снегурочка

кипяток сердечных струй

не в ладу с холодной волей

— Я тебе не Снежинка! — Ну прости-прости, Арсений, я же шучу, — раздаётся жалобное хихиканье из-за двери. За такие шутки… впрочем, ничего он этому полубогу не сделает. Но ругаться с ним можно сколько угодно, да и за порог пускать Арсений его вовсе не обязан! — Ну, Арсений-свет, не молчи, пусти в дом. Ничего. Сейчас постоит, перебесится и уйдёт. Правда, такого ещё ни разу не было, но всё когда-то бывает впервые, так? — Пусти, дело есть! — Что тебе нужно от меня? Опять, — тихо добавляет он — скорее для себя. — Я не буду разговаривать через дверь, Арсений. — Вот и молчи. Блаженная тишина наконец повисает в домике. Слышно только шум ветра среди ветвей сосен — Арсений специально живёт далеко от людей, на опушке леса, чтобы его никто не нашёл. — Арсений. Никто, кроме этого. — Это очень важно, пусти, пожалуйста. Просто поговорим, и я сразу уйду. Арсений вздыхает. Правда в том, что чем быстрее он его пустит, тем быстрее Ярилович уйдёт восвояси. Арсений собирается с мыслями, принимая свою судьбу. Тихо крадётся к двери, резко распахивает её, в мгновение хватает чужую рубаху и тянет на себя, захлопнув дверь. — Можно и поаккуратнее, — этот неприятный тип отряхивается, поднимая взгляд. Губ его касается мягкая улыбка. Тёплая — тёплая, как и весь Антон. Арсений спешит отойти от него подальше. — Не жалуйся, — хмурится он. — Прохладно тут у тебя, — Антон оглядывается, как ни в чём не бывало. — Я же сказал, — резко начинает Арсений, но Антон улыбается ещё шире и качает головой, сбивая с толку. Арсений фыркает, отворачивается и идёт ставить чайник. Ещё замёрзнет, не дай бог (Арсению всё равно, но ему потом один конкретный бог и не даст — жизни, скорее всего). — Отеческая магия, — отчего-то решает сказать он тихо, зная, что Антон всё равно услышит. — Дом холодит? Здорово, — садится за стол, не дожидаясь приглашения. Арсений поджимает губы, стоя к нему спиной. Каждый раз, когда они видятся, он говорит больше, чем планирует, — а планирует он всегда молчать. Арсений уверен, что это всё магия, передавшаяся Антону от отца, и что он своими чарами его располагает к себе. Хитрый, нечестный полубог. — Так что тебе нужно? — Арсений ставит чашку перед Антоном, надеясь, что по его виду понятно, что он делает это безо всякого желания. — Спасибо, — вновь улыбается Антон, но тут же приобретает задумчивый вид. — Дело серьёзное, Арсений. Ещё бы: чуть все пороги не оббил, в дверь стучал едва ли не полчаса. Арсений выгибает бровь, намереваясь всё это сказать, но молчит и достаёт из холодильника колотый лёд. Антон одним своим присутствием, кажется, нагревает кухню на пару градусов, а этого нельзя никак допустить. — Ты серьёзно будешь это есть? — Антон, собирающийся с мыслями, отвлекается на действия Арсения, но затыкается под его, вроде бы, грозным взглядом. — Ближе к делу. — Да, — он прокашливается. — В общем, я только от отца. У Арсения льдинка встаёт поперёк горла. Он бы сказал всё, что думает — и об Антоне, и о его дражайшем отце. Но благоразумно решает помолчать и пережевать лёд получше, а то точно умрёт из-за Ярилы сегодня — не прямо, так косвенно. — Не смотри на меня так, — говорит Антон, но Арсений не в состоянии смотреть как-либо иначе, когда дело касается покровителя весны, любви и всего прилагающегося. Всего, что для Арсения не только чужеродно, но и опасно. — И что же сказал… отец? — в последнюю секунду Арсения передёргивает, и он не решается говорить имя вслух. Антон будто тоже теряет всю свою уверенность: трёт пальцы друг о друга, вздыхает. Волнуется. Наконец начинает, собравшись с мыслями. — В деревне есть одна старуха… гадалка, или что-то вроде того. Ей пришло видение. До отца донесли. В общем, он думает, что, — Антон быстро кидает на него взгляд. — Что это связано с тобой. Арсений смотрит на него так недоумевающе, как только может, выразительно подняв бровь. Антон вздыхает только сильнее. — Не дословно, но там о том, что… что если не снять проклятие с самого холодного человека в царстве, то… всё плохо будет, в общем. — Что? — Ну, урожай не созреет, дожди, ранняя зима… короче, голод, болезни и вот это вот всё. Арсений смотрит на него, как на придурка, не понимая, правда, кто из них в большей степени. — А, и сделать это нужно, пока отец здесь. Он уходит ближе к осени, сам знаешь, — неуверенно продолжает Антон. — Ты что говоришь вообще?.. «С самого холодного»… Ты решил, что это я? — хмурит он брови, но не позволяет ответить. — При чём тут я? И что за проклятие? И с чего вы вообще решили, что этой старухе можно верить? Арсений сыпет вопросами, пытаясь уложить в голове весь этот бред, но пока кажется, что Антон пришёл тупо пошутить. Хотя тот не смеётся, не улыбается даже — таким серьёзным Арсений его никогда не видел. — Двадцать лет назад она предсказала, что Весна-красна… — Антон осекается, поджимая губы. — Что ты появишься. Арсений примерно представляет, что хотел сказать Антон. «Что Весна-красна опять совершит ошибку», «что Весна-красна снова поддастся своим разрушительным идеям» и так далее, и тому подобное. — Это отец решил, что оно о тебе. Но я с ним согласен, — спокойно смотрит Антон прямо в глаза. От такого Арсений даже теряется, немного сбивая спесь на ходу. — Что до проклятия, — продолжает Антон, видя, что его перестали перебивать. — Ты ведь и сам всё понимаешь. Арсений морщится и кивает против воли. Не назвал бы это проклятием: то, что он не может выходить на улицу летними днями, — часть его существа, которая досталась от отца, и с этим ничего не поделаешь. Ну, и то, что Арсений не может испытывать чувство любви, — подумаешь, великая потеря. Вряд ли это вообще можно исправить. — Но при чём здесь я? — хмуро переспрашивает он. — Движения природы и моё «проклятие», — Арсений выплёвывает это слово, — как связаны? — Мы не знаем. Связь, скорее всего, неочевидная, и её даже богу углядеть сложно. Сам понимаешь. К сожалению, понимает. До бедной старухи дошло два отдельных факта, и в них придётся поверить, хочет он того или нет (не хочет). Возможно, связь станет очевидной после или вообще никогда: например, если с Арсения не снимут проклятие, он поссорится с Антоном, тот — с Дажьбогом, а тот разозлится на всё царство и похерит весь урожай. Или Арсений растает где-нибудь под случайным лучом солнца: Мороз узнает, рассердится и придёт на Землю раньше. Никто не знает, потому сейчас важно не это. — Ладно. Но… ты же понимаешь, я не знаю, как его снять, — сникает Арсений, отводя взгляд. — И разве твой отец не будет счастлив растопить меня, как только я покажусь на солнце? — всё же напоминает он, снова смотря на Антона, как на врага. — Арсений, — фыркает Антон, и что-то в его взгляде заставляет сердце Арсения легко заколоть, как будто прямо туда падают снежинки. Арсений давно подозревал, что нельзя смотреть Антону в глаза — что-то колдует этот нечестный получеловек. — Я тебе уже сотый раз говорю, что не понимаю, откуда ты это взял. Арсений снова смотрит фирменным взглядом «ты идиот». И молчит: может, дойдёт. — Отец сам не рад, что ты столько месяцев света белого не видишь. Но от него это не зависит, ты же знаешь, — обречённым тоном говорит Антон, потому что повторяет это, правда, из раза в раз. Арсений не верит. Либо они оба сговорились, либо Ярило врёт Антону — с него станется. Он точно Арсения ненавидит, как и растаявшую сестрицу, и нечего его убеждать, что чувства к матушке прошли и он не будет рад его смерти. Ещё как будет. Первый на очереди. Весна выбрала Мороза, Ярило ненавидит это и получившегося от связи ребёнка. Известный всем факт. Так что в голове Арсения расцветает недоверие и ко всей истории, что рассказал Антон. Может, это какой-то хитрый план наконец изжить его со свету, чтобы Арсений, весь такой проблемный и ошибочный, перестал мозолить глаза? В душе понемногу начинает бушевать метель. От всего этого разговора хочется уйти поскорее, но он пока держится. — Я не знаю, как избавиться от этого, — сухо говорит Арсений. — У меня есть одна мысль, — воодушевлённо продолжает Антон, не замечая его недоверия. — Удиви меня. Самый умный? Двадцать лет молчал, и тут придумал план великого спасения? Может, не нужно Арсению никакого спасения, ему и так хорошо. Что до людей — всё равно на людей, разберутся как-нибудь. — Нужно сходить к твоей матушке. Только она знает, как избавиться от чар, что наложил Мороз. — Отец не просто так их наложил! — наконец не выдерживает Арсений и встаёт из-за стола, отворачиваясь. Хватит с него. Нет сил больше терпеть это вдохновлённое румяное лицо, эти веснушки, эти глаза, которые так напоминают летний луг… Так. Антон точно колдует. Антон пытается вложить в сердце Арсения запретное чувство, о котором всегда предупреждал отец. Метель берёт над ним верх окончательно. Все эти разговоры о его жизни, о родителях — всё это Арсений терпеть не может. Антон единственный, кроме самих родителей, кто общается с ним, но откуда взялось это право, сейчас решительно непонятно. Ему легко говорить. Он-то живёт с матушкой, он любит отца, от него не шарахаются люди в деревне, он… он может ходить под солнцем; он точно не понимает, о чём рассуждает! — Арсений, — тихо зовёт Антон. Его взгляд чувствуется на спине, как горячий лучик. Арсений мотает головой. Он не будет больше на него смотреть. Договор был: Арсений слушает Антона, Антон убирается вон из его дома. Свою часть сделки Арсений выполнил — выслушал, дальше дело за малым — отказаться и больше никогда Антона сюда не пускать. Нечего пытаться Арсения растопить. Нечего. Всё он про него знает. — Арсений, пожалуйста, — звучит Антон даже как-то жалобно. — Мне наплевать на урожай. Уходи. Слышит, даже чувствует, как Антон встаёт из-за стола, но не уходит — кажется, приближается к нему. Подкрадывается из-за спины — нечестно. — Арсений, я понимаю, тебе не очень близки люди, — тихо начинает Антон, впрочем, стоя не слишком близко. Арсений фыркает на такое заявление. — Правда, понимаю. Но… разве тебе самому не хотелось… — Не хотелось. — Не перебивай, — звучит на удивление твёрдо. Значит, и так умеет светлый Ярилов сыночек. — Я… понимаю, ты мне не веришь. Но я лишь прошу сходить к твоей матушке поговорить. Мы ничего не будем делать без её ведома, ей-то ты веришь? Арсений колеблется. Антон умеет убеждать, умеет говорить нежно, ласково. Наверняка все девчонки и парни в деревне вешаются… Арсений снова потерял мысль. — Матушка спит. А мне нельзя выходить, ты же знаешь. — Мы пойдём ночью. Уже всё продумал. Раздражает, настораживает — Арсений пока не понял. — И ничего страшного в том, чтобы её разбудить, нет. Уж тебе она пять минут уделит. Арсений вздыхает. Антон бесит тем, какой он правильный. Хочет спасти людей, хочет помочь ему — от самой мысли передёргивает, — не злится на постоянные огрызания. И кругом он прав, и не соглашается с ним Арсений только… Только потому, что боится. Антон молчит. Арсений вслушивается в его дыхание и крепче держится за свои плечи, лишь бы не обернуться, потому что знает: как только посмотрит Антону в глаза, тут же согласится. — Лес ты лучше знаешь, чем я, — тем временем продолжает Антон всё так же спокойно. — И тебя там каждая белка знает, каждый зайчик… и, раз уж на то пошло, леших полон бор. И все они твои. Так что если боишься меня… — Я не боюсь тебя, — выходит как-то чересчур резко и дёрганно, учитывая, что Арсений вцепляется в свои плечи крепче и всё ещё отказывается поворачиваться. — Хорошо, — хмыкает Антон. Хочется всё же развернуться и дать по его красивому лицу. — Тогда пойдём? В этом нет смысла. Они придут к матушке, потревожат её покой — а она скажет, что ничем не может помочь. Не стоит даже пытаться: Арсений навсегда останется таким и проживёт свою жизнь затворником. В одиночестве. Или умрёт от шального луча солнца, когда устанет это терпеть. Он медленно кивает. Позади раздаётся облегчённый выдох. *** Проходя по знакомым тропинкам глубже в лес, Арсений до сих пор не понимает, как согласился себя убедить. Он часто вот так гуляет по ночам за неимением других вариантов, потому лес знаком и вовсе его не пугает. Арсению видятся филины, что изредка приветствуют его своим уханьем; слышится, что где-то леший скрипит, притворяясь пнём. Антон был прав: здесь всё знакомо, хотя тот рядом таким же уверенным не кажется. — Если мы не успеем до рассвета, я умру, — с каким-то смирением говорит Арсений. Антон поворачивается на него с глазами, полными ужаса, — и тут же запинается обо что-то под ногами, едва не падая. Арсений сдерживает смешок. — Не говори так, — просит тот. — Мы успеем. — Сестрица не успела, — так же ровно говорит он. Антон мрачнеет на глазах. Арсений уже жалеет, что завёл эту тему, — что вообще заговорил. Молча бы дошли до озера, и так бы молча вернулись обратно. Но никак почему-то не может держать рот закрытым, когда Антон в поле зрения. Это точно его проклятая магия. — Она не успела из-за своего упёртого возлюбленного, который повёл её прямо в Ярилину долину, — хмуро говорит он. Арсений удивлённо поднимает брови. Он не знал, что Антон такой знаток его семейной истории, — самому Арсению её сотни раз рассказывали родители. Антону, видимо, тоже. — А мы успеем. Не нужно так говорить, — снова серьёзно просит он. От этого тона Арсений и правда замолкает. Всю жизнь, что они знакомы, Антон был его противоположностью и прямым продолжением родителей: тёплый, радостный, любящий. Такой близкий к людям, что даже тошно. Сегодня Арсений впервые видит, как он серьёзен, и от этого немного не по себе. Долго они идут в тишине, прерываемой только шелестом ветра и шорохом под ногами. Арсений невольно задумывается, как часто ходил к озеру, где спит Весна, и в голову лезут непрошеные воспоминания. Как в детстве он уходил из дома, где стерегли его только лесные звери, и, не разбирая дороги, в ночи, бежал на поиски озера. Отец не позволил матушке отдать Арсения людям, в семью, и он был вынужден по половине года почти не разговаривать ни с кем, пока не приходили зима и весна, а вместе с ними родители. В груди щемит, когда Арсений вспоминает о том маленьком мальчике, которому только и хотелось, что увидеть матушку хотя бы ненадолго, чтобы услышать её голос и песни и почувствовать, как она его обнимает. Ему хотелось хотя бы ненадолго перестать быть одному в темноте. Он встряхивается. Тот Арсений давно вырос, понял, что нельзя так делать, что нельзя тревожить матушку, когда после наступления лета она уходит на покой; он научился справляться с теми ночами, когда казалось, что он совсем один, — да он и был совсем один. И ни разу не спросил у неё: за что? За что же она так с ним?.. Обида затянула сердце льдом, и Арсений уже не искал никого, кто бы помог ему справиться. Он научился справляться сам. — Арсений, ты в порядке? — раздаётся рядом тихий голос, отвлекая от нерадостных мыслей. — В полном, — не думая, не глядя в ответ, отвечает он. — А мне немного не по себе, — доверчиво делится Антон. — Испугался? — хмыкает Арсений. — Знаешь, чувство, будто со всех сторон на нас смотрят, — Антон так дёргается, что Арсений видит это даже боковым зрением. — Тебе не кажется. — Арсений! — возмущённо восклицает Антон, поворачиваясь к нему. Арсению вдруг хочется рассмеяться. — А чего ты хотел? За мной тут каждая птичка, каждая лисичка присматривает… Ну, кто не спит, — он быстро оглядывается на Антона. — Отец постарался, — зачем-то добавляет Арсений. Антон хмурится, но кивает понимающе. Ничего не отвечает. — А нам долго ещё осталось? — всё же говорит Антон. Видимо, тишина напрягает. — То есть я могу тебя здесь бросить, и ты не выберешься? — отчего-то веселится он. — Арсений, — жалобно тянет тот. — Недолго, успокойся. Вдруг в глубине леса раздаётся неприветливый шорох. Арсений замирает. — Арсе… — Тихо, — перебивает он шёпотом. Арсению чудится, что кто-то ходит впереди, и он пытается высмотреть, понять, кто же это может быть. Все в этом лесу его знают: от леших до медведей. Никто не может причинить ему зла. Разве что… — Ты давеча ничего плохого лесу не делал? — спрашивает Арсений, оборачиваясь к Антону. Тот стоит тише воды, ниже травы и немного бледный. Моргает и медленно качает головой: нет, мол. — Если ты идёшь с недобрыми намерениями или хочешь навредить мне — ты отсюда живым не выйдешь, ты же понимаешь? — подозрительно хмурится Арсений. Хотел узнать, честен ли Антон, — получит ответ сполна. Антон хоть и полубог, но от праведного гнева природы ничто его не спасёт. — Нет, я… Да ты чего, я же… — лепечет Антон. Шорох становится ближе. — А ты можешь посветить? — Ч-чего? — Не умеешь ничего такого, да? — Арсений кусает губу. Сейчас бы пригодилось немного света. Антон едва отмирает. — Ну, у меня с собой есть закатки. — Чего? — фыркает Арсений. — Какие закатки, с помидорами, что ли? — Да нет, — наконец приходит в себя Антон, начинает шарить у себя за пазухой. — Закатки — это такие… как бы сказать. Он достаёт из-за пазухи что-то в кулаке, и это что-то пробивается из-под пальцев ярким красно-оранжевым светом. Антон едва раскрывает кулак, и Арсений видит небольшое круглое существо на лапках, которое едва дрожит. Антон освобождает его, и то пускается бежать впереди них, освещая тропинку светом, как… — Закатка — от «закат»? — догадывается Арсений, очарованный красотой странного существа, которое даёт им немного света и делает тропинку гораздо более приветливой. — Ну да, — Антон пожимает плечами. — Есть закатки, есть рассветки. Ношу с собой немного на всякий случай. Арсений фыркает. Это настолько очаровательно, что его отпускает странная тревога, которая, оказывается, была с ним всё время до этого. — Жаль только, что они недолговечны, — Антон кивает на закатку, которая уже явно не такая яркая, как была минутой ранее. Закатка смешно бежит и вдруг натыкается на пень, который стоит прямо посреди тропинки. Минуту назад его здесь явно не было. «Леший», — думает Арсений. — Боже, — говорит Антон. Из пня на них смотрят два глаза. Арсению смешно: никогда Антон леших не видел, что ли? Он подходит ближе, слыша, как Антон осторожно ступает за ним. — Доброго здоровья, — вежливо обращается Арсений к пню. — Арсюша, — скрипит тот. Антон заметно вздрагивает. — Я, дядя, — Арсений улыбается. Лешие — из тех его редких знакомых, с кем можно приятно поговорить. — Чего изволишь? — Со спутником твоим изволю разговор иметь. Антон осторожно подходит ближе. — Здравствуйте? — неуверенно говорит тот. — И тебе не хворать, Ярилович, — скрипит пень, а Арсению отчего-то ужасно хочется захохотать: Антон смотрит во все глаза. — Вот что тебе скажу, уважаемый: я всё вижу, всё про тебя знаю. От меня тебе нигде не скрыться, и помыслы свои от меня не спрячешь. Арсений с интересом глядит то на одного, то на другого, замечая, что закатка скоро потухнет совсем. Леший говорит с Антоном не так приветливо; Арсений готов поспорить, что специально его запугивает. Словно проверяет на прочность. — Ежели Арсюшу обидишь — не погляжу, что ты Ярилов сын, — зловеще хрипит тот. — Что вы… я бы никогда, — начинает лепетать Антон. — Знаю-знаю, — перебивает леший. — Смотри мне, — из пня тянется сучок, похожий на грозящий палец. Арсению забавно до едва сдерживаемого смеха. — Почтó же ты его напугал так, дядя? — вступает он, видя, что леший готовится убраться с тропинки. — А чтоб неповадно было. Доброй дороги! — качается пень и сходит с места. — И тебе доброй ночи! — говорит ему вслед Арсений. Переводит взгляд на лицо Антона и не выдерживает — начинает хохотать как умалишённый. Выражение лица Антона — то, что Арсений хотел бы запомнить на всю жизнь. Полное непонимание ситуации, удивление, граничащее с шоком, широко распахнутые глаза. Антон, глядя, как его сгибает пополам, и сам скоро подбирается — закатка окончательно тухнет, но Арсений успевает рассмотреть на его лице улыбку и лёгкий смешок. Наконец Арсений успокаивается. Дядя леший, видимо, почуял, что Антону здесь не по себе, и решил добавить остроты ощущений. Вообще, Арсений согласен: чего же ты боишься в лес идти, есть чего скрывать, что ли? Почему леший говорил Антону не обижать Арсения, он не знает, но если бы тот планировал, то не ушёл бы отсюда — это Арсений знает точно. Антон всё так же смотрит на него, улыбаясь, и теперь очередь Арсения удивляться: — Что? Антон качает головой, но молчит. Улыбка на чужом лице начинает напрягать. — Что такое? — вновь спрашивает Арсений, когда они продолжают идти. — Да я… — Антон смотрит под ноги, видимо, раздумывая, говорить или нет. — Я впервые слышал, как ты смеёшься, — Антон поднимает на него взгляд. Арсений быстро отворачивается. Этого ещё не хватало. *** После столкновения с лешим идти до озера остаётся всего ничего. Антон держится молодцом, хотя Арсений принял волевое решение не разговаривать с ним больше. Желательно, вообще никогда. Что-то в тоне Антона было такое, что заставляет снова и снова проигрывать фразу в голове. В сердце тихо дрожит лёд, и это пугает до ужаса. Арсений пытается настроиться на встречу с матушкой, потому что они тут, вообще-то, по делу собрались. Ближе к озеру становится чуть холоднее, и даже воздух меняется — пахнет то ли тиной, то ли магией. Деревья расступаются перед ними, образуя проход, и издалека видно, как от поверхности неподвижного озера отражается луна. — Жутковато здесь, — шепчет Антон, и Арсений решает к нему повернуться. Тот едва заметно дрожит. Арсению хочется закатить глаза, потому что ему дела нет, как там себя чувствует этот непутёвый, да и вообще — какой из Антона полубог, если ведёт себя, как деревенский мальчишка, ноет и пней боится. — Оставайся здесь. Тебе нельзя дальше: водяной схватит, и поминай как звали. Антон от его слов вздрагивает ещё крупнее, но быстро собирается. — Шутишь? — с подозрением спрашивает он. — А тебе, значит, можно? — Ты же наполовину человек, — как ребёнку, объясняет Арсений. — Он охраняет озеро, чтобы матушку никто из случайных путников не тревожил. Я другое дело. Смотрит Антон всё ещё с недоверием, но кивает. Арсений уже собирается развернуться и пойти дальше, но Антон останавливает: — А здесь… меня никто не тронет? — он нервно обводит рукой пространство вокруг себя. Арсений хмурится, всерьёз задумываясь. — Да кто тут водится, — пожимает он плечами. — Ты в лесу в первый раз, что ли? Не пойму. — Да как-то не приходится по ночам разгуливать, — язвит Антон, но тут же осекается и смотрит как-то виновато. — Прости. Я не… не это имел в виду. «Как же ты меня достал», — хочет ответить Арсений. — Просто жди, — говорит он и уходит, не прощаясь. Если столько тратить времени попусту, он и правда не вернётся домой до рассвета. И хорошо, если Антона съест какой-нибудь медведь: сам виноват, что ночью пошёл в лес из-за своей дурацкой идеи. Но не тронет никто Яриловича: кому угодно бога приводить в немилость? Да и Антон, каким бы трусом ни казался, на самом деле знает, как себя вести — Арсений сожалеет об этом тоже. Тишина обнимает его со всех сторон. Он отчаянно гонит от себя воспоминания, как в последний раз бывал на этом озере. Сейчас не время думать об этом, иначе тоска заберёт, охватит полностью — и станет Арсений не снежинкой, а русалкой-утопленницей. — Хватит путать мои мысли, кто бы ты ни был, — бурчит он себе под нос, думая, что уже мог попасть под влияние водяного или самого заколдованного озера. А каково Антону сейчас там, одному? На него эта магия ещё сильнее действует: наполовину он человек всё-таки. Хочется обернуться, но и эти мысли Арсений старательно гонит прочь. Он ускоряет шаг и в мгновение оказывается у самой кромки воды. Озеро широкое, по-страшному красивое, словно не отражает луну, а изнутри светится своим холодным светом. По берегу всюду растут цветы, уходя глубоко в воду. Деревья не колышутся ни под одним порывом ветра, и кажется, будто всё замерло — всё в мире, везде, навсегда. Не слышно ни души, ни шелеста, ни шороха. Вздох. Собраться с мыслями. У Арсения будет совсем мало времени, и нужно ещё вспомнить, как разговаривать со старшими, какие слова выбирать. Не думать о лишнем. — Матушка, — едва слышно шепчет он, присаживаясь к воде. Самому от себя тошно, словно вернулся в детство. — Зовёт тебя твой сын. Явись ко мне, прошу. Не из праздности тревожу твой покой. Вода стоит неподвижно. Спустя мгновение Арсений слышит колыхание волн, и, не успевает он и моргнуть глазом — на берег выходит она. Арсений встаёт резко, хочет поклониться, но чувствует, как его аккуратно берут за руки. Тепло. — Арсений, — голос мамы, как всегда, нежный и пробирает до глубины души. Арсений с опаской смотрит ей в глаза — но видит в них только любовь. Он всегда отличал её только в этом взгляде. Свежие цветы повсюду: вплетены в её волосы, тянутся за ней шлейфом; их запах становится таким ярким, словно до её появления здесь не было ни одного лепестка. — Что тебя тревожит? — спрашивает она, всё так же держа его за руки и глядя неотрывно. — Мама… — шепчет он, заворожённый её взглядом. — Не по своей воле я сюда пришёл, — Арсений собирается, вспоминая, по чьей же. — Я… людям нашим грозит беда. Одно нужно — чтобы… чтобы нестрашны мне были солнечные лучи, а сердцу — любовь, — он затихает, понимая, что просит невозможного. Мама смотрит взволнованно, тянет его сесть на траву. Он садится рядом, в окружении цветов, и чувствует себя снова маленьким мальчиком. — Арсений, — начинает она, всё так же неясно глядя на него. — Но… любовь нестрашна тебе. Арсений с вопросом смотрит на неё. — Как? — Отдала я тебе всё, что смогла, — мама улыбается. — Мороз не смог со мной поспорить. — Но… Не знал я слов ласковых, мама, не водился с людьми, — Арсений смотрит непонимающе. — Я думал… Думал, что, как сестра… Мама качает головой. — Я не смогла себе простить её судьбы, — она заправляет ему прядь за ухо. — И сердце твоё любит — я это и сейчас слышу. Арсений хмурится, смотря в её светлое лицо. — Но солнце… — продолжает она серьёзнее. — От него тебе спасения я не знаю. Арсений молчит. В голове всё ещё укладывается мысль о любви. Как — всё, что он знал, всё, что думал о себе, — всё ложь? — Только… — мама задумчиво оглядывает его. Становится как-то не по себе. Мама, Весна, не знает, как ему помочь, — есть ли тогда вообще помощь? — Одно хочу сказать: не бойся ни сына Ярилы, ни себя. Арсений замирает. Что… О чём она вообще говорит? Откуда… Откуда она знает?.. Он хочет что-то сказать, понять хотя бы немного, но мама оглядывается и заговаривает первой. — Арсений, вижу, что не просто так ты пришёл, но час мой недолог… И тебе спешить пора, — она сжимает его ладони в своих. — И больше не могу помочь, но предчувствие мне сердце не тревожит. «Всё будет хорошо» в переводе на арсеньевский. Он медленно поднимается вслед за ней, не в силах отвести взгляд. — Вскоре узнаешь ты своё спасение, — на прощание она невесомо ведёт ладонями