shackles of freedom

      Когда Джия сказала, что беременна, Леви не знал, что чувствовать. Мир и так был дерьмовым местом, а теперь в нем появится ещё один человек, слишком маленький и слабый, чтобы защитить себя.       Он не умел радоваться. Не знал, как это — ждать кого-то. Он не знал, как быть отцом. Не был уверен, что вообще им является. Но когда Джия пела колыбельные или укладывала Аву на ночь, он чувствовал себя посторонним. Не знал, что сказать или сделать.       Леви было девятнадцать, когда он впервые взял её на руки. Крошечное, хрупкое существо, невесомое, как дыхание. Тонкие пальчики дрожали в воздухе, пытаясь найти что-то знакомое, что-то тёплое, что можно было бы ухватить. Она проблеяла что-то едва различимое, наполненное детским доверием, а потом, не раздумывая, прижалась к нему и обслюнявила одежду.       Её пухлые щёки пылали румянцем, дыхание было тёплым, а волосы — лёгкие, пушистые, как одуванчики, готовые сорваться с ветром и унестись в неведомые дали. Она была такая маленькая. Совсем как фарфоровая кукла, слишком слабая, чтобы защитить себя в этом мире. Казалось, её существование само по себе хрупкое чудо.       Леви смотрел на неё, и внутри что-то странно сжималось. В груди росло ощущение, которого он не мог назвать, не мог описать. Ответственность? Страх? Ощущение, будто его поймали в ловушку? Он чувствовал, как её беззащитное тельце тянуло его в бездну мыслей, которых он никогда не позволял себе раньше. Этот ребёнок зависел от него. От этой мысли Леви прижал её крепче. Так сильно, как будто боялся, что если ослабит хватку, она исчезнет, растворится во времени, оставив только смутное воспоминание о себе. В его глазах было что-то новое, что-то не укладывающееся в голове.       Он — отец.       Мир вокруг затих, словно время замедлило свой ход. Её маленькие реснички дрогнули, и глаза — большие, любопытные — встретились с его взглядом. В них не было ни суждения, ни оценки, только чистое, незамутненное доверие, от которого у Леви перехватило дыхание. Кто дал ему право на такую безграничную веру? Чем он заслужил это доверие, этот взгляд, полный надежды?       Леви осторожно провел пальцем по её щеке, будто боясь, что она рассыплется от его прикосновения. Её кожа была такой нежной, такой чистой — противоположность всему, что он когда-либо знал.       Он никогда не ставил перед собой целей. Жизнь не оставила ему времени на мечты, только на выживание. Всё, что он знал, — это как дожить до следующего дня, как снова ускользнуть из цепких рук судьбы, не оступившись, не допустив ошибки, которая стоила бы ему всего. Будущее всегда было чем-то далёким, чем-то неосязаемым, чем-то, на что не стоило тратить силы. Оно было пустотой, в которую он не заглядывал. Но в тот момент, когда его дочь, бесцеремонно запихивая в рот его пальцы, сжала их своими крохотными ладошками, у него появилась цель. Одна-единственная.       Защитить её.       Сохранить её жизнь. Дать ей шанс, о котором он сам уже забыл. Не дать ей голодать. Не дать ей уйти так же, как ушли все остальные.       Его пальцы, огрубевшие от лет нищеты и борьбы, казались неуместно грубыми рядом с её нежной кожей. Руки, привыкшие к холодной стали ножей, к жесткому металлу теперь нерешительно касались хрупкого существа, словно боясь причинить боль одним неосторожным движением. Она смотрела на него глазами, в которых отражался мир, ещё не запятнанный грязью реальности. Мир, который он давно потерял, вычеркнул из памяти как несуществующий.       — Её зовут Ава. Жизнь, — голос Джии выдернул его из мыслей. Она осторожно тронула его за плечо, но тут же отдёрнула руку, будто опомнившись. — Ты знаешь, она так кричала, когда родилась, что я подумала: «Ну всё, оглохну». А ведь солнце на рассвете точно так же кричит миру о своём прибытии. Обжигает его своими лучами, — она улыбнулась, но взгляд её был задумчивым. Даже печальным. — Ты когда-нибудь видел солнце?       — Ава, — вместо ответа Леви катал имя новорожденной дочери на языке.       Это имя казалось правильным, единственно возможным. Оно звучало как обещание, как клятва, как вызов всему миру, который пытался их сломить. Потому что эта жизнь будет бороться за себя. Даже если пока не понимает, что значит бороться.       Он чувствовал, как тяжело в это поверить. Этот слабый, хрупкий свёрток, теплый, но такой ненадёжный. Что ждёт её впереди? Та же судьба, что и всех детей Подземного города? Там, где малыши умирали, едва успев вдохнуть первый глоток болезненного воздуха, где слабость означала смерть, а надежда была роскошью, доступной лишь в мимолетных снах. Он не знал, чего ожидал, но точно не этого. Не этого чужого, крошечного существа, которое сейчас цеплялось за его палец крошечной ладошкой с силой, способной удивить даже его. Но вот она — здесь. И в этот миг мир, впервые за долгое время, становится простым. Легким. Понятным.       Леви — отец? Смешно. Жестокая насмешка судьбы, издевательство над всеми его принципами выживания. Что он вообще знает об отцовстве? Но вот она, перед ним, и она должна жить. Пусть даже если мир вокруг рушится, пусть даже если сами стены их убежища грозят обрушиться под тяжестью собственного отчаяния.       Маленькие пальчики сжимали его ладонь, и в этом жесте было столько необъяснимой веры, что Леви почувствовал, как что-то ломается внутри. Как трескается панцирь равнодушия, которым он так тщательно укрывал свое сердце годами. Ава смотрела на него так, словно в его руках было все её будущее, вся её судьба. Словно он мог защитить её от всего на свете. Обман. Иллюзия. Он не мог защитить даже себя, что уж говорить о крошечном существе, которое теперь зависело от него.

