.       — Из тебя выйдет превосходный эдил Игр, — Флавий криво ухмыляется — его потряхивает, знобит.       Сквозь пламя его взгляда не сразу удаётся разобрать, что за чувство им движет. Эта высеченная им искра мгновенно передаётся Тенаксу и разжигает в его светло-серых глазах костёр. Это пламя невозможно обуздать. Тенакс знал его лишь однажды, ещё в детстве. Удовлетворение, возбуждение, страх… кровь стремительно перемещалась по венам, будоража, заставляя пальцы дрожать, а губы сохнуть. Так ощущается победа?       — Это честь для меня… — слова даются с трудом, язык едва поворачивается во рту, и Тенакс не говорит, он мямлит, словно неуверенный в себе ребёнок.       Что-то ещё застревает на языке. Домициан резко прижимается всем телом, не давая договорить. От ощущения его мягких пухлых губ всё остальное забывается. Даже мёртвый Тит, лежащий в шаге от них обоих. Языки сплетаются, точно змеи в танце, так же изгибаются, крутятся, сталкиваются почти болезненно. И воздух около них раскаляется. В этой агонии Домициан увлекается настолько, что, не желая отпустить, прикусывает и оттягивает его губу. Две крупных капли крови падают на его язык, пачкают зубы. Он смотрит, пытаясь найти ответ в глазах.       Именно здесь, именно сейчас им нужно всё и сразу. У них есть деньги, есть власть, есть стремления… и нет друг друга. Они подобны разгорячённой зрелищами толпе, которая требует ещё и ещё без остановки. Это заключительный акт Игр, устроенных сегодня. Тенакс решительно наступает первым. Его губы прижимаются к Домициану, язык требовательно скользит по ним, заставляя открыться рот. Пальцы движутся беспорядочно, то по одежде, то по лицу нового императора, то задевают его руки. Нетерпеливый.       Член встаёт моментально, стоит Домициану коснуться его через одежду, сжать, а затем плавно провести вдоль всей длины.       — Не пожалеешь? — срывается с губ трепетный вздох.       Домициан отодвигается с ухмылкой. Его руки с лёгкостью сдёргивают бриджи. Уголки губ ползут выше. Он смотрит снизу вверх, и это только сильнее разгоняет опалённую возбуждением кровь.       Император стоит на коленях. Во взгляде читается щенячья покорность и безумное желание. Словно его главной мечтой был не трон императора самой грандиозной империи мира, а член некоего плебея, грязного мальчишки из трущоб, который водится с ворами и головорезами. Поэтому он заглатывает сразу по середину. Его глотка неимоверно узкая. Тенакс рукой ищет опору сзади, но находит лишь затылок Домициана. По наитию он толкает ладонью затылок вперёд.       Стон заглушает остальные звуки вокруг. Кажется, что больше нет шатра, легионеров, мёртвого Тита. Его тело лежит ровно под Домицианом, с жадностью ласкающий своего любовника.       Любовника ли? Тенакс никогда не продавал своего тела. Он никогда не использовал его для получения выгоды… нет, это не любовь, а просто дикое, неистовое желание, животная страсть, которой нет места в цивилизованном мире.       Это ярость, это жадность, бесконечная жажда владеть всеми. Император не ласкает, он обладает. Его ласки продолжаются долго. Но несмотря на всю его пылкость и удовольствие, Тенакс не разжимает сомкнутых губ, чтобы не наградить Домициана благодарными стонами. Ответом императору становится лишь подрагивание бёдер и ног. Тенакс едва сдерживается. Он закрывает, жмурит глаза, кусая губы до крови.       — А ты не пожалеешь? — Домициан поднимается с влажно блестящими губами, снова прожигает взглядом.       Жарко так, что пора бы уже снять одежду, но вместо этого Тенакс поворачивает императора к себе задом, проникая руками под одежду около паха. Ладони стискивают горячий от возбуждения и стоящий колом член. Их губы хаотично соединяются, издавая будоражащие влажные звуки. В отличие от Тенакса Домициан ни капли не сдерживает своих животных порывов, выгибаясь дугой навстречу его ласкам. Он стонет, как самая последняя шлюха Рима от группового изнасилования. Левой рукой Тенакс затыкает ему рот, продолжая всё быстрее и быстрее двигаться по его члену правой. Дрожь по стройному телу не удовлетворяет, а заставляет хотеть большего… хотеть этот упругий зад. Но не здесь, не сейчас, не при грёбаных легионерах. Этот акт Игр не для посторонних глаз.       Когда Домициан начинает задыхаться, предчувствуя финал, хватаясь руками за его правую руку, Тенакс внезапно отпускает его. Кровь звенит в ушах. Дыхание становится частым. Биение сердца заглушают стоны императора. Оно теперь стучит очень тихо, но также быстро, готовое вот-вот разорваться на части. Выпущенный из объятий Домициан опирается о подпорку шатра. Он шумно и часто дышит, глядя с разочарованием, с досадой, с ненавистью.       — Ублюдок, — сплёвает Домициан, наблюдая за тем, как поднимаются до пояса бриджи.       Он капризный мальчишка, желающий всего и сразу. Но взрослый мужчина в нём не забудет этого внезапного разочарования. Это привяжет его. Тенакс хорошо знал — надо дозировать зрелище, цепляя интерес, и тогда финал будет ярким.       — Простите, мой господин, — Тенакс вытирает влажные после поцелуев губы, чувствуя, как они горят, особенно нижняя, ноющая от укуса.       Его не смущают ни трупы, ни легионеры. Ему не хочется самому стать цепным псом Домициана, начавшего всё это первым. Последнее слово должно быть не за ним.       — Прибери здесь всё, — выплёскивает, а не говорит Домициан, нервно поправив одежды. — Моего брата не убили. Он отравился тухлой рыбой.       Тенакс кивает. Когда император уезжает с эскортом легионеров, он ещё долго смотрит вслед. Пусть чёртов Флавий считает себя богом и императором, настоящим богом и императором навсегда останется Тенакс, потому что нить судьбы нового правителя в его цепких пальцах.