по его щекам. — До новой встречи. — До свидания, — шепчет Арсений, смотря, как она вновь уходит под воду. Мгновение — и всё замирает, словно ничего и не было. В душе Арсения начинает завывать метель. *** — Не могла же она совсем ничего не сказать! Антону хочется ответить пару ласковых. Но Арсений только идёт молча, побыстрее, объясняя это себе тем, что ему нужно успеть добраться до дома затемно. Хочется избавиться от Антона поскорее. Хочется понять, что значит «не бойся». Он и не боится Антона: когда Арсений вернулся к нему с озера, тот стоял бледный и дрожал, как осиновый лист, — смотреть было тошно. И Арсению было совершенно наплевать, что Антон пережил. И ветер в душе завывал жалобно вовсе не от его перепуганного вида, и ни на секунду Арсений не был рад видеть, что с Антоном всё нормально, — целый, невредимый. Да Арсений вообще об этом не думал. И не думает — даже сейчас. Как же Антон раздражает. В голове всё перемешано: эти слова матушки об Антоне, о том, что Арсению нет спасения, но, может, и есть, а ещё — о том, что он, оказывается, все двадцать лет был в состоянии полюбить. Последняя мысль отзывается в сердце чем-то особенно колючим и отказывается укладываться в голове. Становится вдруг ясно, отчего отец всегда так яростно объяснял Арсению, что любовь будет его погибелью и что ни в коем случае нельзя делать ничего, что приблизит его к ней. Арсению всегда казалось, что это пустые предосторожности: зачем так волноваться о том, что в принципе невозможно? Отец всегда рассказывал о сестре, о том, что она погибла именно из-за этого чувства, несмотря на все его предупреждения. А матушка, его своевольная матушка, видимо, решила, что в этот раз всё будет иначе. Что если любовь не будет для Арсения таким удивлением, то он не станет совершать необдуманных поступков — так, что ли? Хочется попросить родителей договориться обо всём заранее — лет двадцать назад. Но лучше, конечно, не делать новых детей в принципе, потому что и со старыми история вышла не очень. А ещё хочется сесть прямо здесь, хотя бы на эту траву, и горько заплакать от переполняющих чувств. Хотя Арсений никогда не выражал таких эмоций — с тех пор, как вырос и перестал бегать на это проклятое озеро. — Да подожди ты, Арсений, ну куда ты бежишь? — раздаётся позади. Руки касается что-то горячее. Арсений бросает туда взгляд и видит, что это ладонь Антона поймала его в свою ловушку. Он инстинктивно вырывает руку и прижимает её к своей груди. — Совсем сдурел? — кричит он от страха. Антон смотрит по меньшей мере удивлённо. — Это ты сдурел! Куда ты летишь вообще? Арсений оглядывается вокруг. И правда… Кажется, он не совсем следил за дорогой. — Ты понимаешь, где мы? — уже намного спокойнее спрашивает Антон. Арсений вглядывается в темноту, но никто не вглядывается в ответ. — Я… Кажется, да, — говорит он, но в голове кричит: «Нет, точно нет, однозначно нет». — Да? И на тропинку выведешь? — щурится Антон. — Что ты пристал ко мне вообще, — устало пытается наехать Арсений. Получается слабовато. — Я? Арсений, это тебе надо домой попасть, я-то никуда не тороплюсь. Хочется по-детски передразнить, но в груди начинает разрастаться волнение. Если они заблудились в лесу, — даже предположить это дико, — то Арсений и вправду может не успеть домой. И умрёт прямо здесь, бесславной смертью. От тупости. Потому что ещё никогда не терялся в лесу. — Может, белочек своих, лисичек там позовёшь? — предлагает Антон. — А что? Я же не знаю, кто именно у тебя тут в друзьях водится. Лешие, опять же. Пускай подскажут тебе дорогу. Мысль здравая. Как назло, эта часть леса кажется незнакомой, и никто не спешит на помощь. — Кхм. Дядя-леший… кто-нибудь, — неуверенно начинает Арсений. — Пожалуйста, помогите нам. Мы сбились с дороги, пожалуйста, помогите… очень надо. Арсений смотрит на Антона с опаской, словно тот сейчас начнёт над ним смеяться. Но в ответ он получает только взгляд, полный надежды. Странно — ему-то что переживать. Найдётся рано или поздно. Это только для Арсения «поздно» имеет прямое значение. Обычно всё, чего он просит в лесу, не заставляет себя ждать. И сейчас, по его подсчётам, тоже должен кто-нибудь появиться — вот только лес стоит неподвижно, как и стоял, и не слышно никаких изменений. Как это вообще возможно? Раз уж на то пошло, обычно лес и сам подсказывает Арсению дорогу. Он судорожно прокручивает в голове всё, что произошло, чтобы понять, что не так. Взгляд останавливается на Антоне. — Боже, я знаю, — осознание вдруг обрушивается на него снежной лавиной. Антон вопросительно кивает. — Ему не понравилось, что мы с тобой ссоримся. Словно в подтверждение его слов, мёртвая тишина нарушается, деревья шуршат листьями. Догадка оказалась верной: лес согласился. Антон хмурится. — В смысле? — В коромысле! — огрызается Арсений. — Я тут застрял с тобой и умру, потому что лес не пускает меня домой. Просто потрясающе. На лице Антона появляется понимание. — Так, — кивает он. — Может, просто… помиримся тогда? — Помиримся? Предлагаешь тут устроить разговор по душам, пока надо мной висит угроза смерти? Ты совсем ненормальный, — Арсений качает головой. — Арсений, — вдруг Антон говорит твёрдо, совсем как сегодня днём в его доме. Всё ещё не по себе от такого его тона. — Успокойся. Я уверен, что время ещё есть и что никто не даст тебе умереть из-за такой мелочи. — А ведь это всё из-за тебя, — Арсений паникует и чувствует, как его несёт. — Это была твоя идиотская идея — заставить меня идти к озеру. Это и был твой план, да? Чтобы я здесь умер? — Не неси ерунды, — на удивление твёрдо продолжает Антон. — Да ладно, чего там. Я скоро умру, ты можешь и правду сказать. — Арсений, — Антон подходит ближе. Чувствуется, как от него исходит тепло. Арсений вдруг замирает, глядя, как он близко стоит, и практически не видя его, но ощущая всем телом. Арсений пытается держаться, потому что всё ещё хочет ругаться с Антоном до потери пульса, но понимает, что не может: его буквально пригвоздило к месту. Арсений чувствует, как весь словно сдувается, и силы понемногу его покидают — все, которые оставались до сих пор лишь от стресса после трудного на переживания дня. — Сядем, — всё тем же тоном говорит Антон, и Арсений нехотя садится прямо там, где стоял, на траву, одновременно с ним. Говорить не хочется. Это Антон хочет мириться — вот пускай и мирится. Вслух Арсений этого, правда, не заявляет: как-то не… не горит желанием завязывать разговор. И вовсе не потому, что чужой уверенный тон убивает желание огрызаться ещё в зародыше. Лес непривычно тихий, и Арсений старается не раздражаться хотя бы из-за этого факта, потому что тогда точно отсюда не выйдет. Он старается успокоиться хотя бы немного, чтобы прояснить разум. Понять, что ему делать. Потому что только сейчас, кажется, начал думать впервые с тех пор, как отошёл от озера. Лес хочет, чтобы они помирились. Глупость несусветная. И единственный шанс на спасение. И что… что говорить? Антон бесит до крепко сжатых зубов, вряд ли это можно как-то исправить. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И никогда не хотел, — нарушает тишину Антон. Да-да… Он это каждый раз говорит. Предание несвежо, да верится всё так же с трудом. Арсений молчит, чтобы не препираться. — И я не знаю, почему ты так решил и всё ещё так думаешь, — продолжает Антон. «Не твоего ума дело», — первое, что приходит в голову, но снова мало похоже на примирение. Почему-почему… И правда, почему? — Ты ведь Ярилов сын, — отвечает Арсений, стараясь звучать так, словно его это вовсе не расстраивает. — И что? И то. Ладно, нужно собраться: Антон вон какой спокойный сидит. — Если ты о том, что… пока он здесь, тебе грозит опасность — Арсений, я столько раз говорил, что он и сам не рад этому. — Все знают, что она умерла из-за него, — говорит Арсений то, что на самом деле всегда было у него в голове. История сестры всегда была ему уроком, как не надо. — И что он злился, потому что матушка выбрала Мороза. И все только радовались, когда она умерла, и он перестал вымещать всё на царстве. Ну, вот. Всё же проще простого. И как Антон не понимает? — И я повторяю её судьбу. — Арсений… всё не так, — осторожно говорит Антон, и Арсений резко смотрит на него. — То есть, да, когда-то давным-давно это было так. Но теперь всё иначе. Арсений фыркает. — Правда. — Да как же иначе, Антон? — Ты разве не видишь… Хотя, да, конечно, ты не видишь… Ты ведь и зимой к людям не выходишь. И не смотри на меня так. Отец не злится — иначе приходил бы он к людям? Приносил бы тёплые весенние ветра, солнечные лучи? Теперь и урожай полон, и люди живут в согласии. Всё совсем не так, как в прошлый раз. Никто не ненавидит тебя. Арсений хмурится. Почему сегодня все вокруг говорят, что всё, во что он верил, — неправда? В душе, которую он так старался успокоить, творится что-то совсем невыносимое. — К тому же, я — не мой отец, — добивает его Антон. — Даже если… Даже если он что-то скрывает от меня, я не он, я тебя не ненавижу. — Зачем ты ходишь ко мне? — вырывается у Арсения раньше, чем он может себя остановить, и вообще не в тему. Антон замирает. — В смысле? И «в коромысле» не ответишь: было уже. — Зачем… общаешься со мной? Никто больше так не делает. — Ты думаешь, я тебя ненавижу, раз единственный хожу к тебе? — хмыкает Антон. — Логика железная. — Откуда мне знать? — вновь вспыхивает Арсений. — Может, ты просто… хочешь пошутить? Зачем, если не из злого умысла, Антон? Тот смотрит на него каким-то нечитаемым взглядом, который в темноте прочитать ещё тяжелее. Что-то Антон там думает, замышляет — наверняка нехорошее. Наверняка придумывает, как бы Арсения обмануть. Своими речами ласковыми, как всегда… В голове голосом матушки вдруг вспыхивает просьба — «не бойся». К чему бы это… — Хочу видеть тебя, вот и хожу. — Хочешь видеть? — недоверчиво переспрашивает Арсений. — Даже если я тебя обзываю? — Сколько себя помню. — И не уходишь, даже если я выгоняю, — настаивает Арсений. — Ага, — просто кивает Антон. Повисает молчание. Вот и понимай этого Антона как хочешь. Пока ясно только, что он какой-то дурак. Или кто-то из них. Но матушка советовала не бояться… Кстати, о ней он так ни слова и не сказал. — Матушка… сказала, что не знает, чем мне помочь, — выходит как-то тихо и более жалко, чем Арсений рассчитывал. — Совсем? — Совсем. Но… сказала, что чувствует, что всё будет хорошо. Не знаю, как эти две вещи сочетаются между собой, — говорит он, опуская взгляд. Немного всё-таки страшно, что Антон сейчас начнёт злиться, что целую ночь в лесу они потратили впустую. — Интересно, — тянет Антон, впрочем, безо всякой злости. — Ну, значит, правда. Значит, в другом месте найдём, Арсений, время есть ещё, не переживай. Ему-то что переживать — ему и так хорошо. Это Антон пускай переживает и люди в деревне. Но Арсений кивает, впрочем, ни на что не надеясь. Если Весна-красна не знает, то кто может знать? В картине мира Арсения нет ни людей, ни божеств умнее, особенно когда дело касается его самого. — Ладно. Это может считаться за примирение? — жалобно спрашивает Арсений, потому что не знает, что сказать, а уйти отсюда хочется уже поскорее. От прямого взгляда, от такого пристального внимания. — Я на тебя никогда зла не держу. Можем на мизинчиках закрепить, — пожимает плечами Антон. — На каких ещё мизинчиках? — с подозрением спрашивает Арсений. — Ну, это у детей такое… — Антон двигается ближе. — Нужен твой мизинец. Не дождавшись, пока Арсений поймёт, что всё это значит вообще, Антон бесцеремонно берёт его ладонь в свою, и Арсению стоит огромных усилий не отдёрнуть руку. Не обжигает, нет, но ладонь такая горячая, словно Арсений касается нагретого на солнце камня. Чуть влажного камня. Антон подцепляет его мизинец своим и осторожно начинает трясти: — Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, — и отпускает руку, отчего-то глупо улыбнувшись. — Это всё? — подозрительно щурится Арсений, неосознанно потирая холодные пальцы друг о друга. — Ну, да. Только в нашей версии должно быть «и больше не думай, что Антон тебя обманывает», — продолжает улыбаться этот несносный тип. — Постараюсь, — поджимает губы Арсений. Он… попробует, правда. Всё-таки матушка тоже что-то такое сказала… Ничего вокруг не меняется, но Арсений поднимается с места, оглядываясь по сторонам. Непонятно, что ещё нужно для того, чтобы их отсюда выпустили, — он не злится на Антона, они даже поговорили, этого вполне хватает на первый раз. Как только Арсений думает об этом, чуть в стороне от них угадывается шевеление. Он присматривается, и — о, наконец — деревья расступаются, приоткрывая тропу. Антон, поднявшись вслед, коротко смотрит на Арсения, и они без слов устремляются в путь. Они не знают, сколько осталось времени, но наверняка не слишком много. *** Долго ли, коротко ли — Арсений не знает, но ему кажется, что путь бесконечный, а всё потому, что он понятия не имеет, где они. Лес запутал, увёл куда-то, но Арсению не хочется играть в его игры, не хочется понимать, в чём его задумка. Сегодня всё не так, всё с ног на голову, и хочется лишь закончить этот проклятый день. Сквозь высокие ветви деревьев Арсений видит, что темнота понемногу, едва заметно, но сходит на нет. И ему кажется, что сил уже не осталось, — солнце взойдёт, он прямо тут ляжет и умрёт, потому что так продолжаться не может. На Антона смотреть не хочется, но всё-таки взгляд сам собой притягивается. Тот идёт такой же напряжённый. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, но как будто не о чем больше говорить. — Я понял, где мы, — вдруг Антон нарушает молчание, когда они подходят к развилке с едва заметной тропинкой, уходящей в сторону. Арсений едва кивает, потому что сил говорить вслух почти нет. — Если здесь свернуть, там совсем недалеко будет до дома одного моего друга. Да, и как же нас так увело… Мы совсем не близко, Арсений. Чувствуется, к чему он клонит, и непонятно, как на это реагировать. — Ты предлагаешь?.. — Я предлагаю пойти к нему. Мы… даже до моего дома вряд ли успеем. До твоего, прости, мы не успеем точно. Хочется начать спорить, говорить «где же твои познания были раньше»; хочется сказать, что это не плохая идея, а просто ужасная. И что Арсению совсем не хочется сейчас идти никуда, кроме дома, а ещё снова фоном мысли, что Антон его обманывает. Выглядит как подстава, ловушка, западня и другие синонимы, которые Арсений вызнал из книг, пока читал их всю жизнь вместо общения с людьми. — Ладно… ладно, — говорит он за неимением других вариантов. Постепенно светлеющее небо буквально подгоняет их в спину, как попутный ветер. И они наконец выходят из леса. Это окраина деревни, но здесь Арсений бывает крайне редко. Как, собственно, и везде в деревне. — Немного осталось, давай, мы успеем, — уверенно говорит Антон, и они идут ещё быстрее. И откуда только у него силы? Вскоре показывается изба — чуть больше арсеньевской, но в целом такая же ничем не выдающаяся. Антон почти бежит к ней, поглядывая на него, и, приблизившись, резво стучит в дверь. Арсений прикидывает: сейчас, наверное, что-то около четырёх утра. Вот же рад будет загадочный друг Антона, когда их увидит, ничего не скажешь. Никто не отвечает, и Антон стучит громче, бурча себе под нос что-то про журавлей. Видимо, у него тоже уже крыша едет. Наконец за дверью различается звук шагов, и на пороге оказывается огромный, как кажется, человек — заспанный и оттого смотрящий на них с прищуром. — Антон? Ты чего тут? — удивлённо бормочет сонный человек. — Дима, дорогой, пусти в дом, пожалуйста, я всё объясню. Дорогой Дима без слов пропускает их за порог. Антон, удостоверившись, что дверь закрыта, пожимает ничего не понимающему другу руку. Тот смотрит на Арсения с любопытством, пытаясь продрать глаза. — Дим, это Арсений. Он… как бы сказать… — Тот самый Арсений? — Дима вдруг оживляется. — Тот самый, — соглашается Антон, скосив на Арсения осторожный взгляд. К Арсению тянется большая ладонь. Он смотрит на неё с опаской, но всё же нерешительно пожимает руку. Не такая тёплая, как у Антона, но живая, человеческая. Арсений быстро отнимает ладонь, чувствуя неловкость. Сегодняшнее количество телесного контакта превышает его количество за всю жизнь. — Мы ходили в лес, — тем временем начинает объясняться Антон. — И заплутали, не успели вернуться до рассвета, он уже занимается, — он кивает на окно, где и правда заметно светлеет. Арсений неосознанно отходит в тень, за Антона. — Арсению бы переждать у тебя день. — Да… не вопрос вообще, ребят, оставайтесь. Я всё понимаю, — Дима кивает Арсению, смотря из-за Антона. Арсению бы удивиться, но сил уже не осталось. Дима говорит Антону что-то про кровать, они оба уходят в соседнюю комнату. Арсений отмирает только через несколько минут, глядя, как Антон проходит мимо с подушкой. Он идёт вслед за ним. — Спасибо большое, Дим, выручил, — говорит Антон, закидывая одеяло на кровать. Получается, на кровать, которую он тут застелил для Арсения?.. Как для важной особы какой. Неловкость поднимается в груди маленьким ураганом. — Мы ночь не спали, это был кошмар. — Да мне несложно, всё в порядке. Но, с вашего позволения, я пойду досплю пару часов, — он улыбается широко и, кивая им обоим, выходит за порог. Антон тоже начинает суетиться: — Ну, ты ложись спать, а я пойду домой. Ожидаемо, но в груди отчего-то колет чем-то нехорошим. — Я, но… Подожди, — еле выговаривает Арсений, боясь, что Антон вот прямо сейчас сорвётся с места и уйдёт. — Ты ведь тоже устал. — Да ничего, тут идти не так далеко. Арсений опускает голову. Как бы ему донести то, что он и сам не понимает? — Что-то не так? — Антон шагает к нему ближе, принося с собой тепло. Словно в поиске причины, по которой что-то не так, Арсений наконец оглядывает комнату: совсем ничего лишнего, кровать небольшая, но на ней, кажется, поместятся два человека. И, главное, есть штора на окне, сейчас задёрнутая. Всё здесь в порядке, всё «так». — Арсений-свет, что такое? Ничего, кроме того, что он никогда не ночевал — не бывал — в доме чужого человека, который ещё и отчего-то знает, кто он, и проявляет к нему бескорыстную доброту, не задавая лишних вопросов. И всё это после ночи непонятных путешествий по лесу в паре мгновений до нервного срыва. А так — обычный вторник. — Ничего, — он сдаётся, думая, что объяснить всё это будет не в силах, и поднимает на Антона взгляд. И тут же об этом жалеет. Антон смотрит так взволнованно и внимательно, что в голове ничего не остаётся из прошлых мыслей — всё улетучивается. Арсений может думать только о том, как красиво разные оттенки зелёного перемешиваются в глазах Антона, а ещё, внезапно, как они напоминают мамины — и цветом, и тем, с каким чувством смотрят. — Я же вижу, — тихо говорит Антон. Конечно, видит: так смотрит, будто в самую душу залезть пытается. Только нет там ничего, кроме холода и разочарований. — С тобой побыть? И как ещё смелости хватает на такие предложения. У Арсения вот её только на то, чтобы слабо кивнуть и вновь отвести взгляд. Антон медлит, за мгновение заставив Арсения пожалеть о собственной прихоти, но отмирает и тихо идёт к кровати, словно чего-то опасаясь. Затем садится у изголовья с краю, оставив столько места, сколько возможно. Арсений не дожидается вопросов, чтобы не вызвать ещё большей неловкости, и следует за ним, садясь на другой край. — Попробуешь поспать? — тихо нарушает их осторожное молчание Антон. — Не знаю, — Арсений прислушивается к себе. Усталость наваливается неподъёмным грузом, но в голове туда-сюда бегают пережитые за день эмоции. Да и не уверен он, что сможет уснуть в такой близости от Антона. — Я никогда не… ну, не спал, если рядом другие люди, — признаётся он, и кажется, что это звучит на удивление глупо. — Может, тогда мне лучше уйти? — Антон поворачивает голову и, Арсений знает, всматривается в него. — Там… ещё один человек. И его я совсем не знаю, — сдавленно отвечает он, не желая признавать вслух, что, кажется… может быть, доверяет Антону чуть больше, чем остальным. Это даже звучит неправильно: Арсений не доверяет никому. Но всё-таки… Всё-таки не хочется, чтобы Антон уходил. Мысль о том, что с ним Арсений как будто под защитой, отчаянно гонит прочь — это всё явно от пережитого стресса. — Дима тебе ничего не сделает. Но, так уж и быть, посторожу твой сон, — со смешинкой в голосе говорит Антон. И всё-таки он дурак. Но… дурак, который на удивление хорошо Арсения понимает. — Правда, не уверен, что сам не вырублюсь через секунду, — добавляет он. — День был… длинный. Арсений кивает и закрывает глаза, сдвигаясь чуть ниже. В голове роятся слова, которые он хотел бы сейчас Антону сказать, но одна мысль перебивает другую. Арсений решает, что просто полежит с закрытыми глазами, и понемногу успокаивается, неосознанно вслушиваясь в размеренное дыхание рядом. *** Как-то ужасно жарко. Арсений нехотя открывает глаза — видимо, он всё же уснул. И во сне зачем-то залез под одеяло, укутавшись. Наверное, искал укрытие: теперь он как в домике. Откидывает одеяло, осматривается: за шторами вовсю разгорается день, а рядом никого. Всплывают воспоминания, как Антон обещал «охранять его сон»… Теперь это кажется глупостью, но обида, вообще-то, просачивается — и где же этот охранник? Сбежал? Где-то в доме слышно присутствие человека. Проверять не хочется, потому что не хочется узнавать, что это Дима, а Антон правда ушёл. Но делать нечего, надо встать хотя бы ради приличия. Арсений тихо откидывает одеяло и крадётся, как назло наступая на все скрипящие доски в доме. В небольшой кухне за столом сидит Антон и пьёт что-то — наверняка свой излюбленный чай. — Привет, — широко улыбается тот. Видеть его при свете дня приятно, но Арсений старается выгнать эту мысль подальше. — Здравствуй, — потерянно говорит он, озираясь по сторонам. — Дима ушёл работать в поле, оставил меня за главного, — объясняет Антон. — Будешь чай или… что-то такое? — Буду, — нехотя признаётся Арсений. Тот тут же поднимается с места, и ему снова неловко. Почему-то Антон с ним обращается, как с царевичем. Как-то слишком часто они с Антоном стали неуютно молчать друг с другом. Наверное, Арсений в целом стал с Антоном слишком часто — вот-вот отсчитаются целые сутки. — Почему… Откуда этот Дима меня знает? — задаёт Арсений вопрос, который волновал его ещё ночью-утром, и благодарно кивает на протянутую ему кружку. — Ну… — Антон заметно тушуется. Пытается как-то растянуть время, отхлёбывая чай, барабаня по столу кончиками пальцев. — Я тебя упоминал… возможно? — заканчивает он ещё более неуверенно, чем начал. — Зачем? И что говорил? — хмурится Арсений. — Да ничего такого… Просто говорил, что к тебе хожу: а то это было бы странно, куда я пропадаю всё время. Арсению неловко, что для того, чтобы обозначить количество раз, которое Антон у него бывал, нужно выбирать слова «всё время». Если подумать, это действительно так. Он не знает, сколько лет Антон вот так к нему бегает: летом, когда у Арсения особенно плохое настроение, может даже просто сидеть за дверью, надоедая своими рассказами; зимой Арсений от жалости его пускает в дом погреться, или же Антон лепит для него всякую ерунду из снега, а в детстве… В детстве они бегали друг от друга, бросаясь снежками, и вместе лепили что-то смешное, всё время говоря «это ты». Арсений не понимает, как так вышло, что в воспоминаниях чуть ли не всей жизни периодически мелькает Антон, и не знает, как к этому относиться. Раньше он не думал об этом. Старался не думать. — Как… ты себя чувствуешь? После вчерашнего и вообще? — осторожно спрашивает Антон. — Да нормально в целом, — Арсений пожимает плечами. — Хочется вернуться домой. Никакого лукавства. В голове правда ничего нет, кроме желания оказаться там, где Арсений может полноценно разложить по полочкам всё, что произошло, и понять, что ему делать дальше. Антон понимающе кивает, хотя он, вообще-то, может уйти домой хоть прямо сейчас. Вообще не очень понятно, почему он до сих пор этого не сделал. Неужели он… не хочет оставлять Арсения одного в чужом доме?.. Мысль тёплая, и Арсений её боится, как огня, — как всего, что касается Антона в последнее время. — А ты? — спрашивает он, сам себе удивившись и подавив желание зажмуриться из-за этого. Антон поднимает на него взгляд по меньшей мере удивлённый. Арсений догадывается почему: наверное, он… обычно не особенно уделяет Антону внимание. Становится немного стыдно, и Арсений злится на себя: ничего такого в этом нет. Антон ему неинтересен; логично, что Арсений не спрашивает о его делах. Но… Но Антон спрашивает всегда… — Да тоже нормально в целом. Всё думаю, что нам делать, где искать ответы. «Нам». Арсений… не привык, что есть какое-то «мы», что можно что-то решать вместе. Какое-то совсем новое чувство разливается в груди, заставляя чуть глубже вдохнуть. Хочется что-то ответить, но вдруг с грохотом открывается входная дверь. На пороге показывается хозяин дома. — Доброго дня, — жизнерадостно здоровается тот, широко улыбаясь. Арсений только кивает, все взаимодействия с Димой отдавая Антону, который здоровается в ответ и начинает расспрашивать друга про день. Тот рассказывает что-то, в чём Арсений смыслит мало, но обо всём — так живо и трепетно, что он невольно заслушивается. — Я только не пойму, чего вы в лес-то пошли вчера? — вдруг цепляет Арсений в его речи, когда Дима садится с ними за стол. — Я не… Не могу тебе сказать, прости, Дим, — виновато смотрит Антон, и Арсений выдыхает. — Понял. Какие-то божественные дела? — легко отвечает Дима. — Как ты узнал? — глаза Антона широко раскрываются. Забавный. — Ну… — Дима смотрит на него, как на дурака. — Вы оба с этим как-то связаны. А про остальное ты мне обычно легко рассказываешь. Фраза вызывает у Арсения удивление: вот настолько они хорошие друзья? Ему немного неловко вот так сидеть рядом с ними, пока они ведут свои беседы, и он старается быть тихим и не отсвечивать. — Да, Арсений, — вдруг тянет Дима. Планы сидеть молча тонут вместе со спокойной жизнью. — Уж и не думал, что когда-то с тобой познакомлюсь. Арсений боязливо проверяет выражение его лица, но оно нисколько не изменилось: всё так же буквально излучает доброту. — А почему вы… Почему ты вообще об этом думал? — осторожно спрашивает он. Антон фыркает, а Дима коротко хохочет. И что такого смешного Арсений сказал? — Ну, как же, — Дима переглядывается с Антоном и вновь смотрит прямо на Арсения. — О тебе в деревне какие только слухи ни ходят, а из всех людей тебя только Антон и видел. Мне самому только родители рассказывали: мол, в детстве ты тут бегал с деревенскими — тихий такой, скромный мальчик да красоты неземной. Сейчас и сам вижу, — кивает он уважительно, а Арсению впервые в жизни хочется залезть под стол. — И правда ты Весну-красну напоминаешь, она ведь первая красавица. Щёки вдруг начинает печь, и он