***

      Он был прав. Он был плохим отцом. С каждым годом угасал огонь в её глазах, с каждым годом она всё дальше отдалялась от него, и он… позволял этому случиться. Молча наблюдал, как расстояние между ними растет, углубляется, превращаясь в бездонную пропасть, через которую невозможно было перекинуть мост. Они теряли друг друга, день за днём, шаг за шагом, пока между ними не выросла стена, слишком высокая, чтобы просто взять и перелезть через неё. И когда он смотрел на свою дочь, на девочку, которую когда-то держал в руках, обещая защитить от всего мира, он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал её рядом.       Возможно, они никогда и не были близки по-настоящему. Возможно, все его обещания были пустыми словами, произнесенными в момент слабости. Возможно, он был обречен на одиночество с самого начала, ведь как может человек, никогда не знавший тепла семьи, создать его для другого?       Ему было двадцать, когда Ава сделала свои первые шаги. Но он не был рядом. Не видел, как её маленькие ножки неуверенно топали по полу, пыльному и покрытому трещинами, словно вся их жизнь. Не видел, как она упала, но поднялась снова, упрямо и решительно, несмотря на боль и страх. Не слышал её первых слов, которые могли бы заполнить пустоту между ними, стать мостом через ту пропасть, которая уже начинала формироваться. Всё это прошло мимо него — эти крошечные, но важные моменты, которые, наверное, стоило бы сохранить в памяти, запечатлеть в сердце, чтобы в долгие ночи одиночества греться их теплом.       Он говорил себе, что делает всё для неё, для Авы, чтобы обеспечить её будущее, чтобы защитить их маленькую семью от голода и болезней. Но правда была в том, что он бежал. Бежал от ответственности, от страха неизвестности, от тех чувств, которые пробуждала в нем эта крошечная девочка.       Просто однажды, когда он вернулся в дом Джии, тусклый и затхлый, как и все дома в их районе, его встретила она. Маленькая, дрожащая от волнения, стояла у порога. Шаткая, но упрямая, она сжала в крошечных ладошках его штаны, словно искала в них опору, пытаясь удержаться на ногах. Он замер, пораженный этим зрелищем - маленьким чудом, которое произошло без его участия.       — Ты стоишь, — выдохнул он так тихо, словно боялся разрушить этот момент, спугнуть это хрупкое волшебство. Ава вскинула голову, её глаза сияли — огромные, полные гордости и какого-то неосознанного триумфа.       — Лии, — прошептала Ава, споткнувшись о собственные ноги, неуверенные и непослушные.        Она не удержалась, рухнула на пол, и Леви едва успел моргнуть, прежде чем её голова встретилась с грубой поверхностью, покрытой пылью веков и горечью их существования. Слёзы мгновенно застилали её лицо, тонкие губы дрожали, словно она не понимала, что с ней произошло — почему мир вдруг оказался таким жестоким, почему пол так больно ударил в лоб, почему папа, которого она так ждала, просто стоит и смотрит.       Леви застыл, не в силах пошевелиться. Его руки, которые могли так ловко обращаться с ножами, которые знали, как перерезать горло врагу одним быстрым движением, вдруг стали бесполезными. Тяжелыми. Чужими. Он не знал, что делать, как утешить этого маленького человека, как остановить её слезы. И в этот момент он почувствовал себя более беспомощным, чем когда-либо в жизни.       — Не Леви, а папа, — мягко поправила её Джия, нагибаясь и осторожно поднимая девочку с пыльного пола.        Её движения были плавными, уверенными, полными той материнской нежности, которую Леви не мог ни понять, ни повторить. Она всегда пыталась держать дом в порядке, хотя уборка была для неё скорее необходимостью, чем привычкой. Но разве можно было спасти это место от его сути? Стены всё равно впитывали тяжесть их несчастья, пропитывались болью, которую никто не мог вымести тряпкой. Они дышали отчаянием, сочились безысходностью из каждой трещины.       — А мы уже ходим, — добавила Джия, и в её голосе было что-то, что пронзило Леви, как лезвие ножа. То, как она произнесла «мы», словно их было двое — она и Ава, маленькая семья, в которой не было места для него. Или, может быть, это место всегда было, но он сам отказывался его занять.       Больно. Безжалостно. Он чувствовал, как её осуждение стелилось к нему, касалось его кожи холодными пальцами. Как её взгляд прожигал его за его отстранённость, за его трусость, за его бездействие. За все те моменты, которые он пропустил, за все те возможности, которые не использовал, за все те мосты, которые не построил. Она не сказала ни слова, но Леви знал — этого достаточно.       Но в чём Джия была лучше его? Чем она возвышалась над ним? В Подземном городе все равны. Здесь никого не волновало, где ты родился — под солнцем или в вечном полумраке. Важно было только то, как ты выживал. И если ты однажды оступился, никто не протянет тебе руку. Никто не спасёт. Здесь милосердие было роскошью, которую никто не мог себе позволить.       Но Джия выстояла. Она была красивой, но не это было её главным оружием. Мало ли красивых девушек сгинуло в темных переулках Подземелья, мало ли прекрасных лиц исказилось от голода и болезней, превратившись в безжизненные маски. Красота в их мире была проклятием, если за ней не стояло нечто большее.       Её сила заключалась в словах, в умении подчинять себе пространство, в манере говорить так, будто она сплетала реальность заново, перекраивала её по собственному усмотрению. Когда она говорила, воздух вокруг становился гуще, насыщеннее, словно в нём растворялась какая-то странная магия, недоступная пониманию таких, как Леви. Её голос гипнотизировал, проникал под кожу, оседал на дне сознания тягучим медом искушения. Её слова были сладкой отравой, от которой не хотелось избавляться, которую пил жадными глотками, даже понимая, что она медленно убивает твою волю, растворяет твоё сопротивление. Джия могла говорить, говорить, говорить, а люди забывали, кто они, где они, о чём думали всего мгновение назад. Их взгляды стекленели, мысли путались, а души покорно склонялись перед этой хрупкой женщиной с голосом, способным укротить даже самых свирепых обитателей Подземного города. Она прокладывала свою дорогу среди уличной грязи не кулаками, а речами. Не силой, а словами, выбранными с такой точностью, что они попадали прямо в цель, минуя все барьеры и защиты. И когда ты, опомнившись, понимал, что она уже обвела тебя вокруг пальца, было поздно. Ты уже был в её сети, опутанный тончайшими нитями её красноречия, беспомощный, как муха в паутине.       В её глазах таилась мудрость, неуместная в их затхлом мире, лишенном солнца и надежды. Когда она смотрела на Леви, ему казалось, что она видит насквозь все его уловки, все его защитные механизмы, все те маски, которые он привык носить. Она видела его настоящего, и это пугало больше, чем любая опасность в темных переулках Подземелья.       Она была слишком умной для их грязного, голодного мира. Слишком резкой, слишком смышлёной для беспризорницы, выросшей в нищете и отчаянии. Её мысли были слишком сложными, слишком многогранными для места, где всё сводилось к простейшей формуле выживания. Одного взгляда хватало, чтобы понять — она с поверхности. В её манере держаться, в слишком ровной осанке, в плавной, размеренной речи, даже в том, как она смотрела на них. Её руки, несмотря на годы жизни в Подземелье, все еще сохраняли силу движений, которое не могло родиться в этом месте скорби и нищеты.       Леви тогда было восемнадцать. Ещё не тот, кем он станет позже. Не легенда, не сильнейший воин человечества, чья тень падала на поле боя прежде, чем титан успевал вдохнуть последний раз. Тогда он был юн, пусть и пытался убедить себя в обратном. Ошибался на каждом шагу, пробираясь в суровый мир преступного Подземного города, хватаясь за любую возможность выжить.       И всё же, даже его затуманенный взгляд не мог не заметить, насколько чужой была Джия. Её утончённость резала глаз, её манеры казались насмешкой над его рваной одеждой. Она словно живая издёвка над их грязной реальностью.       Тогда, в попытке ухватиться хоть за что-то, чтобы продолжать жить, он совершил одну из самых больших своих ошибок. Он убил. Не в первый раз. Не во второй. Но впервые он этого хотел. Хотел видеть, как кровь полицейского стекает по пальцам, как он задыхается в предсмертной судороге, как в глазах его плещется страх, а губы срываются на хриплый, жалкий шёпот. Хотел почувствовать удовлетворение. Но вместо этого ощутил лишь глухую, тянущую пустоту, в которой всё перестало иметь значение.       Леви знал — в Подземном городе убийства были обычным делом. Но не убийство военного. Такого не прощали. Это было не нарушением закона — тут он давно ничего не значил, — а ударом по хрупкому порядку, державшему эту дыру на плаву. Убийство солдата означало одно: они узнают. Те, кому проще было делать вид, что Подземного города не существует. Те, кому достаточно одного приказа, чтобы смести здесь всё подчистую. Но самое страшное было даже не это. Это убийство нарушило баланс страха.       — Ты только что подписал себе смертный приговор, — прошептал кто-то из толпы.       Леви не слушал. Он уже бежал. Он знал, что от УПМ не уйти. Они настигнут его, рано или поздно. Скорее рано. И именно в этот момент она выскочила перед ним. Будто назло. Будто сама сбежала с другого этажа жизни.       Светловолосая. Чистая. Неуместная. С лицом, которое говорило: «Я не отсюда». Она смотрела на него так, словно собиралась предложить помощь. Не осознавая, что стоит на пути хищника, которому нечего терять.       — Спрячься у меня, — предложила она, и в её голосе было что-то обманчиво лёгкое, будто она не осознавала всей серьёзности происходящего.       Леви даже не успел подумать, насколько это глупая идея. Просто шагнул за ней, юркнув в тёмный провал дверного проёма.       В нос ударил тяжёлый, застоявшийся запах плесени, пропитавший стены насквозь. Комната встретила его густым слоем пыли, хаотично разбросанными вещами, тёмными пятнами сырости, расползающимися по потрескавшимся стенам. Леви подавил раздражённый вздох, машинально натянув воротник рубахи повыше. Это место было ещё хуже, чем всё, что он видел раньше.       — Да уж… паршивое местечко, — протянула она, небрежно оглядевшись, словно только что осознала, в каких условиях живёт.       — Ты просто не пробовала убираться, — отозвался он, скривив губы в недовольной усмешке.       Он сделал шаг к окну, краем глаза следя за ней, но основное внимание было приковано к шуму, доносившемуся снаружи. Глухие удары сапог по камню. Чёткий, размеренный ритм шагов. Леви резко пригнулся, едва успев, как в дверь раздались громкие, настойчивые удары.       — Господа, где ваше воспитание?! — возмущённо выкрикнула девушка, резко распахивая дверь с таким шумом, что дряхлая коробка дома, казалось, вздрогнула вместе с ней. В воздухе вспыхнул резкий сквозняк, закружив пыль у её ног. Она хлопнула дверью за собой так громко, словно не просто защищала свою территорию, а обижалась на сам факт вторжения. За порогом стояли двое в солдатских мундирах, их тёмные силуэты выделялись на фоне мутного уличного света.       — Эй, девчонка, не видела коротышку? — пророкотал один из них, и в его голосе звучала смесь напряжённости и раздражения. — Он скрылся на этой улице.       Она смерила его надменным, оскорблённым взглядом.       — Бессовестный! — презрительно фыркнула она, складывая руки на груди. — Мало того, что едва дверь мне не вышиб — она и так хилая, а ты ещё и грубишь!       Леви, затаившийся в полутьме комнаты, почти фыркнул от неожиданности. Да у неё талант.       — Не гневайся, — примирительно вступил второй, в его голосе сочилась фальшивая забота, приторно-маслянистая, как недоброкачественное масло. — Но этот человек опасен. Мы видели, как он пробежал здесь и… просто исчез.       — Ох, вам я, конечно, с радостью помогу, Бран, — елейно протянула она, и голос её стал тягучим, сладким до приторности, как застарелый сироп. Леви почувствовал, как на губах проступает ухмылка — ей бы на сцену, а не в пыльном доме прятать убийц. Она сделала задумчивую мину, как будто только сейчас припоминала детали.       — Кажется, кто-то пробегал, но я не разглядела его толком, — наигранно покачала головой. — Наверное, свернул направо, за тот дом, — затем поджала губы, мило улыбнулась и, не дожидаясь ответа, смачно захлопнула дверь прямо перед носом солдат. На мгновение в комнате повисла густая, звенящая тишина.       — Ты что, совсем с ума сошла? — Леви зашипел шёпотом, как только она вернулась в комнату, и в упор посмотрел на неё. Она лениво пожала плечами, будто только что не водила за нос людей, которые могли снести её голову одним приказом.       — Что? Врать тоже нужно уметь, — с беззаботной грацией отмахнулась она, словно болтала о пустяках, а не о смертельной игре. Раздражённо повела плечами, будто хотела стряхнуть с себя грязь этого города — пыль, впитавшуюся в кожу, чужие взгляды, невидимый, но всепроникающий мусор, которым пропитаны их улицы.       Леви замер, поймав себя на том, что невольно задержал взгляд. Светлые локоны, несмотря на пыль и приглушённый свет, отливали мягкими волнами. Алые губы кривились в насмешливой ухмылке, словно она знала больше, чем готова была сказать. А глаза… Зелёные, яркие, как весенние листья, но с холодным блеском, будто заглядывали в самую суть.       — Чего ты хочешь? — не выдержал он, нахмурив брови. Она прищурилась и сделала шаг вперёд. Слишком близко. Леви не отступил, но ощущал себя меньше, чем был, уязвимее рядом с её ростом, её уверенной осанкой, её бесстрашным взглядом.       — Меня зовут Джия, — произнесла она, будто произнесла нечто судьбоносное.       — И?       — Ты мне понравился.       Резко отстранилась, разразившись издевательским хихиканьем. Леви сжал челюсти, не понимая, где здесь шутка, а где скрытый смысл.       — Ты ведь Леви? О тебе говорят. Люди тебя боятся, — её голос стал другим — пронзительно-игривым, с нотками восхищения и вызова.       — Чего ты хочешь? — процедил он, сдерживая раздражение. Но в тот же миг её лицо изменилось. Вся лёгкость испарилась, словно её никогда не было.       — Мне нужна защита, Леви.       Он замер, сузив глаза.       — Защита? Этим вопросом не ко мне, — он уже бросил взгляд в сторону двери, вычисляя путь отхода, когда её голос вновь разрезал тишину.       — Посмотри на меня.       Леви неохотно перевёл взгляд.       — Молодая. Красивая. С поверхности. — она говорила медленно, растягивая слова, как будто наслаждаясь их звучанием. — Как думаешь, меня оставят в покое? , — она сделала ещё шаг, ловко схватила его за запястье. Леви вскинул брови — её пальцы оказались сильнее, чем он ожидал. Это был не хваток изнеженной леди, а хватка человека, который привык сражаться. — На меня начали охоту. Услуга за услугу, Леви. Я ведь спасла тебя.       — Я тебя не просил, — он резко вырвал руку, но в её глазах не мелькнуло ни раздражения, ни обиды. Только твёрдость.       — А я прошу. Помоги мне, — голос стал тише, мягче, в нём проскользнула дрожь. Глаза налились слезами, губы дрогнули, а на бледных щеках заиграла тень боли. Она прикусила губу, и её подбородок едва заметно задрожал.       Леви напрягся, ощущая, как холодок пробежал вдоль позвоночника. Манипуляторша. Чертовски искусная, словно паук, плетущий невидимую паутину вокруг жертвы. А он, глупый подросток, вцепившийся в хрупкое полотно своего существования, вдруг почувствовал, как увязает в её медовых словах и пронизывающем взгляде — будто попал в искусно расставленную ловушку, из которой нет выхода.       Джия никогда не была ангелом, спустившимся с небес. Нет, она скорее походила на дьявола во плоти — соблазнительного, опасного, непредсказуемого. Но в те мрачные, пропитанные отчаянием годы она стала для него единственным огоньком. Этот огонь, вначале горевший так ярко, что обжигал душу и слепил глаза, с каждым днём становился всё тусклее, слабел и мерк, пока Леви всё глубже и безнадёжнее терялся в своем гневе и разочаровании.       С ловкостью хищника Джия вцепилась в него, связала невидимыми, но прочными нитями подростковых чувств, на которых играла с виртуозностью опытного музыканта, извлекая мелодии, от которых кружилась голова. Каждый её взгляд, каждое прикосновение, каждый шёпот — всё было рассчитано до мельчайших деталей. Возможно, она действительно видела в нём своё спасение, верила с отчаянием утопающего, что именно он сможет вытащить её на поверхность из трясины повседневности, перевернуть этот прогнивший насквозь, задыхающийся в собственной грязи город ради неё одной. И, может быть, в другое время или при других обстоятельствах он бы сумел это сделать — разрушить старый мир до основания и построить новый, где ей было бы место. Но время, безжалостное и неумолимое, текло сквозь пальцы песком, и с каждым ускользающим мгновением он видел всё больше её слабостей, прорехи в ткани её лжи и хитросплетения её изощрённых манипуляций.       Её глаза, когда-то казавшиеся бездонными и чистыми, теперь напоминали мутные лужи. Её смех, раньше звеневший серебряными колокольчиками, теперь царапал слух фальшивыми нотами. Её прикосновения, некогда дарившие тепло и надежду, сейчас холодили кожу, словно прикосновения мертвеца. Леви наблюдал за этими метаморфозами с болезненной ясностью прозрения, но продолжал цепляться за иллюзию любви, боясь остаться в одиночестве среди руин своей жизни.       А потом, в один серый, ничем не примечательный день, она бесцеремонно вручила ему в руки свёрток, из которого доносилось тихое дыхание. «Смотри, теперь не отвертишься. Мы — твоя ответственность,» — словно бросила она с вызовом, в котором сквозило торжество победителя. Она поставила перед ним этот свёрток, из которого выглядывало крохотное, сморщенное, словно недозрелый плод, лицо с полузакрытыми глазами, не видевшими ещё всей грязи этого мира.       Этот момент стал для Леви вспышкой ослепительного прозрения, разорвавшей пелену самообмана. Он вдруг понял с кристальной ясностью, как сильно, катастрофически ошибался в ней всё это время. Джия никогда не была слабой, беспомощной девочкой, нуждающейся в защите. Она умела выживать в этом жестоком мире, и делала это с таким искусством, с такой виртуозностью, что поражала своей обманчивой, почти осязаемой невинностью. Её кажущаяся слабость была лишь искусно надетой маской, театральным костюмом, за которым скрывалась звериная хитрость и стальная решительность женщины, готовой идти по головам ради достижения своих целей.       Но ребёнок… Этот неожиданный, непрошеный, совершенно нежеланный ребёнок, появившийся словно из ниоткуда, испугал его до глубины души. Оттолкнул с такой силой, какой Леви в себе не подозревал. Заставил отшатнуться от края пропасти, к которому она его так методично подводила. Этот крошечный человечек, ещё не осознающий всего кошмара своего появления на свет, сделал то, чего Джия, возможно, не ожидала и не планировала. Он разрушил её тщательно выстроенную схему, вырвал Леви из лап её чар.       Теперь Джия была для него не спасением, а лишь тяжёлым, гнетущим напоминанием о его собственных ошибках и заблуждениях, о времени, потраченном впустую, о чувствах, растоптанных без жалости. Глядя на её лицо, искажённое злостью и разочарованием, он видел уже не ту девушку, в которую был безнадёжно влюблён, а чужого, опасного человека, готового использовать даже невинное дитя как оружие в своих играх.       Что он, закоренелый преступник Подземного города с руками, запятнанными кровью, мог дать этому крохотному существу? Что мог предложить своей дочери, случайному плоду обреченной страсти, кроме всепоглощающего страха, непрестанной боли и зловещей тени постоянной угрозы, нависающей над каждым её вздохом? Леви знал это с безжалостной ясностью, от которой сводило желудок — если кто-нибудь из его многочисленных врагов узнает, что Ава его дочь, ей не суждено выжить и дня. За свою недолгую, но насыщенную кровью и предательством жизнь он успел нажить слишком много врагов, каждый из которых жаждал его падения. Безжалостных, беспринципных врагов, которые, не дрогнув и не задумываясь, расправились бы с беззащитным ребенком, чтобы отомстить ему, нанести удар в самое сердце.       Жизнь Авы была для него неизмеримо важнее её детской любви и привязанности. Пускай она никогда не узнает, что значит иметь настоящего отца. Пускай она ненавидит его всей душой или вовсе считает безразличным чужаком, проходящим мимо её жизни. Главное, чтобы она жила, дышала, смеялась — пусть даже никогда не в его присутствии.       Джия, обуреваемая жаждой мести за его эмоциональную холодность и отсутствие поддержки, которую она считала своим правом, пошла работать в самый низкопробный бордель Подземного города, где продавали не столько плоть, сколько остатки человеческого достоинства. Каждый раз, когда Леви переступал порог их убогого жилища, прячущегося в тени величественных опор, поддерживающих верхний город, она встречала его противной, ядовито-язвительной улыбкой, как будто только что вернулась после очередного унизительного «дежурства» и наслаждалась его внутренними терзаниями. От её волос и одежды пахло дешевыми благовониями и чужими телами — запах, который она даже не пыталась скрыть, а, казалось, нарочно усиливала. Она методично, с расчетливой жестокостью делала всё, чтобы растоптать его остатки гордости, чтобы показать, что он — ничто, пустое место, недостойное даже презрения.       В его редкие, вынужденные визиты, которые он совершал скорее из чувства долга, чем из привязанности, Джия даже не позволяла ему приблизиться к ребёнку, выставляя между ними незримую, но непреодолимую стену материнской власти. Маленькая Ава, ещё не понимавшая всей токсичности отношений, связывающих её родителей, инстинктивно цеплялась за потрепанный подол материнской юбки, пряталась за её спиной, словно за единственным известным ей щитом, смущённо и с любопытством выглядывая из-за складок поношенной ткани одним блестящим глазком. Но даже в этом мимолетном, украденном взгляде Леви видел то, что кардинально отличало её от Джии и от него самого — нечто чистое и незапятнанное, что он давно потерял в бесконечных схватках за выживание.       В глазах Авы горела жизнь.        Не тлела, не мерцала, а именно горела — настоящая, яркая, неукротимая искра существования. Что-то светлое и неподвластное тлению, что каким-то невероятным образом ещё не потухло в удушающей грязи и беспросветности Подземного города. Эта искра завораживала и пугала Леви одновременно — слишком ярким казался этот свет на фоне окружающего мрака, слишком заметным для тех, кто привык охотиться на всё живое и непокорное.       — Папа, — простое слово из двух слогов, вызывающее внутри бурю противоречивых эмоций.        Ей уже четыре года, и она, сама того не осознавая, ловко играла на струнах его изъеденного виной сердца. В мать пошла — хитрая не по годам, с той же обманчивой невинностью в уголках улыбки, с тем же наклоном головы, когда что-то выпрашивала. Но смотрела на него его же глазами — живым, дышащим зеркалом, которое он ненавидел за беспощадное отражение собственной души. Хилая, с нездорово-желтоватой кожей и вздутым от недоедания животиком — немой укор его несостоятельности. Улыбка её, несмотря на видимую бедность и лишения, была белоснежной, по-детски искренней и открытой, но для Леви эта искренность была страшнее любого оружия. Она безжалостно сковывала его черствое сердце ржавыми тисками вины, заставляла раз за разом задумываться о том, что он за человек, если позволяет собственному ребенку жить в таких условиях.       — Никому не говори, кто твой отец, — сказал он однажды, не в силах выдержать прямой взгляд её глаз, мгновенно наполнившихся обидой и недоумением.        В этот момент он сам был готов обидеться на себя, возненавидеть себя с такой же силой, с какой ненавидела его дочь. Разрыдаться, как это сделала Ава, которая теперь гневно и отчаянно сжимала его пальцы своими крохотными, удивительно теплыми руками, словно пытаясь удержать ускользающую иллюзию отцовской любви.       В порыве внезапной, совсем не детской злости она укусила его за палец — удивительно сильно для своего истощенного, хрупкого тела. Её маленькие молочные зубы впились в его кожу с яростью загнанного в угол зверька. В первые секунды Леви только ошеломлённо глядел на неё, парализованный не болью, а шоком от этого стихийного, искреннего протеста, пока та, будто назло, ещё сильнее вцепилась зубами, почти до хруста. Он видел, как по её подбородку стекает тонкая струйка его крови, которую она едва не проглотила — яркое, кричащее пятно на бледной коже.       — Ненавижу! — громко, со всей силой своих крошечных легких выкрикнула Ава, топнув маленькой, обутой в изношенный башмачок ножкой о грязный пол. Её лицо, обычно бледное, мгновенно покраснело от обиды и гнева — двух эмоций, слишком тяжелых для её возраста. В глазах блестели непролитые слезы, делая серый цвет радужки почти серебряным. Резко развернувшись, она убежала прятаться в знакомых складках юбки матери, сжимаясь в маленький, дрожащий комочек боли и разочарования.       Джия, всё это время безмолвно стоявшая в темном углу комнаты, наблюдала за разворачивающейся сценой с нескрываемым удовлетворением хищника, чья ловушка сработала безупречно. Её губы, накрашенные дешевой помадой, растянулись в злорадной улыбке, обнажая ровные зубы. Каждый шаг ребенка, каждый крик, каждая слезинка Авы, казалось, доставляли ей извращенное удовольствие, как будто каждое проявление боли их дочери было еще одним ударом по Леви, еще одним напоминанием о его абсолютном, бесповоротном провале как отца, как мужчины, как человека.       — Это твоя вина, — словно ядовитым шёпотом произнесла она, но эти простые слова, сказанные едва слышно, будто отозвались оглушительным эхом в его воспаленном сознании, заполняя каждый уголок мозга обвинением, от которого нет защиты. В её глазах читалось злорадное торжество женщины, которая знала, что нанесла смертельный удар.       И Леви, стоя посреди этой убогой комнаты, с кровоточащим пальцем и кровоточащим сердцем, впервые за многие годы почувствовал себя по-настоящему беззащитным. Потому что понимал — Джия права. Это действительно была его вина. Каждая слеза Авы, каждая её боль, каждый голодный день в её короткой жизни — всё это лежало тяжким грузом на его совести. И никакие оправдания, никакие благие намерения не могли смыть этой вины.       Его вина. Дочь ненавидит его — и это его вина. Он оказался никудышным отцом — и это тоже его вина. Они так и не смогли стать хотя бы жалким подобием семьи. Лишь двое чужих людей, связанных кровью, но разделённых тишиной, обидами и неумолимо растущей пропастью.       Леви не справлялся. Он изо всех сил цеплялся за жизнь, пытаясь прокормить дочь, чтобы её вздутый от голода живот перестал преследовать его в ночных кошмарах. Чтобы в её глазах угасал не страх, а лишь капризное детское недовольство. Но чем сильнее он старался, тем чаще сам падал от изнеможения, ощущая, как его собственное тело сдаёт под тяжестью усталости, вины, бессилия.       