I Could Never Be Your Woman

Won't you lay your head in my chest?

Won't you lay my bones to rest?

willow moore — Nothing Left to Bury

      Рука легла на грудь так, как и ложилась десятки раз до этого. Из горла вырвался хриплый вздох — и всё тело, буквально согнувшееся пополам, сотрясло от очередного приступа кашля. Безупречно белая керамика вдруг покрылась бордовыми кляксами, пару мелких капель попали на хромированный смеситель.       Кевин посмотрел на отражение в зеркале. Кровь неравномерно окрасила губы в красный и стекла по подбородку, оставив после себя почти ровную линию. Тыльной стороной подрагивающей ладони он прикоснулся к ней, и дорожка, отпечатавшись на коже, смазалась. Послышался облегчённый вздох.       Понятие «vita» (жизнь) довольно разнообразное само по себе, поскольку включает множество отличных друг от друга аспектов. Одним из таких является «amare» (любовь) — оно довольно обширное и субъективное, поскольку идёт из сердца и созвучно с душой. Но именно на amare строятся многие вещи, именуемые ценностями — например, семья, немного реже работа — и просто личные предпочтения. Говоря об amare в таком ключе, можно утверждать, что она повсюду, даже там, где её нет. Главное, чтобы она не захватила тебя полностью.       Но с Кевином так не вышло...       Унылый взгляд упал на дно умывальника, где лежали испачканные в крови и слизи жёлтые лепестки. Пару из них заломались и в нескольких местах взялись тёмными линиями. Ещё год назад они с лёгкостью вылетали по паре штук и, кружась в воздухе, стелились под ноги мягким ковром или, будучи подхваченными ветром, уносились вдаль. Тогда Кевин не до конца осознавал (точнее, не хотел осознавать), что происходит, и совсем не стремился думать об этом: что толку, если есть дела понасущней? К тому же это не вызывало особых проблем и казалось чем-то временным.       Только вот Кевин слишком долго самообманывался. Он с самого начала знал, что это значит и где кроется корень сего явления, служащего недобрым предвестником. Более того у него было предостаточно времени, чтобы самостоятельно начать лечение с помощью самых простых и безболезненных способов, но ситуация в конечном итоге приняла такой оборот, что теперь оставалось только шкериться по тёмным углам, подальше от любопытных глаз команды, многие из которой и так заметили за Кевином излишнюю вялость и внешнюю бледность. Ему даже порекомендовали съездить на отдых, оставив тренировки, которые "губительно сказываются на тебе, Кевин".       Но никакой отдых, даже самый качественный, даже на всеми излюбленных Мальдивах, не помог бы Кевину вернуться к состоянию годичной давности, хотя бы за день, когда это началось. Уедь он сразу, как заподозрил, что у него внутри распустились цветы, наверняка растерял бы всю любовь к человеку, который никогда не посмотрит в его сторону так, как ему хотелось бы, облачился бы в форму иных цветов, слушал бы отчасти знакомый, но всё же новый скрип лакированного пола под подошвой кроссовок, пожимал руки неизвестных ему людей, изучая каждое новое прикосновение, забылся бы в других четырёх стенах и непривычном темпе жизни, где любая зазря потраченная секунда приравнивалась бы к одному проценту шанса проигрыша. Он бы влюбился, вероятнее всего, в культуру чужой земли, избавившись раз и навсегда от чувств к Аарону Миньярду, а когда вернулся, уже ничего не имело бы смысла.       Аарон не имел бы смысла.       Это звучало как мечта, и в то же время одна такая мысль пускала по телу дрожь. Ведь Аарон буквально стал частью тела Кевина, он поселился в нём внезапно и без спроса, расцвёл чудесными жёлтыми бутонами с нежными лепестками, обвил сердце оборонительными шипованными стеблями, чтобы никто и никогда не позволил тронуть его и вытеснить оттуда единственного владельца.       Кевин хранил эти чувства глубоко в себе, взращивал невероятной красоты розы, стоя при этом всегда в стороне на оптимальном расстоянии. Аарон оставался рядом на постоянной основе — вот тут, в общем списке игроков, где номера варьировалась от одного до десяти, или за тем же столиком в клубе, начищенном до блеска, на поле, в комнате, — но и в то же время находился бесконечно далеко. И это огромное расстояние между ними, бездонную пропасть, которую никак не обойти, определяла она — Кейтлин Маккензи.       