пугается — трогает их холодными пальцами на предмет повреждений. Дима смотрит со смешинкой в глазах, а Антон так внимательно, что Арсений одёргивает руки: кажется, сделал что-то не так. — Ну, и Антон рассказывал, конечно, — добивает его Дима. — Дим, — предупреждающе говорит тот. — Что? Ты же правда… Антон шипит, видимо, чтобы тот наконец остановил свой словесный поток. — Не смущай его, — вдруг тихо, но уверенно говорит он. Арсений удивлённо смотрит на него. Не смущать… его? Арсений и вовсе не… — Понял, понял, — говорит Дима всё так же весело, а Арсений отказывается что-либо понимать. Несмотря на желание замереть так, чтобы слиться со стеной, он оглядывается в поисках часов и, не находя, встаёт из-за стола, чтобы в щёлочку шторы осторожно посмотреть, где солнце. На глаз определить трудно, но, скорее всего, ещё пару часов здесь провести придётся. — Я пойду в комнату, устал, — вспомнив о правилах приличия, быстро говорит Арсений и уходит — или, наверное, сбегает. Вслед ему никто ничего не говорит, но парни шёпотом начинают переругиваться — до Арсения долетают тихие «Дим» и «да что такого», но он старается не вслушиваться, прикрывая дверь в комнату, где они с Антоном сегодня спали. Присаживаясь на кровать, Арсений пытается понять, что это вообще сейчас было, а главное — осознать свою реакцию. Наверное, в чём-то Антон прав. Наверное, он и правда сейчас испытывал… смущение?.. Из-за этого как-то тревожно, потому что новое чувство странно печёт в груди. Хотя мама сказала, что даже такая штука, как любовь, Арсения не растопит, что там какое-то смущение, но от этого не легче: он тут, может быть, в первый раз услышал такие слова в свою сторону! Дверь тихо приоткрывается, и в комнате показывается голова Антона. — Можно? — говорит голова и, дождавшись кивка, являет за собой остального Антона. Он с осторожностью проходит в комнату и садится на кровать рядом с Арсением. — Извини Диму, он не понимает, что ты не привычен к людям, — говорит Антон, заглядывая ему в глаза. Арсений лишь теперь осознаёт, насколько Антон с ним всегда аккуратен, а главное — как хорошо он его знает. — Всё… Всё в порядке, он ни в чём не виноват. Я просто… Я действительно не привык и не могу… — Арсений качает головой, не понимая, как выразить всё то, что терзает его уже второй день, — что эмоций слишком много для его бедного сердца. — Всё хорошо, — мягко улыбается Антон. Улыбка его заставляет засматриваться на лучики-морщинки вокруг глаз. И, как всегда, — сердце дрожит. Кажется, оно или растает, или треснет, как первый лёд в заморозки, просто не выдержит. — Что за слухи ходят обо мне? — спрашивает Арсений, чтобы отвлечься. — Ну… — тянет Антон, как и каждый раз, когда сомневается в чём-то. — Не уверен, но… Ты же понимаешь: ты живёшь один, людям никогда не показываешься. Они из интереса могут придумывать что угодно: что ты просто ненавидишь людей или, может, что ты страшный тёмный колдун, — он вдруг усмехается. — Я всю жизнь думал, что это меня ненавидят, — глухо признаётся Арсений. — Ты же… Ты же понимаешь, что это не так? — Антон смотрит так же внимательно и беспокойно, и в груди щемит от одного взгляда. — Я… начинаю догадываться, — пожимает плечами Арсений, потому что, кажется, это похоже на правду. Дима не шугается его, и, может… Может, он не один такой. Антон, услышав это, снова мягко улыбается. Арсений ещё немного проводит в комнате один, когда Антон выходит, давая время и пространство. Один этот факт заставляет выдохнуть чуть глубже и снова ощутить это чувство — словно Антон о нём… заботится. Это так же приятно, как и страшно в это поверить, чтобы не привязываться, не разочаровываться. Позже Арсений сам высовывает из своей норы нос: Антон и Дима сидят в той же комнате, болтают о чём-то своём — кажется, обсуждают последние новости в деревне. Арсений тихо, стараясь не обращать на себя внимание, садится в кресло около них и просто слушает, запоздало беспокоясь, что, возможно, он помешает им говорить о личном — но ни Дима, ни Антон никакого недовольства не показывают, только коротко улыбаются и кивают, когда он приходит. Это первый раз, когда Арсений чувствует себя спокойно в окружении людей — и он продолжает поверхностно слушать их разговор, отдаваясь этому новому чувству. *** Зачем Антон его провожает, Арсений даже себе не может ответить. Антон вот говорит, что хочет убедиться, что он в порядке. До его дома тут рукой подать — но он идёт к чёрту на куличики (спасибо, пока не буквально) с Арсением. — Знаешь, есть у меня ещё одна мысль, — задумчиво говорит Антон, когда они подходят к дому. Всю дорогу никто из них не прерывал молчания, и Арсений начал погружаться в свои мысли, поэтому он встряхивает головой и лишь вопросительно кивает. — Ну… сегодня с Димой просто обсуждали сплетни, и я вспомнил, что у той гадалки есть внучка… — Антон тушуется, чем неимоверно напрягает. — Тоже ведьма. Может, сходим к ней? — Почему не к самой бабке? — Она вроде не работает по просьбе, только по… ну, наитию какому-то, что ли, когда ей эти её видения приходят. В любом случае, живут они вместе. Может… сходим? Арсений задумывается: слишком много контактов с людьми в последнее время. Ещё и посвящать кого-то в свою «проблему»... — Мы же ничего не потеряем, просто попробуем, — уговаривает Антон своим этим осторожным тоном. Ему повезло, что за последний день Арсений растерял всё своё желание с Антоном спорить, да и вообще он стал как-то меньше бесить. — Чёрт с тобой. Только завтра — сегодня я уже не могу. — Как скажешь, — поднимает руки Антон. — Тогда… до завтра? Я за тобой зайду. — До завтра, — хмуро кивает Арсений и уже хочет развернуться, чтобы пойти в дом, не зная, как ещё попрощаться (а прощаться-то и не хочется — глупо шепчет ему внутренний голос). Но он не успевает двинуться: Антон протягивает свою ладонь для рукопожатия. Арсений мысленно вздыхает и, не медля, протягивает свою ладонь в ответ, потому что отказать после всего произошедшего кажется странным. Он мало знает о рукопожатиях, но чудится, что они не такие долгие — вот, с Димой сегодня Антон прощался не так, Арсений видел! Но Антон нежно сжимает его ладонь, глядя в глаза с чем-то необъяснимым, и сердце по-глупому колотится. И вовсе не хочется вырывать свою руку, разве что совсем немного, но Антон такой тёплый, что тянет к этому привыкнуть, податься ближе… Арсений старается отпустить осторожно, чтобы не выглядело так, словно он боится или ему неприятно. Но Антон чувствует с полудвижения и отпускает сам, мягко улыбаясь. — До завтра, — повторяет он. Арсений слишком резко кивает и отмирает, спеша попасть домой. *** Свой ночной образ жизни Арсений иногда проклинает. Летом нельзя никак иначе, и ему бы привыкнуть, но именно ночью тяжелее всего справляться с дурной головой, которая придумывает невесть что. Эта ночь самая тяжёлая за все лето. Он так хотел остаться один, разложить всё по полочкам, а в итоге несколько часов ходит из угла в угол, затем — по собственному двору, лишь бы решить уравнение с двумя неизвестными и нулём известных. Первая — Арсений может чувствовать штуки вроде любви. Вторая — Антон. Как сюда затесался Антон? Эти две вещи не должны оказываться в одном мыслительном процессе, но Арсений никак не может себя остановить. Он может думать лишь о том, какой Антон тёплый, мягкий и в то же время упрямый, когда дело касается… да тех же арсеньевских истерик и обвинений ни о чём. Ещё его дурацкое рукопожатие никак не выходит из головы, но главное — взгляды. Такие, что хочется зажмуриться, но, закрывая глаза, Арсений всё равно это видит. Поэтому, когда наконец засыпает далеко после рассвета, надеется лишь на спокойный сон — может, он проснётся чуть более адекватным. *** Как и обещал, Антон приходит на закате. Забирает его, легко улыбаясь, и снова проявляет свою идиотскую человеческую тактильность, то есть, конечно, жмёт руку. Арсений не понимает, что изменилось, раз Антон решил, что вправе делать с ним эти кошмарные штуки, но не в силах отказать ему. Это отчего-то приятно, но Арсений никогда никому не скажет. Себе-то едва признался после нескольких часов мыслительных мучений. И от этого ещё и плохо спал. Всю дорогу до дома колдуньи Антон развлекает его разговором, совсем не смущаясь, что ему никто не отвечает, — его никогда это не останавливало. Арсений чувствует нелепую благодарность, потому что идти по деревне не ощущается чем-то безопасным: тут и там попадаются люди. Кому-то Антон даже кивает или машет, пока Арсений старается спрятаться у него за спиной. — Ну вот, я с Олесей не очень близок, но она немного, как бы сказать… Ну, немного не от мира сего, — Антон говорит это на подходе к дому, стоящему чуть в отдалении от всех. — Ничего иного не ждал от ведьмы, — наконец подаёт голос Арсений. — М-м… проходи, — Антон пропускает его вперёд через калитку, отчего-то открытую. Если бы Арсений не знал, то и не сказал бы, что здесь живёт ведьма, — даже две. Обычный двор, никаких тебе странных штук вроде паутины или там человеческих черепов, в окнах горит свет. Арсений перечитал книг, раз неосознанно ждал чего-то из ряда вон. Наверное, его дом, стоящий совсем на отшибе у леса, и то выглядит более жутким — теперь он понимает, о чём говорил Антон. Тот тем временем стучит в дверь. Она со скрипом открывается, и у Арсения таки бегут мурашки. Скорее от осознания, что сейчас с кем-то нужно будет разговаривать о нём самом, чем от ведьминского присутствия. — Привет-привет, Антон, я знала, что ты придёшь, — щебечет молодая ведьма как-то уж совсем дружелюбно. — И тебе привет, Арсений, — она вдруг смотрит прямо на него. У Арсения мурашки от этого взгляда, хотя та улыбается и выглядит совсем не опасно: чёрные волосы собраны в хвост, кожа бледная, как, кажется, у самого Арсения, но в целом вид более чем человеческий. — Привет, Олеся, — так же добро отвечает Антон, и Арсений, теперь вообще-то напуганный, запоздало кивает. Откуда она знает его имя? Они проходят в дом, и тут Арсений выдыхает — ну, хоть что-то странное. По стенам развешаны какие-то ярко пахнущие травы, сухие цветы, а в небольшой комнате, куда их приводит Олеся, задёрнуты шторы и горят свечи. В тени, у стен, на полках видны отблески каких-то баночек-скляночек, рядом с которыми тут и там лежат книги. — Если ты знала, что я… Что мы придём, значит, знаешь зачем? — спрашивает Антон, когда они садятся за круглый стол. Олеся закрыла дверь, и в полумраке Арсению вдруг хочется взять Антона за руку — для спокойствия, конечно, — но он не двигается. — Бабушка мне всё рассказала. И я рада наконец увидеть тебя, Арсений, — Олеся снова смотрит прямо в глаза, и его снова мурашит от ощущения, что она знает его лучше, чем он сам. — Так ты… можешь нам помочь? — переводит тему Антон. Видимо, понимает, что Арсений не знает, что ответить, и от осознания этого тревога понемногу сходит на нет. На контрасте с другими людьми, с Антоном Арсению совсем не страшно. Лицо Олеси становится задумчивым, она кусает губу. Щурится, присматриваясь к Арсению, которому второй раз за два дня хочется залезть под стол — благо, тут он большой и со скатертью. — Давай-ка сюда руку, — уверенно говорит она, и Арсений держит лицо, чтобы не сморщиться: отчего эти люди такие тактильные? Делать нечего, и он медленно тянет к ней руку. Олеся хватается за неё своими небольшими ладошками, переворачивая тыльной стороной вниз. Сначала долго всматривается там во что-то, проводя пальцами, и это до неприятного щекотно, затем закрывает глаза и обхватывает двумя руками. Арсению неловко до ужаса. Но Олеся так сосредоточенна, что отвлекать её не хочется, и он старается не двигаться — даже дышит осторожно. — Расслабься, — шепчет она, не открывая глаз, и снова умолкает. Легко говорить. Это же не её лапают все кому не лень вот уже второй день подряд. Он наконец решается посмотреть на Антона, который всё это время тоже сидел тихо. Он ловит взгляд Арсения — и теперь сидеть неподвижно не так сложно. Антон ободряюще улыбается ему, и Арсений чувствует, что улыбается в ответ. — Поняла! — вскрикивает Олеся, выпуская его руку, и Арсений дёргается. — Что поняла? — вступает Антон, вдруг сосредоточенный. — Тебе очень повезло, Арсений! — восклицает она всё так же радостно. — Тот, кого ты любишь, — и есть твое спасение! Арсений пропускает выдох. — Чего? — старается он звучать по меньшей мере возмущённо, а на Антона не смотреть. — Чего-чего! — Олеся улыбается, но всматривается в него внимательнее и словно успокаивается. — Ты должен его поцеловать, конечно. От такого заявления Арсений поднимается на ноги и чуть отходит от стола. — И как это поможет? — хмурится он упрямо. — Если вы любите друг друга, то ты будешь под защитой Яриловых сил, — объясняет она ему терпеливо, как ребёнку. — Яриловых? — вдруг переспрашивает Антон, пока Арсений молча пялится на неё в возмущении. — В смысле? Как это? Арсений трясёт головой. Какая же глупость. Он точно понял, что Олеся имела в виду. Она думает, что он любит Антона, — и если, о чудо, у них будет взаимная любовь, то силы Антона от отца будут работать для Арсения, как зонтик от солнца. И для этого нужно всего лишь поцеловаться. Нелепость. Где нынче обучают ведьм? Что за шарашкина контора? И ещё неизвестно, настоящая ли Олеся ведьма: может, так, примазывается к имени своей известной бабушки. Хотя, вообще-то, если подумать… звучит не совсем как бред, просто… — Я вижу, что Арсений