Когда выпал шанс выбраться на поверхность, он ухватился за него, как утопающий хватается за соломинку. Может быть, наверху он нашёл бы способ разорвать этот адский круг. Может быть, смог бы дать дочери нормальное детство, где не надо думать, как добыть хлеб, где можно смеяться, играть в догонялки, строить крепости из одеял, пачкаться в пыли не от падений, а от шалости. Где можно просто быть ребёнком. Как те дети, о которых она рассказывала с восторгом, глядя снизу вверх на Брана и его семью.       — У них есть сладкий хлеб.       — Они не носят рваную одежду.       — У них чистые лица, пап. Они умываются чистой водой.       В её голосе не было зависти. Только искреннее удивление и мечтательная тоска. Он должен был попробовать. Если не получится… если мир наверху окажется таким же гнилым, как их подземный город, он вернётся. Леви знал, что совесть не позволит ему жить под солнцем, пока его дочь прозябает в холодной темноте под его собственными ногами.       Его дочери исполнилось девять, когда обожание в её глазах сменилось глухой ненавистью. Когда долгие месяцы его отсутствия на поверхности стали не просто стенами между ними — стены можно преодолеть, сломать, разрушить. Между ними теперь не было ничего. Ни доверия, ни понимания, ни даже той зыбкой привязанности, что раньше удерживала её маленькие ладошки в его руке. Она, хмурая и обиженная на весь мир, особенно на него, впервые посмотрела на него так, будто он был её главным врагом.       Леви давно уже сбился со счёта лет, но точно знал, когда перестал видеть её улыбку. Когда она больше не бросалась к нему, выкрикивая с детским восторгом «папа», не искала тепла в его руках. Вместо этого она смотрела исподлобья, её взгляды стали колючими, а слова — острыми, как нож. С каждым разговором, с каждым взглядом, который кричал «ты нам не нужен» он чувствовал, как эти лезвия оставляют новые раны, как будто она пыталась отдать ему хотя бы часть той боли, что, по её мнению, он причинил ей.       Он не стал ей отцом. И, возможно, даже не пытался. Что-то внутри подсказывало, что быть отцом — это не просто кормить и одевать. Хотя и с этим он справлялся кое-как. Он никогда не знал, как говорить с ней, как утешать, как объяснить, почему мир такой жестокий. Он мог лишь обеспечивать её чем мог, но оказалось, что этого недостаточно.       Будто почти год его отсутствия вырвал её из детства, заставил повзрослеть слишком быстро, слишком рано. Или, может, он просто привык видеть жизнерадостных детей поверхности — детей, чьи глаза светились наивной радостью, чьи руки были чистыми, а не в синяках и ссадинах. Встреча с его хмурой, злой дочерью, с наполненными обидой глазами была словно пощёчина. Не та девочка, что он оставил. Но, возможно, это была та, которую он создал сам.             Выйдя на поверхность, Ава словно обрела новую жизнь. Румянец появился на её бледных щеках, тело окрепло, движения стали более уверенными. Она играла с соседским мальчишкой, бегала по двору, иногда даже смеялась, и со стороны могло показаться, что перед ним обычный ребёнок. Но Леви видел — чего-то в ней уже не было. Наивности, доверия, беззаботности, что должны быть у детей. Слишком взрослая, слишком серьёзная, даже когда улыбалась. Исключение составляла только Джия. Мать она любила слепо, безоговорочно, с болезненной привязанностью.       А Джия… Джия всё больше становилась проблемой.       — Давно ты знаком с Джией? — спросил Эрвин, впервые увидев её. В голосе его не было осуждения, лишь тихое, настойчивое любопытство.       — Лет десять, — буркнул Леви, не особо понимая, к чему этот разговор. — А тебе-то что?       Эрвин не отвёл взгляда. Глаза его сузились, в голосе появилась лёгкая напряжённость:       — Что ты о ней знаешь?       И в этот момент Леви вдруг понял — ничего. Абсолютно ничего. С поверхности. Когда-то жила там, пока её не загнали вниз за нарушение закона. Имела редкую привилегию покидать подземный город. Всё. Но, судя по лицу Эрвина, он знал о ней куда больше.       — А ты? — Леви прищурился, впиваясь в Эрвина взглядом. Он не ответил.       Как бы ни раздражал его этот напыщенный блондин, именно благодаря ему он выбрался из Подземного Города. Благодаря ему Ава смогла увидеть небо, дышать чистым воздухом, бегать по траве, а не по прогнившим деревянным настилам.       Следующий год прошёл в редких визитах в деревню. Леви приезжал туда нечасто — некогда было, да и нужды особой не возникало. Ава, как он видел, справлялась и без него. Иногда Эрвин отправлялся с ним. И Леви быстро понял: причина этих поездок не в нём, не в Аве — в Джие. Но Джии дома не бывало.       Каждый раз его встречала Ава, стоя на пороге, скрестив руки на груди и сдвинув брови. Её взгляд требовал немедленно убираться восвояси. И каждый раз она встречала Эрвина так же. Разве что волосы её, казалось, топорщились ещё больше — словно шерсть у разъярённого котёнка. Эрвин не обращал внимания на её молчаливую злобу. Он спокойно расспрашивал Аву о матери, словно ей не девять, а все девятнадцать. И Леви в конце концов не выдержал. Отец он ей или кто?       — Не вмешивай её в это, — отрезал Леви. — Плети свои интриги подальше от Авы.       Эрвин посмотрел на него с едва заметной усмешкой, но в ответ лишь чуть приподнял брови, словно Леви сказал нечто забавное. Затем он наклонил голову и, будто между делом, спросил:       — Знаешь, как звали Джию раньше?       Леви нахмурился. Нет, он не знал. Никогда не спрашивал, а она никогда не говорила. Да и зачем? Имя не меняет сути человека. Но что-то в голосе Эрвина заставило его сжать челюсти. Эрвин хмыкнул, взгляд его на миг стал пронзительнее, изучающе задержавшись на лице Леви.       — Джинни, — произнёс он. — Когда я познакомился с ней, её звали Джинни. Это было около одиннадцати лет назад.       Леви молчал, переваривая это имя. Оно казалось чужим, но в то же время тревожным. Как будто что-то липкое и лживое накатывало от одного его звучания. Джия могла бы быть ещё более лживой, чем он думал? Работает в больнице? Ну-ну. Будто он не замечает её частых поездок во Внутренние Стены, будто не понимает, что у неё там есть какие-то дела. Только вот каких именно, он не знал. И, если честно, не особо горел желанием выяснять.       Эрвин, видимо, понял его молчание по-своему, потому что продолжил:       — Она затерялась в городе и случайно оказалась рядом со штабом.       Леви дёрнул уголком губ. Случайно. В голосе Эрвина это «случайно» звучало так, словно в нём скрывалось куда больше, чем просто потерявшаяся девушка. Намёки, полунамеки — Эрвин всегда любил запутывать, оставлять загадки, которые приходилось разгадывать самому. Но Леви не собирался ломать голову над его словами, словно какой-то детектив. Какая разница, кем была Джия лет десять назад? Всё, что имело для него значение, — это Ава. И чтобы этот хитрожопый блондин не совался к ней со своими играми.       Леви, пожалуй, и в этот раз не справился с ролью отца. Не потому, что не смог отстоять честь матери своего ребёнка. Не потому, что так и не сумел наладить отношения с дочерью. И даже не потому, что не мог их обеспечить — с этим он, наконец, справился.       Нет. Всё дело было в том, что он не смог защитить мать своего ребёнка. Какой бы змеёй ему ни казалась Джия… или Джинни… или как её на самом деле звали, она была для Авы всем миром. Её единственной опорой, её воздухом, её домом. Она была для неё и матерью, и отцом, и тем единственным человеком, который всегда оказывался рядом. Пусть её любовь порой казалась пропитанной презрением, гневом, скрытым ядом, — Ава этого не замечала. Она просто любила её. Слепо, безоговорочно, так, как любят дети. Как любят тех, кто был рядом с самого начала, кто, как бы ни было трудно, не бросил, не ушёл, не исчез, оставив после себя лишь чувство пустоты.       Джия могла быть кем угодно — лгуньей, беглянкой, преступницей, женщиной с прошлым, о котором Леви ничего не знал и, возможно, не хотел бы знать. Она могла играть, манипулировать, использовать людей в своих целях, но одно было несомненно — для Авы она была светом в этом тёмном мире. И теперь этого света не стало.       Леви не успел, не справился, не смог. Он видел, как меняется Ава, как темнеет её взгляд, как исчезает из неё то немногое детское, что ещё оставалось. Он видел, как её губы сжимаются в тонкую линию, как руки дрожат, сжимаясь в кулаки, как в её глазах нет больше ничего, кроме боли. Он уже не мог защитить Джию. Но мог бы защитить Аву. Хотя бы попытаться. Хотя бы не допустить, чтобы в ней окончательно угасло то, что делало её человеком. Но Леви не знал как. Он осознавал своё бессилие, когда он смотрел на свою дочь, понимая, что не может вернуть ей ту беззаботность и радость, которые когда-то светились в её глазах целую вечность назад. Он чувствовал себя виноватым, неспособным выполнить свою главную обязанность.       Когда Стену Марию прорвали, Леви не мог просто всё бросить и сорваться в деревню. Хотел. Чертовски хотел. Но слишком многое рушилось одновременно. Каменные дома складывались, как карточные, глухо оседая в груды обломков. Улицы превращались в братские могилы, в давку, в мясорубку, где гибли и солдаты, и мирные жители, и те, кто не успел добежать до ворот. Их сметали с пути, ловили, сжимали в гигантских пальцах, разрывали, жевали, глотали. Смерть нависла над городом, растопырив уродливые лапы, и каждый её шаг оставлял за собой десятки трупов.       Леви был солдатом. Он должен был делать то, что полагалось солдату в такие моменты — организовывать отступление, сражаться, спасать жизни. Он знал это. Разум понимал. Но тело — нет. Сердце и руки отказывались подчиняться холодной логике. Какой толк в том, что он спасёт сотню чужих жизней, если потеряет ту единственную, которая имела значение?       Но через трупы не прорваться. Через эти блядские груды мяса, топчущие землю, невозможно пробиться. Они заполонили улицы, расталкивая друг друга, громоздясь над убитыми, над умирающими, над теми, кто ещё надеялся. Стена пала. Ворота Марии вышибли, словно они были сделаны из хрупкого стекла, а не из мощного камня. Шиганшина рухнула следом, погребённая под лавиной хаоса и ужаса. Мир, каким его знал Леви, перестал существовать, осыпавшись в пыль. Паника, лязг оружия, запоздалые крики командиров, всхлипы детей, оглушающий гул шагов гигантов. В этом шуме терялась даже собственная мысль. Только одна — одна, чёткая, выжигающая всё остальное: деревня.       Он мчался вперёд, не думая, не оглядываясь. Ему было плевать на крики, на отступление, на долг. Плевать на всё, кроме одного. Но когда он добрался до места, там уже никого не было. Пустые дома с выбитыми окнами. Тишина, прерываемая редким скрипом досок.       Нигде. Никого.       Оставалось надеяться. Смешно. В его жизни надежда никогда не значила ничего. Она была пустым звуком, ложью, иллюзией, ненужным грузом. А теперь — единственное, что у него осталось.       Ава жива. Она должна быть жива. Она выбралась, ушла вместе со всеми, дошла до внутренних стен. Она где-то там, за Розой. Маленькая, упрямая, живучая. Сердце её всё ещё бьётся. Должно.       Леви искал её две недели. Две недели среди лагерей, где воздух был пропитан смертью и страхом. Он шагал между палатками, пробирался сквозь толпы беженцев, всматривался в каждое детское лицо, надеясь, что найдёт её, и с каждым днём надежда таяла. Ему встречались дети, осиротевшие, растрёпанные, испуганные, но ни один из них не был его. Он спрашивал, рыскал, смотрел в глаза тем, кто ещё мог говорить, но каждый раз получал лишь равнодушные или растерянные взгляды. Ава будто испарилась.       И всё же он нашёл её. В грязи, ссадинах, с кровоподтёками на худом теле и спутанными волосами. Но самое страшное было не это. Её взгляд. Дикий, одичавший, полный такой лютой ненависти, что ему показалось — если бы в руках у неё был нож, она бы не задумываясь вонзила его ему в горло. В её глазах не было слёз, не было мольбы, не было даже растерянности. Только ярость, злость и что-то ещё, куда более болезненное. Она смотрела на него так, будто он собственноручно сжал её матери горло, будто это он вырвал её у неё на глазах, оставив в одиночестве в этом аду.       В её глазах больше не было детского любопытства. Не было той обжигающей жизни, что раньше заставляла её задавать вопросы, смеяться, спорить. Теперь взгляд был ровным, тихим, почти пустым. Леви знал этот взгляд. Видел его в зеркале слишком часто.       Теперь он остался один с ребёнком, который его ненавидел. Она не плакала, не кричала, не бросала истерик — просто смотрела на него так, будто он был худшим, что случилось в её жизни. Леви не знал, что с ней делать. Не в куклы же играть? Хотя… она вообще играет в куклы?       Аве не нравился разведкорпус. Она терпеть не могла солдат, их бесконечные тренировки, суету, шум голосов за стенами. Ей не нравилась его комната — пустая, раздражающе чистая и такая же одинокая, как он сам. Она не разговаривала, почти не ела, часами сидела у окна, уставившись в небо с такой злостью, словно именно оно отняло у неё мать и теперь упрямо отказывалось вернуть.       Леви не спрашивал, что у неё на уме. Не пытался успокоить, не пытался говорить. Он никогда не умел этого делать, а уж теперь и подавно. В его мире не было места для детских горестей. Он понятия не имел, как обращаться с ребёнком, который смотрел на него так, будто он собственноручно уничтожил её жизнь. Она не привыкала. Не пыталась наладить контакт, не привыкала к его присутствию, не принимала новую реальность. Она просто была здесь, рядом, но в то же время бесконечно далеко. Леви чувствовал это даже в тишине, которой они делили друг с другом пространство.       