Кейтлин была девушкой симпатичной, более того милой и понимающей, той, кто принимал Аарона со всеми его заскоками и тяжестями судьбы. От неё всегда удушливо-сладко пахло чем-то то ли фруктовым, то ли конфетным; голубые глаза сияли радостью, и сама она несла счастье, куда бы ни явилась. Она любила поправлять свои рыжие волосы, блестящие на солнце янтарём, шелковистые и мягкие на ощупь, и рефлекторно накручивать локон на палец в момент диалога с подругой или ненавязчивого флирта. У неё были аккуратные ладони и изящные запястья, округлые бёдра и стройные ноги. Лицо и плечи усеяны веснушками, которые весной и летом становились более выразительными. Она знала о своей красоте и пользовалась ею, выходя на чирлидерский мостик в белой юбчонке с оранжевыми вставками и помпонами в руках, которыми так легко и энергично взмахивала на каждом матче, поддерживая «Лисов», в частности возлюбленного. И когда взгляд Аарона мимолётно проскальзывал по ней, она начинала танцевать с ещё большей отдачей, точно это придавало ей сил, и заводила фанатов на трибунах.       А Кевин в этот момент оставался проигнорированным. Он видел эти переглядки и секундную скромную улыбку Аарона под сетчатой частью шлема, его поднятую для Кейтлин руку, но всё, что мог сделать, это прикрикнуть, чтоб Аарон не отвлекался во время игры, или подойти и хлопнуть его по плечу, обратив на себя внимание.       На большее права он не имел. Отношения Аарона и Кейтлин были утверждены — это первое, а второе — Аарон далеко не бисексуал и Кевин не девчонка.       Порой в голову лезло всякое и сводило с ума. Кевин думал о том, чтобы хоть отчасти стать похожим на Кейтлин, хотя бы попробовать, но почти сразу осаживал себя, понимая, что цветастая юбка не сделает из него девушку. Не говоря об отсутствии женских половых признаков, он не сможет занять чужое место, вытолкнуть Кейтлин из сердца Аарона и оккупировать его. Всё-таки он не такой человек, да и это не совсем зависит от него.       Кевин помнил реакцию Аарона на Нила, когда тот начал встречаться с Эндрю, и она отнюдь не пахла толерантностью и принятием. Со временем Аарон смирился и более не высказывался в адрес братца и его избранника, но смириться не значит изменить мировоззрение. Где-то внутри он наверняка продолжал питать ненависть (или же нелюбовь — глубина неприязни так и осталась не вычисленной) к тем, кто "отличался". Что бы Аарон сказал о Кевине, узнай, что он тоже из "этих", а главное, что эта любовь посвящена никому иному, как ему?       Эти мысли навешивали замки на сердце Кевина, заставляли исполнять роль наблюдателя и пытаться радоваться за Аарона и Кейтлин, выдавливать кривоватую улыбку, чтобы не выбиваться из общей массы безумно счастливых и умиляющихся. И чем больше Кевин старался слиться с толпой, тем больше походил на жалкую тень самого себя и всё чаще выслушивал рекомендации, куда же ему съездить на отдых. В ответ, чтобы не быть заподозренным, он заводил старую шарманку про важность тренировок, из-за которых якобы не может уехать, и, кажется, все верили в эту полуложь.       Полуложь, потому что для Кевина команда и её успех были всё ещё крайне важны. Потому что он, несмотря на общее физическое недомогание, пёрся на каждую тренировку и оттачивал навыки, играл на полную, под конец валясь с ног, стоило только двери в комнату открыться. Потому что считал, что если перестанет играть, то умрёт скорее, чем положено.       Потому что это была такая же amare.       Прохладная вода лишь отчасти приводила в чувства. Ладони, омытые в ней и приложенные к щекам, казались до невозможности ледяными. Должно быть, у Кевина снова поднялась температура, что весьма неудивительно, ведь хотелось просто лечь камнем и не вставать желательно целую вечность. Ну, может, ещё немного вывернуться наизнанку, но пока что было терпимо.       На дне мусорного ведра, стоявшего возле умывальника в углу, лежали помятые жёлтые лепестки. Ранее Кевин сгрёб их одной рукой и без жалости и страдальческих взглядов бросил туда, где им и место, где место его чувствам к Аарону. Чтобы никто этого не заметил и не начал расследование и поиск безнадёжно влюблённого, пришлось накидать туда бумажных полотенец, ранее припасённых фантиков от конфет, съеденных в попытках поднять упавшее давление (в последнее время с этим особенно не везло) и смятых тетрадных листов с неразборчивыми, бессмысленными записями, более не несущими какой-либо ценности. Этот не самый тонкий слой маскировки при тщательной проверке создавал мнимую безопасность, ведь кто на полном серьёзе полезет разгребать гору бумаги и рассматривать фантики? Никто — это Кевин прекрасно знал, потому что проворачивал подобное не в первый раз.       