меня понял, — говорит Олеся, и он поднимает голову. Девушка смотрит на Антона с мягкой улыбкой, как бы обозначая, что не будет выдавать ему чужой секрет. Только никакого секрета нет! Арсений не любит Антона. Ей что-то там привиделось. Он выходит из комнаты, не прощаясь и не говоря «спасибо», потому что благодарить тут не за что. Нужно скорее выбраться из этого дома, пока ему ещё что-то такое не нагадали. Арсений знал, что из этой затеи не получится ничего хорошего. Шарлатаны и обманщики. Он идёт, не разбирая дороги, и уже за калиткой его настигает Антон. — Арсений, да погоди ты! Вечно у тебя манера — уходить от… Арсений резко останавливается, и Антон, не успевая притормозить, наваливается на него из-за спины. Он успевает замереть от непривычной близости, но Антон тут же отшатывается. — Прости, — говорит он, тяжело дыша. — Чего ты убегаешь? — Я иду домой, — заявляет Арсений и снова устремляется в путь, правда, теперь не так яростно. — Арсений… — тянет Антон, но идёт с ним рядом. — Я вообще ничего не понял из Олесиных слов. При чём здесь отцовские силы… хотя нет! Я понял, — вдруг говорит Антон. — Что? — с опаской говорит Арсений, косясь на него. — Самое главное — мы теперь знаем, что делать! Тебе просто нужно признаться тому человеку в чувствах, и всё будет хорошо. Это же хорошо, Арсений, ты разве не рад? — непонимающе тянет он. Арсений подавляет желание закатить глаза. — Только… кто это? Кого ты любишь? — продолжает Антон свой допрос с пристрастием. — Никого. — Это кто-то из деревни? Олеся сказала, парень… — Антон, включи голову. Я ни с кем в деревне никогда не общался, — Арсений бы желал, чтобы в этих словах не было намёка, но как получается уже. — Ну, так уж и никогда… — задумчиво тянет Антон. — Ну, может, видел его украдкой и полюбил? Надо просто познакомиться с ним, и всё. Арсений фыркает. — Ага, именно так это и работает. — Арсений, — Антон ловко останавливает его, ухватив за запястье. Арсения от этого пробивает дрожь. — Я не знаю, как можно посмотреть на тебя и не влюбиться. Арсений раздражённо выдёргивает руку. Взгляд Антона всё ещё заставляет льдинки внутри разбиваться с громким звоном, только вот почему, почему он так говорит? Хочется, как всегда, заорать на него, обозвать дураком, но Арсений лишь продолжает идти. — Не неси ерунды. — Арсений-свет, я правду говорю! — Антон аж шаг ускоряет. — Я красивее тебя ни мужчин, ни женщин не видел! Щёки предательски теплеют — хотя было бы, из-за чего. Теперь Арсений выучил, что это называется смущением, но легче от этого не стало — только хуже. Он решает, что лучшая тактика, чтобы не продолжать этот разговор, — просто Антона игнорировать. — Я тебя обидел? — вновь заговаривает Антон, когда они оставляют позади большую часть деревни, а Арсений успокаивается, насколько это возможно. Солнце давно село, и людей вокруг нет, что вполне способствует душевному равновесию. Что ему не способствует — вот этот ужасный человек рядом. Арсений видит свой дом вдалеке и радуется, что скоро останется один. — Нет. Просто ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Конечно! Ты ведь мне не сообщаешь, в кого это ты там влюблён! — вдруг Антон звучит так резко, что Арсений даже замедляет шаг, оборачиваясь. Антон никогда не проявлял при нём таких эмоций, даже на все обзывательства реагировал если не смехом, то усталым принятием, а тут вдруг — это. — Потому что я ни в кого не влюблён, — шипит Арсений сквозь зубы, доставая все свои иголочки. — Закрыли тему. — Ты просто не хочешь говорить. Но это важно, как ты не понимаешь? Это единственный способ тебя спасти! — Меня не нужно спасать, — цедит Арсений. — Я и так хорошо живу, на людей мне всё равно, и в способ этот я не верю, — ровно говорит он. Вот так хорошо, вот так правильно. И нечего его сбивать своими разговорами о чувствах. — Но ты же можешь просто попробовать! Просто поговори с ним, вдруг получится! — Антон на эмоциях повышает голос, но звучит не зло, а как-то отчаянно. — Антон, это не «просто»! Тебе легко говорить, но этот человек меня никогда не полюбит! — невольно вырывается у Арсения. Он широко открывает глаза и спешит исправиться. — То есть… я его тоже не люблю, разумеется. — Мне легко говорить? — вдруг грустно усмехается Антон. — Думаешь, легко любить человека, который всю жизнь смотрит на тебя холодно? Легко ли шутить для него из раза в раз, лишь бы добиться хотя бы отблеска его улыбки? Арсений замирает от внезапной новости. Антон тоже в кого-то несчастливо влюблён? Антон, который дружит со всей деревней, который может очаровать кого угодно? Вот этот Антон, который… даже его смог очаровать? Тот тем временем резко меняется в лице, видя его замешательство. Видно, на эмоциях и у него вырвалось то, чего он говорить не планировал. — Арсений, я… Извини! Я не должен был этого говорить, ты ни в чём не виноват, ты самый прекрасный на всём белом свете, прости, прости меня! — внезапно начинает частить Антон с широко открытыми глазами. — Я… — хмурится Арсений, не совсем понимая, о чём идёт речь. Он вовсе не обижен, зачем Антон так извиняется? — Извини! Но… ты тоже меня пойми, я всё время стараюсь быть с тобой бережным, но ты никогда не отвечаешь на мои чувства, и я… — Антон! — перебивает Арсений, вдруг поймав общую мысль. — Что? — он замирает. — Ты… Ты обо мне?.. Всё это время ты… Нет, Арсений не может и не будет говорить о своих предположениях вслух. Но, если он понял правильно… всё становится на свои места. Значит, то, почему Антон всё время так на него смотрит… — Конечно, я люблю тебя, — непонимающе смотрит Антон. — Как я могу не любить тебя? Сердце колет иголочками — как всегда, когда Антон на Арсения смотрит, — но теперь его словно сжимают в колючую клетку изо всей силы. В глазах темнеет, Арсений пошатывается, хватаясь за грудь, и чувствует вдруг, что никуда не падает: мир остановился, потому что к себе прижимают крепкие горячие руки. Антон успел его поймать. Арсений не удивится, если растает прямо сейчас, — от тепла этих рук, — но сердце, скованное льдом, вдруг отпускает, и он делает вдох. — Арсений! Что такое? — звучит взволнованный голос совсем рядом. — Тебе плохо? Арсений медленно качает головой. Он стоит уже сам, а руки держат всё так же крепко, и он не спешит открывать глаза. Это первый раз с детства, когда его кто-то обнимает, и… на удивление это не страшно. Это… приятно. Арсений словно под защитой Антона — ощущение, которое преследовало его то тут, то там последние дни, прорываясь понемногу в едва заметных касаниях и взглядах, теперь обретает полную силу — и Арсений не хочет отталкивать. Не хочет уходить. — Теперь мне гораздо лучше, — и, вспомнив о важном, вдруг распахивает глаза, натыкаясь сразу на такой взволнованный взгляд совсем близко. — Почему ты не говорил мне? — Арсений старается придать голосу привычную холодность или даже твёрдость, но невозможно сохранить этот лёд, когда Антон в сантиметре от него и даже дышит жарко. — Не говорил, что люблю? Как? Как у него получается повторять это слово без сомнений и неловкости? Арсению хочется избегать его как можно дольше, но нельзя, чтобы Антон понял, насколько он растерян, — потому Арсений кивает, смотря прямо. Когда хочется увести взгляд, а лучше — спрятаться у Антона в груди, раз теперь можно. Тем более, что он так пахнет — свежей травой и… солнцем?.. — Не говорил, потому что думал, что ты знаешь. Арсений возмущённо отстраняется. И сразу жалеет: без рук Антона зябко. Холодно… Ему никогда в жизни не было холодно. — Арсений-свет, подумай сам! Я ни с девушками, ни с парнями никогда наедине не оставался: нельзя, подумают, что Ярилов сын наконец избранника нашёл, свадьбу играть пора! Но бегаю через лес, к тебе, искать тебя, и… И ещё венки тебе приносил, — Антон вдруг тушуется и пламенную речь комкает к концу. — Венки, — глупо повторяет Арсений, чувствуя, что уже полыхает щеками, как Антон — ушами, и ничто его не спасет, да только льдинки колючие в груди он больше не находит. — Венки, Арсений, — вздыхает Антон, впрочем, не грустно, скорее устало. — Молодые люди их делают друг другу, как… — Антон теперь не выглядит и вполовину уверенно, как в начале. — Ты их принимал! И я думал, что… У Арсения в голове метель начинает выть и мешает думать. Он совсем отвык от людских обычаев, а уж с молодыми людьми, как Антон, и вовсе не водится. Теперь Арсений вспоминает всё, что знает. И каждый раз, когда Антон приносил венок... — Ты… Ты предлагал мне стать твоим мужем? Антон секунду хмурится, секунду — смущается, на лице — палитра эмоций и яркий румянец, который видно даже в таком слабом свете. — Арсений, я… Я не знал, что ты чувствуешь, но в своих чувствах я уверен. Любовь к тебе со мной столько, сколько себя помню! И я звал — звал тебя стать моим, хотел тебе показать, насколько я серьёзен. А ты ничего и не знал… — он опускает глаза. Это… новости. У них явно произошло недопонимание, и длилось оно… «сколько себя помню». Жар с щёк, кажется, проник под кожу и сидит теперь у Арсения в груди вместо тех льдинок, что кололись каждый раз. — Почему нельзя было словами? — спрашивает Арсений. Ну, не понимает он человеческих намёков, надо было прямо говорить! — Ты был со мной не слишком ласков, — осторожно говорит Антон. — Ты бы сказал, что… Что я издеваюсь. Или шучу. Хочется начать спорить, но Арсений понимает: так и есть. Ещё недавно он вообще не знал, что может чувствовать. Ещё недавно он не знал, что чувствовал всё это время. Всё с ног на голову, но Арсений, кажется, начинает привыкать, что с Антоном иначе не бывает. Он оглядывает его и понимает, что всё ещё страшно, — Арсений не может просто взять его за руку или подойти сейчас ближе и снова обнять, — но… Но он имеет смелость признать, хотя бы для себя, что ему этого хочется. Антон его… Антон к нему что-то чувствует. В голове не укладывается, но его слова кажутся такими искренними, что Арсений не может, как всегда, начать подвергать их сомнению, искать ложь там, где её нет. Да и не было никогда. — Пойдём, провожу тебя, — вдруг тихо говорит Антон, и его слова на фоне всех предыдущих кажутся почему-то печальными. До дома остаётся всего ничего, каких-то несколько минут. Идти становится неловко, но Арсений не представляет, что сейчас должен делать. Они останавливаются там же, где и в прошлый раз. — Ты… будешь теперь избегать меня ещё сильнее? — Антон смотрит побитым щенком, и от этого что-то в груди щемит. Арсений понимает: тот совсем не знает, что творится в его голове. Он ведь ему не ответил. Антон думает, что у Арсения к нему ничего нет, но… его чувства — далеко от «ничего». Тяжело вот так сразу сказать об этом. Но Арсений решается на единственное возможное сейчас: делает к нему шаг. Зажмуривается и утыкается носом куда-то ему в плечо. Антон, кажется, понимает — осторожно кладёт руки ему на спину. Арсений вторит его движениям, так же аккуратно обнимая в ответ. И это так хорошо, что он решает: больше он отсюда не выйдет, даже не просите. Арсений решился на это уже целый один раз и больше не сможет, не переживёт. Потому что он чувствует, как быстро и тревожно бьётся сердце, как печёт щёки, и это больше, чем он может выдержать. — Я не могу сейчас сказать всё то же, что и ты, — тихо начинает он, пользуясь тем, что не нужно смотреть в глаза. — Но… нет никаких скрытых влюбленностей, Антон. То, что говорила Олеся… Она имела в виду тебя. И напрягается, потому что… не говоря прямо, он сказал много. А Антон, как бы ни хотелось думать иначе, вовсе не дурак. Но напряжение отпускает, когда Антон легко гладит его по спине. — Арсений, свет мой, — рука Антона со спины мягко скользит к шее и едва касается её. Прямо оттуда мурашки разбегаются по всему телу, и Арсений старается не дрожать. Антон продолжает гладить и вдруг оставляет поцелуй на его макушке. Они синхронно выдыхают. — Я так давно мечтал об этом. — Ну, не совсем об этом, наверное… — Арсению неловко: он думает о том, каким кусочком льда выглядит со стороны. Неправильно тронешь — растает, уронишь — рассыпется. — Да. То, что происходит сейчас, — во много раз лучше. — Дурак, — смущённо шепчет Арсений. — Дурак, — счастливо соглашается Антон. *** Наверное, не нужно было отпускать Антона домой и оставаться ночью одному, но так Арсений бы точно умер от неловкости. В голове проносится мысль о том, что из-за него у Антона наверняка сбился режим сна. Не стоило оставаться одному, потому что в голову сомнения набегают, как муравьи на сахар. Арсений сомневается даже не в чувствах Антона, что удивительно. Что, если их поцелуй не сработает? Что, если его, арсеньевские, чувства — вовсе не любовь? Как вообще получилось, что он думает о поцелуе, да ещё и с Антоном? Когда Антон рядом, все эти мысли хотя бы имеют совесть не кричать, а говорить шёпотом. Антон, проводив Арсения и наобнимавшись, как приличный молодой человек, пошёл к себе домой, только сказав, что постарается прийти завтра снова. Постарается. Ещё бы. Арсений выходит на улицу: ночь лунная, спокойная. Он старается хотя бы немного расслабиться, вслушиваясь в шуршание совсем близкого леса. Садится в плетёное кресло и выдыхает. Антон был таким радостным сегодня после неловких слов Арсения; у него глаза светились даже в темноте, отражая луну. Он кажется таким… чистым, светлым. И как Арсений не замечал этого раньше? Понимает: замечал. Потому и отталкивал, считая себя полной его противоположностью и боясь об него