Иногда он слышал, как она ходит по комнате ночью, как-то и дело распахивает окно, будто выискивая что-то в темноте. Иногда, думая, что он спит, Ава кралась к двери, но никогда не уходила. И Леви не знал, почему. Не знал, что её удерживает. Страх? Надежда? Или просто не знала, куда идти?       Леви не знал, что с этим делать. Не знал, что делать с ней.       Отправить её в приют? Глупо. Ава не была уличным подкидышем, её мать знала, что делала, пока была жива. Она дала ей крышу, воспитание, а теперь… Теперь Леви должен был найти ей дом. Звучало так, будто он пытался от неё избавиться, но нет, просто… Он не годился в отцы. Когда Ава была под заботой Джии, он не видел проблем. Казалось, что она сама справляется, и в его участии нет нужды. Он даже не задумывался, что даже такой серьёзный ребёнок мог приносить сложности. Теперь же все эти сложности обрушились на него, а он не знал, что с ними делать.       Ладить с девочками он не умел. Да и с женщинами тоже. Очкастая, конечно, пыталась помочь своими дурацкими советами, которые он у неё не просил.              — Может, просто поговоришь с ней? — Ханджи оперлась локтями на стол. В её голосе не было ни капли насмешки, но Леви всё равно поморщился.       — Прямо сейчас пойду и скажу: «Привет, давай обсудим, почему ты сидишь с мёртвыми глазами и не реагируешь на мир.» — Он упёрся ладонями в столешницу, сжимая пальцы. От усталости всё раздражало сильнее обычного, а особенно Ханджи со своей лёгкостью, будто всё можно решить парой слов.       — Леви, — она покачала головой, чуть подаваясь вперёд. — Не нужно давить. Просто спроси, как она. Дай ей понять, что ты рядом.       Он отвернулся, глядя в окно. Вечернее солнце резало глаза, и он едва заметно поморщился.       — Тогда дай ей время.       — И сколько? Год? Десять? — Леви снова посмотрел на неё, прищурившись.       — Хорошо, тогда попробуй найти ей какое-то занятие. Может, она чем-то интересуется?       — Интересовалась, пока её мать была жива. Теперь — нет.       Ханджи вздохнула, сцепив пальцы в замок.       — Может, ей просто нужно что-то… простое? Обыденное? Например, ты мог бы что-то для неё приготовить.       Леви скептически приподнял бровь.       — Хочешь, чтобы я готовил?       — Ага! Это может её как-то растормошить. Покажет, что ты заботишься.       Он коротко хмыкнул, не скрывая скепсиса. Ханджи явно не понимала, что это не просто голодный ребёнок, которого можно растопить тёплой едой. Ава ела, потому что надо, потому что организм требовал еды, но не потому, что ей это приносило хоть малейшее удовольствие. Еда не могла вернуть ей мать. Не могла исправить пустоту, которую та оставила.       Несколько секунд Ханджи молчала, задумчиво постукивая ногтем по столу. Потом выдохнула и сказала уже мягче:       — Тогда попробуй сказать ей что-то тёплое.       Леви нахмурился, глядя на неё так, будто она предложила ему броситься в костёр. Он был последним человеком, кто умел говорить что-то тёплое.       — Что-то тёплое. Я.       — Ну да! Типа… «Ты не одна», или «Мне не всё равно», — Ханджи внимательно смотрела на него, словно пыталась что-то прочитать между строк. Потом расслабилась, откинувшись на спинку стула. — Ладно! Оставь её в покое. Но не надолго.       Леви раздражённо закатил глаза.       — И что это значит?       — То, что значит, — пожала плечами она. — Пусть она знает, что ты рядом, но не лезь, если ей нужно пространство.       — Проклятье, Ханджи, - он провёл рукой по лицу и выдохнул.       — Что? Это же дельные советы!       — Это бесполезные советы.       Толку от них было чуть меньше, чем никакого. Ава шугалась Ханджи, будто видела перед собой не человека, а титана, и при этом всё равно сидела в той же комнате, сжимая руки в кулаки, будто собиралась броситься в бой.       В итоге, Эрвин предложил им старый дом разведкорпуса. Леви не сразу согласился, но, по правде говоря, у него не было выбора. Эрвин, этот хитрожопый ублюдок, знал, как подать всё так, чтобы казалось выгодным. Он стал командующим и теперь мог раздавать приказы, но даже не стал принуждать — просто подложил предложение, как будто Леви сам к нему пришёл. Он всё ещё копал под Джию, даже когда та уже месяц как была мертва, будто надеялся вытащить её призрак из-под земли и заставить заговорить. Иногда, без ведома Леви, он распрашивал Аву. Думал, что с ребёнком проще, что она проговорится, расскажет что-то важное. Но быстро сдался. Он понял, что девочка смотрела на него тем же холодным, упрямым взглядом, что и на Леви, что она никому не собиралась доверять свою мать. Ни глазам, ни губам, ни чужим ушам.       Дом и правда был удобным. Далеко от людей, в стороне от крупных поселений. Никто не мешает, никто не лезет с расспросами. Аве, похоже, тоже было всё равно. Её ни капли не заботило, где жить, лишь бы её не трогали. Она даже не смотрела на дом, когда они туда приехал. Просто прошла внутрь, скрылась за дверью и не вышла, пока не стемнело.       Леви тоже быстро понял стратегическую значимость этого места. Если когда-нибудь стены падут снова — а они, скорее всего, падут — то первым делом титаны двинутся туда, где больше всего людей. В крупные города и поселения. Одинокий дом в лесу был им неинтересен. Это было безопасно. Тихо.       Первые дни прошли в полной тишине. Ава почти не выходила из своей комнаты, а когда выходила, смотрела на него так, будто он был хуже титанов. Ни слова, ни взгляда, ни попытки заговорить. Леви не знал, чего ждал — может, что со временем она смирится. Но её молчание было плотной стеной, которую не пробить.       Его увольнительный подходил к концу, нужно было вновь отправлятся в новый штаб, погрязнуть в новые дела головой. Эрвин, будь он неладен, вздумал его повысить. Гад.       Ханджи пристала к нему с расспросами, как муха к липкой бумаге. Как поживает Ава? Понравился ли ей дом? Купил ли он ей игрушки? Когда на все вопросы последовал короткий и резкий «нет», она возмущённо взвизгнула, будто он сообщил ей, что запер ребёнка в подвале без еды и воды.       — Как это «нет»?! — ахнула она. — Ты оставил десятилетнего ребёнка одного? В доме? В лесу?! Да ты совсем больной, Леви! Запер её в глуши, чертов параноик, хоть бы собачку завёл для компании!       Он закатил глаза, но промолчал. Что толку объяснять? Ава не выглядела жалкой сироткой, не просила игрушек, не скулила, не жаловалась. Только смотрела на него исподлобья с той же затаённой ненавистью, что и в день, когда он её нашёл. Она вообще почти ничего не говорила. Леви понятия не имел, что у неё в голове, и даже не пытался туда заглянуть.       Но собаку он всё-таки завёл. Позже. И не просто для компании, а для охраны. Собака был крупная, выдрессированная, с острыми клыками и внимательным взглядом. Она могла защитить Аву, если что. От хищников, от воров, от всего, что могло подкрасться к ней в темноте. Леви был уверен, что поступает правильно.       Но Ава, увидев собаку, взбесилась. Настоящая истерика — первая, какую он у неё видел. Она не просто разозлилась, а будто её ударили ножом в спину. Будто он притащил ей не пса, а мертвяка и положил к ногам. Леви стоял перед ней и не знал, что сказать. Он мог разобраться с титанами, мог выполнять приказы Эрвина, мог убивать врагов одним движением лезвий. Но он не знал, что делать с девочкой, которая смотрела на него с ненавистью и отчаянием, будто он предал её самым ужасным образом.       У Эрвина не было детей — он и понятия не имел, как с ними обращаться. У Ханджи не было детей — и её советы проваливались один за другим. А у него был ребёнок. Его ребёнок. И даже он не знал, что с ней делать. С титанами было легче.       С игрушками она не играла. Леви не видел ребенка страннее. Ава предпочитала чинить мебель. Ковыряться в дереве, разбирать дверные механизмы и собирать их заново, часами сидеть над сломанными вещами, доводя их до ума. Однажды он застал её за тем, что она выковыривала ржавый гвоздь из старой скамейки, держа в зубах какой-то кусок ткани вместо тряпки.       Леви не сразу понял, что это и есть её игра. Какую игрушку ей подарить? Да никакую. Хоть бы не разозлилась, если он вообще что-то принесёт. Она бы, скорее всего, предпочла молоток и топор.       Он вздохнул. Ну и хрен с ним. Главное, чтобы не сидела у окна, сверля взглядом небо, будто оно обязано вернуть ей то, что забрало.       Он и купил ей инструменты. Не сразу, конечно. Сначала попробовал что-то более привычное — куклу, но та просто пылилась в углу. Потом деревянную лошадку, но Ава смотрела на неё так, будто собиралась разобрать по кусочкам, чтобы понять, как она устроена. Другие девочки её возраста носились бы с куклами, возились в саду или хотя бы играли в какие-то дурацкие детские игры.       В конце концов Леви сдался и притащил ей коробку с инструментами. Настоящими, пусть и небольшими. Она не поблагодарила. Конечно, не поблагодарила. Просто молча взяла, осмотрела, провела пальцем по лезвию ножовки, одобрительно хмыкнула и ушла вглубь дома. Спустя час Леви услышал стук.       Когда он заглянул в комнату, Ава сосредоточенно вбивала гвоздь в старый стул. Ну и ладно. Хотя бы не сидит у окна. Хотя бы чем-то занята. Хотя бы немного жива.       Нелепая могила, вырытая её собственными руками, жгла глаза каждый раз, когда он бросал на неё взгляд. Земля, взрыхлённая неровными, отчаянными движениями детских ладоней, грубо утрамбованная, будто бы сам этот акт мог удержать умершую ближе к живым. Леви не вмешивался. Казалось, стоит ему хоть что-то сказать, хоть как-то попытаться изменить этот обряд, и Ава огреет его стулом. А может, и топором.       Это её боль. И он не собирался в неё лезть. Пусть отпустит сама. Пусть разберётся с этим по-своему. Пусть злится, если ей нужно. Пусть ненавидит его, если это помогает. Подрастёт — может, Леви отправит её в школу заново. Даст ей шанс на нормальную жизнь, какую только можно выстроить в этом дерьмовом мире. Может, он наконец уймёт свою паранойю, купит нормальный дом в Тросте, ближе к людям, где не будет этих пустых лесов, гор, ночных звуков и могил, вырытых детскими руками.       Но не сейчас. Сейчас пусть будет так, как она хочет.       Правда, он так и не успел ни дом купить, ни отправить её в школу.       Назначили экспедицию — долгую, изматывающую, длиною в месяцы. Разведкорпусу теперь предстояло отвечать не просто за себя, а за тысячи жизней. Тренировать фермеров, крестьян, женщин и детей, чтобы те вышли за Стены… и сдохли попросту. Чтобы оставшиеся могли хоть немного дольше не умирать с голода. Может, и сам Леви в этот раз сдохнет. Ава останется одна. Оставить её в этой глуши он не мог, каким бы ни был параноиком. Несколько месяцев искал место, куда её отправить. Думал оставить в штабе, но она терпеть не могла разведкорпус. Не доверяла никому из солдат, шарахалась от Ханджи, с остальными и вовсе не разговаривала. Забавно, как в лагере беженцев она могла просидеть в толпе десятки дней, не выдавая себя ни словом, ни движением. А здесь, среди тех, кто мог её защитить, держалась, как зверёныш в клетке. Приют? Исключено. Она и так ненавидела его, а если бы он отдал её каким-то чужакам, то она, возможно, сбежала бы. Родственников у неё не было, друзей — тоже. Почти. Рыжий мальчишка. Руби.        Не знал, кто он ей, что их связывало, но она не смотрела на него с той же холодной ненавистью, что на всех остальных. Писала ему письма, который он после находил в мусоре. Уже неплохо.       Мальчишка жил на ферме. С ним была и их учительница — взрослая женщина, которая могла бы хоть как-то за ней присмотреть. А ещё работа. Ферма, труд в поле. Тяжёлый, но честный. Может, это её утомит. Может, так она не будет сидеть ночами у окна, сверля темноту своим одичавшим взглядом. Дети, женщины. Вот тебе и компания. Вот тебе и школа.       Прощаясь, она смотрела на него злым и обиженным взглядом. Будто ждала чего-то, надеялась, что он скажет или сделает хоть что-то, что исправит положение. А Леви - идиот и дебил - ничего не понял. Просто оставил её там, среди этих людей, которым, возможно, и нельзя было доверять. Этот взгляд ночами преследовал его на экспедиции. Преследовал всякий раз, когда он видел, как дети умирали у него на глазах.       Чёртов приказ: одна семья — одна жертва. Пропади оно пропадом. Кто вообще додумался отправлять за стену детей?! Подростков, женщин, крестьян, которые в жизни не держали в руках ни клинков, ни даже нормального оружия? Они были пушечным мясом, расходным материалом в этом безумном мире, где человеческая жизнь давно уже ничего не стоила. Леви привык к смертям. Привык к боли, к потере, к тому, что люди рядом с ним умирают, пока он остаётся в живых. Но на этот раз что-то было иначе. Этот приказ вонзал свои когти глубже. Этот приказ отдавал на убой таких же, как Ава.       А когда он наконец вернулся — живой и невредимый, хотя сам в это не верил, — с новым, приторно-смачным званием сильнейшего воина человечества, то на ферме его встретила не дочь, а смятый кусок бумаги. Леви развернул его с осторожностью, будто в руках у него был не клочок письма, а ловушка. Почерк больше напоминал каракули, неровные, как будто написанные на ходу или в спешке. Ему понадобилось время, чтобы разобраться в этих строчках. И чем дольше он читал, тем сильнее хмурился.

«Леви

Я ушла в кадетский корпус искать не нужно увидимся значит увидимся нет так нет

Ава»

      Леви. Просто Леви. Без лишних слов, без прежних формальностей. Как будто так и должно быть, как будто иначе и не было никогда.       Его вежливо, настолько, насколько вообще могла Ава, послали к черту. Коротко, сжато, без лишних слов. Ни сожалений, ни объяснений. Просто поставили перед фактом: она ушла. И искать её не нужно. Она попросту сбежала от него, как только выдался удобный случай. Оставила только смятый клочок бумаги, словно это могло хоть что-то объяснить. Письмо больше напоминало рапорт о дезертирстве, чем обращение дочери к отцу.       Поставила в известность, что он, как родитель, полностью провалился. Только голый, холодный факт: если судьба сведёт их снова — ну, значит, сведёт. А нет — так нет.       Леви перечитывал этот клочок бумаги снова и снова, словно надеялся, что между строк вдруг проступит что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что он упустил. Но нет. Бумага была помята, но не дрожащей рукой. Почерк корявый, торопливый, но уверенный. Ни единой кляксы, ни размытого пятна, ни намёка на слёзы. Ни одного чертового знака препинания, будто Ава даже не удосужилась перечитать написанное. Просто нацарапала, бросила, ушла. Леви сжал бумагу в кулаке. Потом разжал. Смотрел, как край дрожит на ветру.       — Ха! Сбежала! Леви, от тебя даже собственный ребёнок сбегает! — Ханджи захохотала, хлопнув его по плечу так, что он едва не дал ей в нос. — Да не смотри ты так! Все мы через это проходили.       Может, они и провели годы в кадетском корпусе, но ни у кого из них не сбегал ребёнок. Ни у кого ребёнка и не было. А у Леви был.       Он никогда не задумывался о будущем — жил в настоящем, действовал по обстоятельствам. Но теперь вдруг поймал себя на том, что не знает, что будет дальше. Он не знал, как проходит подготовка кадетов. Что они едят, как спят, сколько раз падают в грязь и сколько раз поднимаются. Не знал, сколько из них не встаёт вовсе.       Он разослал письма во все корпуса, где недавно шёл набор, надеясь, что кто-то откликнется, сообщит хоть что-то. По иронии судьбы, ответ пришёл от Киса Шадиса. Грубые, размашистые буквы, написанные с едва заметным раздражением:

«Да, поступила. Да, прошла. Жива. Пока.»

      Какого чёрта значит «пока»? Леви перечитывал эти короткие, почти издевающиеся строчки раз за разом, пока пальцы не сжались на бумаге так сильно, что та чуть не порвалась.       Он видел, как гаснут юные глаза. Слишком часто. Видел, как дети, ещё вчера хваставшиеся друг перед другом первыми успехами, сегодня лежали в мешках, которые даже не всегда удавалось зарыть в землю. Ава тоже могла оказаться среди них. Её тело могли не найти. Её имя могли даже не запомнить.       Леви резко скомкал письмо, бросил на стол и зажал переносицу. Дерьмо. Он должен был догадаться. Эта упрямая девчонка не могла поступить иначе. Она не писала о своих планах, не намекала, не прощалась. Просто ушла, оставив ему один клочок бумаги и неприятное чувство в груди. Чувство, с которым он не знал, что делать.