обжечься. Теперь же… Теперь всё иначе. В траве неподалёку угадывается копошение. Арсений выпрямляется. Кто пожаловал в его владения ночью? Уже хочет встать, чтобы быть наготове: вдруг что-то нехорошее? В свете последних дней можно ожидать чего угодно. Копошение приближается, задевая высокую траву то тут, то там мелкими перебежками. Арсений замирает. Прямо к его ногам выбегает белочка. Смотрит на него неотрывно, переставая суетиться. — Привет, — выдыхает он. — Напугала. Белка пару раз дергается и подходит ближе. Арсений понимает и тянет к ней руку. Белка прыгает на ладонь, и Арсений подносит её к себе. — Давно вы не приходили ко мне. Хотя, это я скорее… — он задумывается. — Ну, да бог с ним. Что, чувствуешь, что мне грустно, да? Белка ластится, и Арсений наконец умилённо улыбается, поглаживая её по мягкой шёрстке. У него с детства лучшие друзья — ласки, белки и остальные товарищи. Погладишь вот так, когда на душе творится не пойми что, и сразу легче. — Что мне делать, скажи, пожалуйста? — начинает Арсений, и белка поднимает голову. — Я вроде и… рад, что всё так сложилось, а вроде бы и… Взгляд белки немного смущает, хотя Арсений знает, что она вряд ли его понимает сейчас. Хотя белки умненькие, как и все животные в лесу, но в делах сердечных Арсений и сам плохо разбирается. — Всё так быстро. Хотя мы знакомы, вообще-то, почти всю жизнь, но… мне так непривычно, что хочется спрятаться, — белка легко кусает его за палец. — Ай! Я понял, понял… ты считаешь, надо… пытаться? Белка, конечно, молчит. Но хотя бы не кусается больше. А Арсений, рассеянно поглаживая её шерсть, вспоминает вдруг слова матушки, которые крепко впечатались в душу тогда, у озера. «Не бойся». Не бойся. Так вот, что она имела в виду? *** Благодаря ночному визиту белки, из-за которого Арсений вспомнил, что истерить он всегда успеет, а вот адекватным побыть иногда даже интересно, он спокойно пускает Антона в дом, когда тот приходит. К чести Антона, он не лезет к Арсению со своей тактильностью, держится, хотя всё на лице написано, — такой яркой улыбки Арсений не видел на его лице уже давно. И это и смущает, и радует одновременно, и хочется послать все свои ночные переживания подальше. Арсений уже понял, что Антон не будет предлагать ему целоваться прямо с порога, потому что… это же Антон. Он его слишком хорошо понимает. — Слу-ушай, — начинает Антон неуверенно, и это не сулит ничего хорошего. — Только не злись сразу, я просто предложу, хорошо? Арсений смиряет его хмурым взглядом, и Антон подбирается, но продолжает. — Сегодня мои друзья собираются на реке. Ничего такого, просто небольшая компания, там и Дима будет, — поспешно добавляет он. — Это просто предложение, я в любом случае останусь с тобой, если захочешь, и всё такое… — Ты же не предлагаешь это для того, чтобы я начал прыгать через костёр и растаял? — Арсений поднимает одну бровь. — Да ты чего! — Антон не распознаёт полушутливого тона и убеждающе поднимает руки. — Ничего такого, и вернёмся до рассвета, конечно же. «То есть целовать ты меня не планируешь?» — хочет по-идиотски начать заигрывания Арсений, но держится. — Ну, если… Если захочешь, — совсем смущённо заканчивает Антон, видимо, подумав о том же самом. Арсений не просто так всю жизнь избегал людей, чтобы сейчас с ноги ворваться в какое-то чужое сборище, где он почти никого не знает. В то же время… он не видит причины, по которой сейчас стоит отказаться. Отчего-то кажется, что, пока Арсений с Антоном, его никто не обидит. — Там будет совсем немного людей, только мои близкие товарищи. Но если нет — то нет, — сдаётся Антон. Арсений решается. — Ты же меня не кинешь? — подозрительно щурится он. — Нет, конечно! Буду рядом держаться. И уйдём в любой момент, — глаза Антона понемногу загораются, когда он видит, что Арсений всё ещё не отказал. Почему это так важно для него, Арсений не знает, но, если честно, хочется просто провести время с Антоном. И узнать, как он живёт, — как это, когда можно прийти на встречу с друзьями. — Чёрт с тобой, — наконец соглашается Арсений и довольно смотрит на широкую улыбку Антона. *** — Ох, какие люди! — Дима вскакивает со своего места, как только они появляются в поле зрения. Всю дорогу Арсений готовился к повышенному вниманию к своей персоне — а для него любое внимание повышенное, — но сейчас всё равно старается не слишком очевидно сжаться и за Антона не отходить. В отдалении Арсений успевает насчитать человек шесть, пока Дима подлетает к ним и крепко жмёт руки. — Ну чего вы, голубчики, как ваши дела божественные? — улыбается Дима своей широкой улыбкой с хитринкой в глазах. — Всё хорошо, — кивает Антон, мягко улыбнувшись. — Но поменьше радости в голосе, пожалуйста. Дима показательно цокает и начинает болтать о своём, пока ведёт их к остальным. Арсений начинает подозревать, что Антон им всем что-то сказал заранее, потому что все ведут себя, как ни в чём не бывало. Или, может, Арсений просто сам себя накрутил, если ждал чего-то другого (внезапных допросов, кто он такой и что здесь делает — как пример). Он видит Олесю, которая просто кивает ему с улыбкой, и ему становится стыдно за то, как он повёл себя вчера в её доме. Но она спокойно сидит и болтает с парнем, имени которого Арсений не запомнил, и он решает попробовать извиниться позже. — Неужели, Антон, — говорит невысокий парень, поднимаясь от костра, который ворошил до этого. Его цепкий взгляд проходится по Арсению. — Дима. — Арсений. — Да уж знаю, — вдруг усмехается он, и глаза его теплеют. Он переводит взгляд с него на Антона, и Арсению чудится, что тут все знают что-то, чего не знает он. — Такое чувство, будто я могу никому не представляться, — бурчит он, глядя на Антона. — Правильное чувство, — подхватывает Дима и вновь опускается к костру. Антон, кажется, отчего-то смущён. Он смотрит на него и пожимает плечами, неловко улыбнувшись на вопросительный взгляд. Арсений растерянно смотрит на остальных людей — первый Дима, которого тут все почему-то называют Журавль, подходит ко всем по очереди и предлагает выпить что-то из бутылки странного цвета. Арсений, хотя и не пил никогда, понимает, что это алкоголь. Он видит, что всем очевидно комфортно быть здесь и сейчас, и снова потерянно смотрит на Антона. — Пойдём к воде? — Антон становится ближе и говорит тише. Арсений согласно кивает, потому что уже хочет отойти от людей подальше. Пусть они и заняты своими делами, болтая друг с другом, ему кажется, что он всё равно на виду: то и дело ловит чужие взгляды. — Ты как? — начинает Антон, когда они отходят к реке, где их не могут услышать. — Странно, — честно отвечает Арсений. Река отражает луну, красиво переливаясь. Арсений присаживается и трогает воду — холодная. Объективно, они всё ещё не так далеко от людей, но здесь гораздо спокойнее. — Мы можем уйти в любой момент, — напоминает Антон. — Нет-нет… я хочу попробовать привыкнуть. Антон садится поодаль, прямо на траву, и Арсений, поразмыслив, садится с ним рядом. Слишком близко — понимает он тут же, когда поворачивает голову и натыкается на внимательный взгляд. Антон, видимо, понимает это как разрешение — двигается и приобнимает за плечо, прижимая к себе. Тепло. Арсений старается не дрожать, когда кладёт голову Антону на плечо. Так совсем хорошо. — Твои друзья не будут спрашивать? — вдруг вспоминает он. — Мои друзья… Они знают, — тихо отвечает Антон. Арсений порывается отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо, но Антон вдруг сжимает плечо крепче, и он сдаётся, продолжая сидеть близко. — Что знают? — продолжает он, тем не менее, чуть обиженно. — Что я влюблён в тебя, — Антон пожимает плечами, случайно приподнимая голову Арсения. — Это то, почему все здесь знают твоё имя. Хотя надо отдать им должное, держатся они хорошо, — он усмехается. — Но они правда рады видеть тебя. И узнать наконец, из-за кого я… ну… отказываю другим… — смущённо заканчивает он. — Ох, вы посмотрите, какой завидный жених, — дразнит Арсений, несмотря на то, что смущение заняло всю грудную клетку. — Ну… это, вроде как, правда. Друзья не давят с этим, поддерживают только, а вот отец, например, недавно от намёков перешёл уже в серьёзные вопросы. Ему не даёт покоя, что его сын до сих пор не женился и не замужем. Арсений прячет лицо у Антона в плече: — Он разозлится, когда узнает, что… Что это буду я? Говорит — и сам себя пугается: это звучит, как согласие двигаться с Антоном дальше и в какой-то момент и правда выйти замуж… Антон целует его в волосы. — Нет, он будет только рад. После такого разговора, полного непоколебимой уверенности Антона в своих чувствах и действиях, после его близости гораздо легче вернуться к ребятам. Антон бережно ведёт его за руку, и Арсений прямо чувствует, как щёки теплеют, но держится, как будто ничего необычного не происходит. Он отпускает Антона поговорить с ребятами, а сам подходит к Олесе, которая наконец не занята своим молодым человеком. Арсений понимает вдруг, что тут все по парам. Олеся с парнем, имени которого он так и не запомнил, Димы — с девушками. И Арсений… с Антоном. — Привет, — он подсаживается к ней, оглянувшись и проверив, что их разговор не будет слышен всей полянке. — Я, в общем… хотел извиниться. За то, что вчера ушёл так некрасиво. Олеся смотрит опять слишком внимательно, но улыбается. — Не бери в голову. Я понимаю, тебя очень взволновало то, что я сказала. Арсений неловко кивает. Что есть, то есть. Смотрит в сторону Антона: тот смеётся над чьими-то словами, запрокинув голову. Свет от костра отражается на его коже. Красивый. — Знаешь, — Олеся кладёт руку на его ладонь, и Арсений поворачивается к ней. — Я чувствую людей… Это одна из моих сил. И я понимаю, что тебе страшно. Он отводит взгляд, рассматривая траву, на которой они сидят. Не хочется говорить о чувствах с малознакомым человеком. Но Олеся игнорирует это и продолжает: — Мне с детства пришлось бороться с чужим мнением. Кто-то до сих пор думает, что если ведьма — то всё, нельзя позволять своим детям с ней играть, — она вдруг фыркает. — Но мне было наплевать, я продолжала делать, что хочу, общаться со всеми. И все привыкли и узнали меня лучше, и никто косо не смотрит. Ну… или смотрит, но уже по другим причинам, — она легко смеётся. Арсений смотрит на неё теперь с интересом. Оказывается, что, пока он страдал в одиночестве, можно было выбрать другой путь — быть собой, делать так, чтобы тебя приняли, несмотря на твои… особенности. Только Арсению никто даже ничего плохого не говорил, он сам в какой-то момент решил оградить себя от людей; сам решил, что он какой-то «не такой». Неправильный. — И мы правда рады тебя видеть, — добивает его Олеся. — Все понимают, что тебе это всё непривычно, но ты освоишься, хорошо? — она сжимает его ладонь. Он смотрит ей в глаза — в них только добро. Коротко кивает, пытаясь улыбнуться, и отнимает руку, сбивчиво извиняясь, что ему вдруг нужно отойти. Тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, он идёт по направлению к лесу, надеясь, что никто не заметит, не посчитает его ещё более странным. Опять сбегает — да, наверное, но ему просто нужно немного времени. Там, где его никто не увидит: вот, например, отличное место за кустами в почти полной темноте. Арсений осматривается и садится на ближайшее поваленное дерево. Звуки голосов стихли от расстояния, как и свет от костра. Он убеждает себя успокоиться, ведь ничего страшного не случилось… Да что с ним такое? Почему ему так тяжело слышать что-то настолько доброе, чувствовать человеческое тепло?.. Он точно ненормальный. И никогда не привыкнет к такому, не было смысла даже пытаться. Вдох-выдох… Друзья Антона, как и он сам, — чистое проявление понимания. И они могут вот так — переживать за Антона, который столько был в Арсения, дурака, влюблён; радоваться, что наконец увидели человека, которого даже не знают. Тёмный закуток заполняется светом. Арсений пугается — откуда вдруг солнце среди ночи, — пока не понимает, что свет тёплый, как от заката, а это значит, что… Маленький светящийся комочек вовсе не режет глаза, когда подбегает к Арсению совсем близко. Следом раздаются шаги его обладателя. — Ты чего здесь? — Антон, помедлив, садится рядом с ним. Арсений кидает на него быстрый взгляд и снова опускает глаза, рассматривая закатку вместо взволнованно поднятых бровей. Та смешно прыгает, и Арсений слабо улыбается. — Ты в порядке? — не сдаётся Антон. Арсений кивает… и мотает головой отрицательно. — Можно тебя обнять? Дождавшись от Арсения очередного слабого кивка, Антон двигается ближе и осторожно притягивает его к себе за плечи. Арсений сдаётся, обвивая его руками за талию и пряча лицо, утыкаясь ему в шею. — Ну, что такое? — Антон гладит его по спине, по волосам, и Арсений тает (спасибо, не буквально). — Чего ты расстроился? Обидел кто? Арсений снова качает головой в отрицании. Какой же Антон хороший, не то, что… На очередном поглаживании головы Арсений чувствует, как мокнут глаза. Вот это сейчас точно не к месту. Чёрт, он же не плакал уже целую вечность. Он силится успокоиться, но Антон всё продолжает шептать что-то ласковое и окутывать его своим теплом, и первые слёзы всё-таки срываются с ресниц. Арсений надеется, что Антон ничего не заметит, но тот на секунду замирает. Заметил. — Арсений, что такое? Кто-то что-то сказал? Я их всех быстро за тебя обижу, только скажи, что случилось? Арсений всхлипывает, больше не в силах