***

      Когда он увидел дочь в следующий раз, спустя долгие три года, перед ним стояла не она. Перед ним стоял солдат.       Грязь въелась в её кожу тёмными разводами, липкая кровь — чужая или своя — высыхала бурыми пятнами на скуле, а пряди волос слиплись, тяжёлые от пыли, пота и воспоминаний о битве. Тонкие царапины и глубокие порезы паутиной покрывали её лицо, шею, открытые участки рук, но пальцы по-прежнему мёртвой хваткой сжимали отполированные до блеска рукояти клинков. Она дышала тяжело, но ровно, стояла прямо, как натянутая струна — не пошатываясь, не сгибаясь под тяжестью пережитого. Её глаза, некогда тёплые и живые, теперь широко распахнутые и холодные, впились в него с узнаванием, и Леви понял, что ему это не нравится. Этот взгляд пронзил его сердце острее любого клинка.       Тысячи раз он видел такой взгляд прежде. Перед вылазкой, когда сердце колотится в ритме страха. На вылазках, когда кровь товарищей орошает землю. После вылазки, когда считаешь выживших и мёртвых, понимая, что разница между ними — лишь вопрос времени. В сумрачных казармах, в ровном строю, у тлеющих костров, над братскими могилами. Всегда в разведкорпусе. Всегда у тех, кто уже переступил невидимую черту между человеческим страхом и солдатским опустошением. Этот взгляд принадлежал солдату, который потерял слишком много — друзей, веру, частицы себя с каждой битвой. Который знал истинную цену жизни и понимал с холодной ясностью, что его самого может не стать в любой момент. Солдату, который принял смерть как неизбежного спутника, которому было уже не страшно, потому что страх — роскошь для тех, кто может позволить себе надежду. Он ненавидел этот взгляд всем своим существом.       Мир катился с катушек, стремительно и безвозвратно, опрокидывая все законы и правила, на которых держалось хрупкое существование человечества за стенами. Всё, что казалось незыблемым, рушилось, как карточный домик под порывом ветра. Титаны жрут титанов — чудовищные создания, лишённые разума, вдруг демонстрируют избирательность в своём голоде. Люди превращаются в титанов, титаны превращаются в людей, возвращаясь к прежней форме, как будто всё это было лишь маскарадом, уродливым представлением.       События пятилетней давности — падение стены Мария, смерть тысяч и тысяч, — всё это повторялось, как извращённый кошмар, преследующий человечество. Только теперь с циничной иронией судьбы его дочь — его Ава — оказалась не просто свидетелем, а в самом кровавом эпицентре всего происходящего. Теперь она стояла на передовой этой войны, и вся его сила, весь его опыт не могли защитить её от этого хаоса.       Эрвин, его командир и, возможно, единственный человек, которого Леви мог бы назвать другом, словно одержимый демоном сошёл с ума. С нездоровым блеском в глазах он ухватился за Эрена Йегера — мальчишку-титана, необъяснимое явление в человеческой форме — и пытался буквально выгрызть его из цепких когтей военной полиции.       А Леви… Леви не смог сохранить холодный рассудок и бесстрастность, когда понял — осознал — что его дочь жила с этим чудовищем в человеческой шкуре целых три долгих года. Что дышала одним воздухом, делила хлеб, разговаривала, смеялась, возможно, даже доверяла этому… существу. Что жила под одной крышей, на какой-то богом забытой ферме, ещё до поступления в кадетский корпус, как беспечный ягнёнок рядом с волком, не подозревающий об истинной сущности соседа.       От этой мысли его внутренности скручивало в тугой узел. Он не находил покоя, представляя, как легко мог потерять её, если бы Йегер потерял контроль. Как близко она была к смерти все эти годы. Как бессмысленны были все его попытки защитить её,       Какой же он, вашу мать, никчемный отец.       — Так значит, ты не видел Эрена в титанической форме? — голос Эрвина звучал спокойно, но в нём проскальзывала жёсткость, которой он обычно добивался ответов.       Леви внутренне скрипнул зубами. Уже шестой кадет. Шестой чёртов допрос, а они всё ещё не нашли достаточных аргументов, чтобы вытащить Йегера из лап военной полиции. Воздух Стены Сина был душным, слишком напоминал о высоких потолках и стерильных комнатах, в которых вершили судьбы людей. Суд над Эреном приближался, а время таяло, как песок сквозь пальцы.       — Нет, командор, — ответил наконец кадет, сидевший перед ними. — Я был ранен до всего этого.       Леви сжал челюсть, едва удержавшись от раздражённого вздоха. Руби Грейс. Дурацкое имя. Дурацкое лицо. Всё дурацкое. Он даже не пытался соврать — просто ничего не видел. Бесполезно.       Эрвин откинулся в кресле, его взгляд оставался всё таким же хладнокровным, но Леви знал, что за этим скрывается тихая ярость. Они тратили время.       — Можешь идти, — сухо бросил Леви, не дожидаясь, пока командор закончит. — Позови следующего.              Руби нехотя поднялся, хромая к двери. Движения скованные, правая рука время от времени касалась бедра. Леви машинально отметил — травма несерьёзная, но доставляющая неудобства.       Как только дверь за ним закрылась, снаружи послышались приглушённые голоса. Девчачий голос, полный сдержанного нетерпения:       — О чём допрашивали?       — Да так… — донеслось в ответ. — Как познакомился, каким он был до кадетки, в самой кадетке. Были ли подозрения или знаки…       — Ясно.       Тон был коротким, резким. Леви чуть подался вперёд, скрестив руки на груди. Её голос. Следующая. Мысли опалило странное, почти раздражающее чувство. Он знал, кто войдёт в дверь через секунду.       Голос за дверью изменился. Повзрослел. Стал резче, грубее. В нём появилась тяжесть — не та, что бывает от усталости после долгой тренировки, а та, что приходит с пониманием, что назад дороги нет.       Эрвин зашелестел бумагами, разглядывая текст в свете масляной лампы. Он пару минут молча вчитывался, водя пальцем по строчкам, словно ища в них что-то большее, чем сухие факты. Как только он отложил личное дело, Ханджи тут же перехватила его, быстро пробежав глазами по записям.       — Второе место в десятке лучших! — протянула она с неподдельным удивлением и восхищением. — Ого! Ты должен гордиться, Леви.       Леви молча смотрел, как её глаза пробегают по листам, но ничего не ответил. Когда наконец личное дело добралось до его рук, бумага уже выглядела изрядно потрёпанной. Края загнуты, на полях чьи-то едва заметные пометки. Он пробежался взглядом по строчкам.

      Личное дело кадета Имя: Ава Хейден Возраст: 12 лет на момент поступления Рост: 149 см (на момент поступления), 160 см (к окончанию) Вес: 45 кг Место рождения: деревня «Глуховка» Род занятий до поступления: неизвестно

Позиция в выпуске: 2 место

      Физическая подготовка:       Скорость: высокая; демонстрирует отличную реакцию и быстроту в ближнем бою.       Выносливость: значительно выше среднего; способна выдерживать длительные нагрузки без видимого снижения боеспособности.       Сила: исключительно высокая для её роста и веса; поразительная физическая мощь, особенно в рукопашных схватках.       Боевые навыки:       Устройство пространственного маневрирования: уверенное владение, хорошая координация, высокая скорость передвижения.       Рукопашный бой: агрессивный стиль, полное отсутствие страха перед более крупными противниками.       Дополнительные способности:       Технические навыки: выдающиеся способности; быстро осваивает устройство пространственного маневрирования, может проводить его разборку и мелкий ремонт в полевых условиях.       Тактическое мышление: анализирует обстановку на интуитивном уровне, но редко следует установленным стратегиям.       Он медленно перевернул страницу.

Характеристика:

      Дисциплина: отвратительная. Склонна игнорировать приказы, если считает их глупыми.       Характер: упрямая, резкая, не терпит давления со стороны.       Командные навыки: отсутствуют. Предпочитает работать в одиночку, не умеет и не хочет действовать в составе группы.       Отношения с товарищами: конфликтная, но не отталкивающая. Уважает сильных и умных, способна на взаимовыручку.

Заключение:

      Ава Хейден демонстрирует выдающиеся физические способности, особенно в плане силы, скорости и выносливости. Однако её отношение к дисциплине и командной работе оставляет желать лучшего. Склонна к конфликтам, действует на своё усмотрение, зачастую пренебрегая прямыми приказами.       Рекомендации: В бою - ценный боец, но нуждается в жёстком контроле. В команде - проблемный элемент. В перспективе - если не сломается, может стать грозным солдатом.

Подпись: Кис Шадис.