сдерживаться. Всё, что давило на него все эти дни, сейчас собирается в один тугой комок и встаёт поперек горла. Он чувствует, как из-за него мокнет надплечье Антона, и хочет отстраниться, но только сильнее размазывает весь этот кошмар по коже. — Тих-тих, всё нормально, ты можешь плакать, — шепчет Антон. — Всё в порядке. Это кошмар. Зачем он это говорит? Арсений так точно никогда не успокоится. Он сжимает Антона в объятиях крепче. И сдаётся. Пускай текут эти дурацкие слёзы, он просто подождёт, пока они закончатся. Кожу всю мурашит — Антон нежно гладит по спине. — Прости, — сдавленно шепчет Арсений, пытаясь дышать ровнее, но всё без толку. — Свет мой, всё в порядке. Правда, я всё-таки узнаю, кто тебя обидел, и у них ничего в порядке не будет, — голос его, мягкий, как облачко, к концу фразы превращается в грозовую тучу. Арсений фыркает, хотя похоже больше на жалкое шмыгание. — Меня никто не обижал. Наоборот… у тебя чудесные друзья, — наконец получается выговорить. — Тогда что такое? И правда. Как бы объяснить Антону, чтобы он понял? В волосы вплетаются пальцы, приятно перебирают прядки, и он решает попытаться. — Они так… приняли меня. Я вижу, что они хорошие, и ты такой хороший, Антон… А я всю жизнь думал, что меня все ненавидят, — голос не выдерживает, ломается. — Арсений, — тянет тот сочувственно. — Оказывается, что можно вот так, — шёпотом продолжает он. — Не в одиночестве. И чувствовать что-то кроме тоски. И чувствовать, как тебя любят, — и ты любишь. Антон вздыхает с Арсением в унисон. Через мгновение мягко тянет его от себя, и Арсений поддаётся, замечая, что закатка догорела, а значит, его по-дурацки мокрого, сопливого лица особо видно не будет. — Я хочу поцеловать тебя в лоб, — шепчет Антон, гладя его по лицу, стирая слёзы из-под глаз. Это приятно, и Арсений кивает несколько раз. Ко лбу прижимаются тёплые губы. Арсению чудится, что у Антона есть волшебные силы, о которых он молчал до этого, — иначе как объяснить, что каждое его прикосновение словно наполняет изнутри чем-то таким же светлым и тёплым, как его эти закатки. Хочется попросить о чём-то, да хотя бы о том, чтобы Антон поцеловал не только в лоб. Но Арсений натыкается внутри себя на очередную стену и молчит. Страшно. — Хочешь пойти домой? — спрашивает Антон. Арсений, ненадолго задумавшись, кивает. — Пойдём, я провожу тебя. *** — Я всю жизнь говорю, что ты дурак. А оказывается, что дураком всё это время был я. Когда они дошли до дома Арсения, он пригласил Антона на чай, отчётливо понимая, что переночуют они вместе. И Антон это тоже, кажется, понимал, потому что вовсе не удивился предложению, хотя время уже перевалило за полночь. — Ну, что же ты… Ты не дурак. Просто не привык. Это нормально. — Ну, головой-то надо думать всё равно… — бурчит Арсений и, набравшись смелости, тянет Антона за руку на кровать. Ничего такого — он просто хочет обниматься. Антон, если и удивляется, виду не подаёт. Ложится рядом с Арсением и шепчет: — Иди сюда? Арсений прижимается головой к его груди, слушая, как взволнованно бьётся сердце. Антон снова гладит его по волосам, и к этому, кажется, даже можно привыкнуть, потому что к хорошему быстро привыкаешь. Он вспоминает, что ещё в лесу хотел чего-то большего, чем просто объятий. И это до сих пор пугает, но теперь кажется не таким невозможным об этом хотя бы сказать. — Антон. — М-м? — Я… Мне страшно. Рука в волосах замирает. — Что такое? Арсений мычит неопределённо, сжимая его крепче. — Посмотри на меня? — тихо предлагает Антон, но он мотает головой. — Чего ты боишься? — Всего, — сдавленно выдаёт Арсений. — Чувств. Твоих и моих тоже. Хочу попросить тебя… о чём-то, но мне страшно. Руки успокаивающе гладят его по спине. Антон выдыхает и молчит — думает, наверное. — Давай будем вместе бояться. Арсений не выдерживает и поднимает голову, чтобы посмотреть в его лицо. Никакой насмешки, взгляд внимательный и такой тёплый. Арсений вспоминает, что раньше боялся даже смотреть Антону в глаза. Значит, куда-то он всё же пришел. — Тебе-то чего бояться? — с любопытством спрашивает Арсений. — Ох, — Антон вдруг весело фыркает. — Ты не представляешь. Я очень боюсь… сделать что-то не так. Навредить тебе. Испугать. — Но… — хмурится Арсений. — У тебя всё хорошо получается. Ты… осторожный, — он опускает глаза. — И бережный. И всегда меня чувствуешь. — Спасибо, что сказал, — хмыкает Антон. — О чём ты хотел попросить меня? Щёки знакомо печёт, и Арсений вздрагивает, когда ладонь Антона ложится на одну из них. Он видит, что Арсений смущён, он знает, что ему страшно, — и он принимает эти его чувства, как и всё, что в Арсении было до. Наверное… ничего не случится, если он скажет и об этом тоже. — Поцелуй, — шепчет Арсений на грани слышимости, не поднимая глаз. Антон тянется и оставляет на его лбу знакомое уже ощущение губ. В груди тепло, но этого теперь мало. — Не только так, — продолжает просить Арсений. Антон мягко двигает его за плечи, укладывая на спину. Тут же нависает над ним, отчего Арсений жмурится и… получает быстрый поцелуй в нос. От такого мягкого касания он фыркает и не может сдержать улыбки. — Ну, Антон… Фраза прерывается, потому что следующие касания не заставляют ждать: Антон целует его щёки, снова лоб, нос. Кончики пальцев легко гладят лицо, заправляют за уши пряди волос. Арсений всё продолжает улыбаться как дурак, и после поцелуя в бровь не выдерживает, открывая глаза: — Антон! — Да? — улыбается этот невыносимый человек. — Всё в порядке? — В полном. — Мне продолжить? Отчего-то кажется, что они оба сейчас хотят одного. Арсений не хочет произносить этого вслух, потому перехватывает ладонь Антона и подносит к своим губам, так, что чувствует ими кончики чужих пальцев. — Сюда? — уточняет Антон. И улыбается, когда Арсений утвердительно мычит. Наклоняется к нему медленно, словно даёт время на передумать. Но Арсений лишь прикрывает глаза, теперь не жмурясь отчаянно и не боясь, хотя сердце так и колотится в груди. Осторожное касание губ — так же нежно, как всё, что было до этого. Антон быстро отстраняется, но Арсений не выдерживает и сам подаётся ближе. Слышит чужое хмыкание, а после… Антон целует по-настоящему, и это совсем ни на что не похоже. Руками держит его за шею, гладит плечи… У Арсения мурашки, хотя ему так тепло, как никогда до этого. Губы Антона мягкие и горячие даже — Арсений плавится, краем сознания соображая, что всерьёз ему это уже не грозит. От понимания этого чувствует неожиданный прилив сил — и неумело отвечает на поцелуй, повторяя за Антоном, обнимая его и крепче прижимая к себе. Арсению больше не страшно. В голове лишь эта мысль, и он не может сдержать улыбки, которая, конечно, прекращает поцелуй. Антон чмокает прямо её напоследок и отстраняется. Арсений смотрит — видит, как глаза напротив светятся, как Антон зеркалит его улыбку. Сердце затапливает теплом. Эта улыбка — только для него. Антон — для него тоже. Говорить не хочется, и Антон снова склоняется над Арсением, оставляя беспорядочные поцелуи на щеках, губах, зацеловывая, кажется, всё лицо. Арсений смешливо фыркает, впервые запуская пальцы в его волосы, и чуть треплет, гладит по голове. — Ты такой потрясающий… — Антон смотрит, кажется, с восхищением. — Свет мой, — снова поцелуй в губы. — Я так тебя люблю. Арсению кажется, что он слышит эти слова от Антона впервые: так сильно они попадают куда-то в грудь. И в сознание, оставаясь там точно навсегда, — именно этим тихим голосом, этим мягким тембром, этой искренностью во взгляде. Кажется, невозможно столько чувствовать, и Арсений тянется к Антону снова, оставляя на его губах поцелуй уже сам. Он не может так легко и так прямо сказать это в ответ, но Антон улыбается ярче, чем само солнце, — всё понимает и без слов. *** Арсений просыпается, когда в окно из-за штор вовсю пытается проникнуть солнечный свет, а со спины крепко прижимается что-то большое и сильное. Антон. Он едва ёрзает и чувствует поцелуй в плечо. — Тебя так удобно в жару обнимать, ты как льдинка, — за это Антон получает легкий тык в бок, куда Арсений смог дотянуться. — Да не обижайся, я любя. — Зато ты как… как батарея, — находится Арсений, едва соображая. Переворачивается и понимает: всё не сон. Всё правда. От глаз Антона лучиками расходятся морщинки — так широко он улыбается. Арсений утягивает его в очередные объятия, закидывая на Антона ноги и чувствуя, как крепко его прижимают в ответ. — Ты… Ты готов сегодня выйти? — тихо спрашивает Антон. — Я… — Арсений вздыхает. — Не уверен, если честно. Сильные руки на секунду прижимают ещё ближе. — Просто… А вдруг Олеся ошиблась? Эта ошибка, она… будет стоить мне жизни. — Надо что-нибудь придумать. Провести какую-нибудь проверку. — Какую? — фыркает Арсений. — Антон, меня за секунду спалит, если… ну, если всё не так. — Арсений, если честно… — Антон мягко отстраняется от него, садится. У Арсения сердце пропускает удар от внезапной серьёзности. — Тогда, после Олеси… я ходил к отцу. Арсений резко садится вслед за Антоном. — Серьёзно? И что? — Я ему всё передал. Он же и рассказал мне тогда про предсказание, помнишь? Вот… он сказал, что верит Олесе, но, кроме этого, считает, что моих сил действительно хватит, чтобы беречь тебя. Я не говорил тебе, потому что знаю, как ты относишься к моему отцу… Арсений кивает, хмурясь. — Ты, наверное, думаешь, что он специально так сказал, чтобы сжить тебя со свету, — поджимает губы Антон. — Если честно, да. — Но… ещё я рассказал ему, что хочу выйти за тебя замуж, — Антон поднимает уверенный взгляд. — И он благословил. — Серьёзно? — Арсений широко раскрывает глаза. — Ты не шутишь? — Нет. Арсений тушуется: — Извини, конечно, но… он ведь мог и об этом соврать? Чтобы… Чтобы мы точно поверили. Не хочется злить Антона, но он и сам должен понимать серьёзность ситуации. И понимает, кажется: хмурится, но не выходит из себя. Напряжённо думает. — Я понимаю, — наконец выдаёт Антон. — Ты боишься. Я понимаю. Иди сюда, — вдруг говорит он и раскрывает руки для объятий. Арсений удивляется, но двигается охотно. Садится удобнее, устраиваясь в кольце его рук. — Я и правда боюсь. Но я понимаю только одно… — Арсений вздыхает. — Мы не узнаем, пока не проверим. Антон прижимает его крепче, и Арсений наконец решается: — Знаешь… если я умру, то так тому и быть. — Ты не умрёшь. — Откуда ты знаешь, Антон? Нет, ты… не знаешь. Ты веришь. Антон медленно кивает. — Я устал бегать и прятаться. Правда, сейчас… впервые, когда я бы не хотел умирать, потому что мне хорошо с тобой здесь, правда хорошо. — Не говори это так, словно прощаешься. — Нет… но если уж суждено. Пойдём, — Арсений резко отстраняется и встаёт с кровати. Антону остаётся лишь успевать за ним. У двери Арсений останавливается. Думает: есть такая штука, как судьба. Отец говорил, что любовь погубит его — и его возлюбленный неосознанно убедил его выйти на солнце. Мама же говорила Антона не бояться. Арсений отчаянно хочет послушать именно её. И, если она не права, если не прав Антон, — что ж, ошиблись единственные люди, которых Арсений любил. Но только им он и хочет верить. Он тянется к Антону, вставая на носочки, — обнимает его за шею и целует первым. Пытается не думать, что поцелуй прощальный, но неосознанно делает его таким глубоким и искренним, что в горле встаёт ком. Отстраняясь, медлит, глядя Антону в глаза. Тот тоже волнуется, кажется, но ободряюще улыбается ему. Перед тем, как отворить дверь, Арсений берёт Антона за руку, переплетая пальцы. И делает шаг. Солнце такое яркое, что хочется зажмуриться, но Арсений не смеет. Смотрит на двор, на лес, который уже давно не видел при дневном свете, смотрит на голубое небо. Лучи греют его кожу, но… он не чувствует ничего кроме этого. Он не тает. Оборачивается к Антону: его внимательный взгляд направлен лишь на Арсения. — Получилось? — с надеждой спрашивает Антон. Арсений оборачивается и смотрит прямо на солнце, насколько может удержать взгляд. — Получилось, — говорит он и прижимается к Антону со всей силы, целуя его вновь и чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он плачет, не стесняясь этого совершенно, обнимает Антона, смеясь, думая, что сошёл с ума, но ему теперь всё можно. В глазах всё ещё стоят слёзы, когда он отрывается от Антона и жадно смотрит на его лицо. Солнце светит прямо на него, делая во сто крат красивее со всеми его морщинками, с сумасшедшей улыбкой на всё лицо. Уголки глаз Антона тоже блестят от слёз, и Арсений прижимает ладони к его щекам, всматриваясь. Глаза Антона — как июльский лес, когда листья на деревьях набирают полную силу и колышутся под порывами ветра. Мягкая зелень, в которой Арсений видит вкрапления карего. Глаза Антона напоминают лето. Антон снова чмокает его в щёку, видимо, тоже находя невозможным сдерживаться. Арсений фыркает — знает же, что солёный и мокрый, но им сейчас всё равно. Арсений вдруг понимает, что теперь… Теперь всё будет иначе. Не будет больше одиноких тёмных ночей: он будет видеть солнце, будет видеть закаты и рассветы. Арсений благодарен Антону за его любовь, которая перевернула всё с ног на голову, но ещё… Ещё он благодарен себе. За то, что вспомнил, что всё это время был не только сыном Мороза, но и сыном Весны. Что тепло, любовь и свет всегда были в нём. Нужно было только позволить себе чувствовать. — Я люблю тебя, — вырывается из него как-то само собой. Светлая улыбка Антона служит ему ответом. Больше не страшно.