      Леви вчитывался в каждую строку, словно мог разглядеть в них что-то большее, чем просто сухие, отчуждённые слова.       Гордость? Возможно, стоило бы испытать что-то подобное. Тем, что не пропала, что пробилась наверх сквозь жестокую систему, не сломалась под её давлением. Тем, что выстояла в кровавой бойне первого же сражения, выжила там, где столько других погибли.       Только вот его заслуги в этом отсутствовали полностью. Он не воспитывал её, не наставлял, не вёл за руку. Не учил, как держать клинки, не говорил, что нужно смотреть не только вперёд, но и вверх, не повторял, что страх — это нормально, но позволять ему брать верх нельзя. Всё это она сделала сама. Или сделали другие. Но не он.       Так о какой гордости могла идти речь?              Дверь распахнулась, и в комнату вошла кадет — каждый шаг выверенный, как по линейке.       — Кадет Хейден! — произнесла она, чеканя каждый слог. Ава отдала честь, окинув присутствующих беглым взглядом. Отстранённо, невозмутимо, без тени любопытства. Но когда её взор остановился на Ханджи, которая расплылась в своей фирменной широкой улыбке, левый глаз Авы едва заметно дрогнул. Леви сжал губы тонкой линией. Солдат. Вот в кого она превратилась за эти годы.       — Вольно, — Эрвин снисходительно кивнул. — Давно не виделись, Ава. Как поживаешь?       Она не снизошла до ответа. Застыла, уставившись в пространство перед собой, не утруждаясь даже скрыть своё нежелание поддерживать диалог. Эрвин изучающе всмотрелся в её лицо, затем еле заметно вздохнул. В личном деле ведь указывался отвратительный характер? Судя по всему, без преувеличений.       — Присядь, — предложил Смит.       Ава подчинилась, но в её движении проскальзывало что-то надломленное, словно каждый жест требовал от неё колоссальной выдержки. Она продолжала упорно избегать встречаться глазами с кем-либо в комнате. Леви наблюдал за ней, пытаясь уловить момент трансформации — когда та взбалмошная девчонка, раздражённо сопевшая над шнуровкой ботинок, превратилась в это существо с выпрямленным позвоночником, с лицом, застывшим маской безразличия, с молчанием, повисшим в воздухе тяжелее чугунной гири.       Она сидела, выпрямившись, словно проглотила штык, пальцы переплетены так тесно, что кожа на суставах натянулась до белизны. Взгляд фиксировался на невидимой точке где-то возле Эрвина, но старательно избегал его самого. В её кажущемся спокойствии читалось напряжение. Эрвин изучал её, положив ладони на стол. Методично, без спешки, но его взгляд вскрывал её, как хирургический скальпель.       — Кадет Хейден, как долго ты знала кадета Йегера до поступления в корпус?       Ава не сразу отозвалась. Губы её сжались в тонкую линию, будто перед внутренним взором проносилась не сухая хронология, а целая вереница воспоминаний, которые она предпочла бы похоронить навсегда.       — Два месяца, — произнесла она наконец. Голос прозвучал механически ровно, словно зачитывала строку из устава.       — Вы жили с ним на ферме? — Эрвин подался вперёд, сцепив пальцы перед собой.       Она едва заметно качнула головой, будто даже это движение отнимало силы.       — Да.       — Какие у вас были отношения?       Ава моргнула. Веко дрогнуло, как от укола. Правое плечо еле заметно дёрнулось, точно от фантомной боли.       — Никакие, - слово вылетело слишком стремительно, слишком категорично, как выстрел. Пальцы, и без того сцепленные до побелевших костяшек, напряглись так, что казалось — вот-вот треснут суставы. В уголках плотно сжатых губ промелькнула тень — не то раздражение, не то досада на собственную несдержанность. Эрвин бросил быстрый взгляд на Леви, но тот лишь слегка свёл брови, безмолвно отмечая эту микроскопическую трещину в броне.       — Никакие? — повторил командор со спокойствием человека, привыкшего разбирать головоломки по частям.       Ава шумно втянула воздух сквозь ноздри, затем медленно разжала переплетённые пальцы, словно внезапно осознала, как выдаёт себя эта напряжённость. Лёгкий румянец — не смущения, а скорее досады — окрасил скулы.       — Я с ним не дружила, — проговорила она, тщательно подбирая слова. — Мы не были близки. Он был просто… был.       Эрвин постукивал указательным пальцем по столешнице, выдерживая ритм метронома.       — Вы были соседями?       — Скорее головной болью друг для друга, — отрезала она, и в голосе впервые прорезалась живая интонация.       Ханджи не сдержалась — фыркнула, издав звук, похожий на подавленный смешок, но тут же прикрыла рот ладонью, шелестнув рукавом форменной куртки. Леви, до этого момента хранивший каменное молчание, позволил себе короткое, почти неслышное «хм». В складке между его бровями читалось что-то похожее на узнавание — будто нашёл знакомую черту в чужом лице. Эрвин, невозмутимый как скала, продолжил допрос, не меняя тона:       — Выходит, ты хорошо его изучила за это время?       Ава впервые по-настоящему взглянула на командора — не мимолётным скольжением, а по-настоящему фокусируясь на его лице. В её взгляде промелькнула настороженность охотничьей собаки, почуявшей ловушку.       — Достаточно, чтобы знать: он идиот, — произнесла она с интонацией, не оставляющей места для возражений.       Эрвин едва заметно приподнял бровь — единственный признак эмоциональной реакции на её категоричность. Его лицо оставалось непроницаемым, как полированный мрамор, но Леви замечал, как цепко командор изучал каждую чёрточку её лица, каждый жест. Словно пытался определить, говорит ли она так из застарелого раздражения или просто считает излишним тратить слова там, где достаточно краткого вердикта.       Ханджи, устроившаяся на краю стола, подперла подбородок кулаком, наклонившись вперёд так, что прядь волос выбилась из небрежного хвоста. Стёкла её очков поймали луч света, на мгновение скрыв глаза, но затем блеснули знакомым азартом исследователя, обнаружившего интересный образец.       — Ты присутствовала при его первом превращении?       — Да, — кивнула Ава, но выражение её лица оставалось равнодушным.       — Опиши, как это произошло.       Ава шумно выдохнула, будто пересказывать это ей было невыносимо скучно.       — Вылез из затылка титана.       — Тебе показалось это странным?       Ава взглянула на него так, будто он спросил что-то совершенно глупое. Леви её прекрасно понимал.       — А что тут нормального?       Ханджи не сдержалась — резко вскочила с места, стул скрипнул о пол, но её это не остановило. В два быстрых шага она преодолела расстояние, вторгаясь в личное пространство девочки. В её глазах вспыхнул неподдельный интерес, любопытство, переходящее в одержимость.       Ава напряглась, едва заметно дёрнулся второй глаз — нервный тик, который она не могла контролировать. Она передёрнула плечами, словно пытаясь сбросить с себя невидимую тяжесть, и тут же инстинктивно откинулась назад, отодвигаясь от учёной. Её пальцы сжались в кулаки, но она не подняла их, не выставила перед собой как защиту.       — Как он выбрался?       — Просто взял и вылез, — Ава пожала плечами, стараясь удержать голос ровным, но раздражение всё же прорвалось в последних словах. — Был без сознания, но живой.       Ханджи придвинулась ближе, её глаза вспыхнули азартом.       — Как выглядел его титан?       — Крупный, — Ава выпрямилась на стуле, напрягшись.       — Рост?       — Не измеряла, — она сдержала вздох.       — Примерно.       Ава сжала губы, прежде чем ответить:       — Выше обычного титана.       — Черты лица?       — Необычные, — коротко бросила она, сохраняя ровный тон.       — А руки?       — Обычные, капитан, — ответила Ава резче, чем следовало. — Он использовал их, чтобы заткнуть брешь, если вы забыли.       Ханджи задумчиво потёрла подбородок, качаясь на месте.       — Хм… И что было ещё?       — Очнулся. Потом залатал дыру.       — Всё?! — Ханджи резко подалась вперёд, и Ава невольно напряглась ещё сильнее.       — Вылез из титана, потерял сознание, затем пришёл в себя и выполнил приказ, капитан, — чётко отрапортовала она, глядя прямо перед собой.       Эрвин слегка кивнул и аккуратно сделал пометку в своих бумагах, его перо мягко скользило по странице.       — Как ты думаешь, Эрен Йегер осознавал, что делает?       — Нет, — Ава ответила ровно, без заминки.       — Почему?       Она сцепила руки за спиной, взгляд на мгновение задержался где-то за плечом командующего, но вскоре вернулся к нему.       — Он идиот, — спокойно произнесла она.       Ханджи едва слышно прыснула, но, осознав, что звук получился громким, тут же прикрыла рот ладонью. Эрвин не обратил на это внимания, продолжая смотреть на Аву с неизменной отстранённостью, изучая каждую её реакцию.       — Что ты имеешь в виду?       Ава выдержала паузу, словно проверяя, действительно ли он ждет пояснений.       — То, что он идиот, — повторила она без тени раздражения. — С мечтами о свободе и полным отсутствием понимания, что с ней делать.       Эрвин слегка вскинул голову, продолжая её изучать.       — Но ты не сомневаешься в его преданности человечеству?       Ава осталась неподвижной, лишь чуть опустила подбородок.       — Он слишком прост, чтобы предать, — коротко ответила она.       Командующий ничего не сказал, на несколько секунд задумавшись.       — Значит, по твоему мнению, он не представляет угрозы?       — Он представляет угрозу, потому что он Эрен.       В помещении повисла короткая тишина.       — Что это значит? — раздался голос Леви.       Ава не изменилась в лице и не удостоила его взглядом, будто он вообще ничего не сказал. Эрвин чуть заметно сдвинул брови, но не прокомментировал.       — Объясни, — спокойно добавил он.       Ава выдохнула через нос, затем чётко, без эмоций произнесла:       — Он действует импульсивно. Всегда.       — Приведи пример.       — В кадетском корпусе ввязался в драку с бандитами и едва не погиб. Спихнул себя с дерева, — она говорила будто это был не живой человек, а просто перечень неудачных событий. — Чуть не сломал шею, когда впервые использовал снаряжение. Снес тренера, когда впервые активировал снаряжение — врезался в него так, что они оба улетели в реку. Приземлился в куст крапивы, когда нас учили группироваться при падении. Ему там так понравилось, что он ещё и перекатился обратно, — Ава на секунду задумалась, припоминая ещё что-то, и, недовольно поджав губы, добавила: — А в Тросте был съеден титаном.       Леви едва заметно прищурился, внимательно наблюдая за её безупречно ровной позой. Спина выпрямлена, руки сложены, как учили, но… что-то было не так. Слишком напряжённые плечи, слишком заученная чёткость ответов. Она старалась держаться идеально, но её выдавал голос. Не слишком громкий, не дрожащий, но… надломленный. Где-то в его глубине звучала резкость, порой срывающаяся на едва уловимый нажим. Она говорила быстро, будто стараясь выдать информацию и сразу отстраниться от неё. Но это не получалось. Особенно когда речь зашла о Йегере.       Она не просто отвечала на вопросы — она слишком крепко сжимала пальцы, когда произносила его имя. Её голос то обострялся, то глох, словно эмоции пробивались сквозь отчаянно сдерживаемую маску.       Леви перевёл взгляд на её руки. Напряжение в кистях, несильные, но заметные движения пальцев, словно она то ли пыталась что-то удержать, то ли подавить собственное раздражение. Он не ошибся — между ними не было формального «знакомы по службе». Не было равнодушного «он один из кадетов». Что-то в этой связи было личным.       Леви медленно выдохнул, чувствуя, как с каждой минутой проблем становится всё больше.       Эрвин на мгновение задержался, оценивая Аву, прежде чем неспешно сложил бумаги и, переведя на неё взгляд, спокойно спросил:       — В какое подразделение ты собираешься подать заявление?       Она не задумывалась ни секунды.       — Военная полиция.       — Понятно, — голос Эрвина остался ровным, как будто её выбор не удивил его вовсе.       Ханджи, наконец справившись с приступом смеха, только растерянно моргнула, явно не ожидая такого ответа.       Внутри Леви разлилось странное, едва ощутимое облегчение.       Ава не собиралась бросаться в бессмысленное безумие Разведкорпуса, не намеревалась сражаться с титанами до последнего вздоха, не собиралась рваться в бой, едва повзрослев. Она выбрала Военную полицию — место, далёкое от крови, страха и бесконечных потерь. И Леви не мог этому не радоваться.       Пусть кто-то и счёл бы этот выбор трусостью, пусть другие смотрели бы с презрением, но не он. Он слишком хорошо знал, что значит терять людей. Видел, как в первых же сражениях погибали те, кто считал себя несгибаемым. Как угасали те, кто клялся, что не сломается. Видел слишком много мёртвых лиц — юных, упрямых, решительных, тех, кто не успел толком пожить, потому что выбрал сражаться.       Ава не будет среди них. Она будет в безопасности. Подальше от этого ада, подальше от него самого. И это было правильно.       Эрвин чуть склонил голову, давая понять, что разговор окончен.       — Удачи в службе.       Ава не стала медлить. Встала, коротко кивнула и вышла, захлопнув за собой дверь, словно рада избавиться от этого допроса. Стоило ей уйти, как Ханджи шумно выдохнула и, тряхнув головой, повернулась к Леви, её глаза сияли весельем.       — Леви… мне кажется, я её обожаю.       Капитан скрестил руки на груди, бросив на неё взгляд.       — Вот только этого не хватало.       Леви прекрасно видел, как Ава его игнорирует. Это не было чем-то случайным, неосознанным. Нет, она делала это намеренно. Не взглянула на него ни разу с тех пор, как вошла в кабинет, не удосужилась даже мимолётно скользнуть взглядом. Её внимание было направлено исключительно на Эрвина, и только на него.       Леви знал, что она делает это специально. Но, что самое странное, ему это было не неприятно. Не злило, не раздражало, не вызывало досады. Он не чувствовал себя забытым или отвергнутым. Скорее… в этом было что-то даже забавное.       Она выросла. Перед ним больше не стояла та Ава, что когда-то сидела на холодном полу, подтянув колени к груди, и мрачно точила нож, упорно отказываясь от любой помощи. Больше не было той девочки, которая, несмотря на свою внешнюю отстранённость, всегда ловила его слова, даже когда делала вид, что не слушает. Теперь она не смотрела на него вовсе.       Перед ним был человек, который сознательно показывал, что больше в нём не нуждается. Не желает зависеть от него. В её осанке, в голосе, в каждом движении чувствовалась демонстративная самостоятельность, как будто она пыталась сказать: я сама, мне не нужна твоя опека, не нужна твоя забота, не нужен ты.       Он её не осуждал. Он знал, почему она так поступает. Знал, что сам в этом виноват.