Он умело скрывался целый год. Где бы ни оказался, успевал ретироваться, как только чувствовал, что к горлу двигались лепестки, щекоча дыхательные пути и не давая полноценно вздохнуть, и скоро его настигнет очередной приступ кашля. Профессионально заметал следы, уничтожал улики. Любой правонарушитель, будь то вор или убийца, позавидовал бы ему самой жгучей завистью. Кевин был так ловок, что не попадал в ситуации из разряда «за секунду до катастрофы».       Но она всё же его настигла.       Когда Кевин выпрямился и вновь взглянул на собственное отражение, то обнаружил в зеркале лишний силуэт и невольно дёрнулся, обернувшись. В панике и удивлении взгляд раскрытых глаз просканировал человека напротив, а мозг принялся заторможенно обрабатывать информацию, из-за чего первые несколько секунд Кевин не мог определить, кто же перед ним. Тренер? Нет, слишком низкий. Рико? Вряд ли: ему нечего делать в Лисьей Башне. В любом случае, кто бы там ни заявился, он не должен был здесь ни в коем случае, видеть Кевина в разобранном состоянии, смывающего кровь с лица и рук, наблюдать за его жалкими попытками скрыть то, что в скором времени может его убить.       Смерть, несомненно, навевала страх и от скорости её прибытия, если Кевин так и не пошевелит хоть мизинцем, кидало в холодный пот. Но ещё больше он боялся быть рассекреченным раньше времени. Если ему суждено опоздать и таки оказаться на два метра ниже уровня земли, то так тому и быть. Врачи объяснят всё команде, тренер что-то сообразит в отношении подачи информации о смерти мировой звезды экси, но Кевину будет уже всё равно. Он не получит ни осуждения вдогонку, ни пламенных речей (разве что надгробных), ни слёзных молений хоть что-то сделать. Ему будет плевать на то, с кем и где Аарон и думает ли тот о нём вообще. Кевин ляжет в холодную землю среди торжественно пестрящего цветами кладбища и найдёт покой в её тяжести, пока те, кто остались наверху, займутся похоронной суетой и, облачившись в чёрный, ударятся в траур.       И всё-таки смерти он себе не желал. Хотелось жить. Чтоб рассекать поле, ощущая кожей порыв ветра, чувствовать прохладу и увесистость клюшки в руке, тёплое рукопожатие ближнего после очередной победы, вкус еды, фантомную боль в искалеченной ладони, покрытой шрамом-напоминанием о пережитых тёмных временах, и слышать восхищённый шум трибун. Лишаться этого было бы так же больно, как сознательно умирать. Впрочем, эти два понятия можно было смело уравнять.       Любовь к жизни вытягивала Кевина из гроба, в котором он стоял одной ногой. Нельзя было отпустить всё, за что он с таким остервенением пытался ухватиться долгое время. Эта слава, ажиотаж вокруг его имени и деньги, капающие с каждой победы, напоминали о его значимости. Весь мир жаждет Кевина Дэя, весь мир — подумать только! — приходит посмотреть на него, тратит время и средства на то, чтоб узреть его первоклассную игру, очередной взлёт после страшного восьмимесячного падения, а он хочет вот так молча всё закончить?       Пальцы крепко обхватывают бортик умывальника позади. Падать было нельзя, опускать глаза — тоже. Кевин выучил это в «‎Воронах», и хоть он давно не там, всё так же продолжал пользоваться старыми привычками и на поле, и в повседневной жизни.       Перед ним стоял Нил. Что выражало чужое лицо, распознать не удалось: сознание безумно тормозило восприятие, из-за чего Кевин ощущал себя оторванным от мира, от ситуации, от этой до ужаса маленькой уборной и даже собственного тела, и единственное, что держало его так или иначе привязанным к этому месту, точно воздушный шарик на длинной ленте, — жар, поднимающийся из груди к голове, и нежелание сдаваться.       К горлу резко подступила нестерпимая тошнота. Дэю снова пришлось развернуться к умывальнику и склониться над ним. Отвратительный вкус крови смешался с чем-то кисловато-горьким, а в окончательно опустевшем желудке неприятно зажгло. Непрестанно бьющая в дно умывальника вода уносила остатки скудного завтрака. Кевин наблюдал за тем, как эта неоднородная масса кружится в воронке, а после исчезает где-то во тьме сливного отверстия, и не мог сдвинуться с места. За эти пару мгновений он совсем позабыл о Ниле, стоявшем за спиной, и не чувствовал руки́ на своём плече. Его манила чернота, которая, казалось, разрасталась с каждой секундой, миллиметр за миллиметром, охватывала его, прося отдаться, а он чувствовал, что не в состоянии сопротивляться. Если это конец, то не так уж он и страшен...

***

      Затяжное молчание убивает — это известно каждому.       Кевин сидел на диване, забившись в угол. Глаза он стыдливо прятал под капюшоном безразмерной худи и совсем не горел желанием его снимать. Тело продолжал терзать озноб, хоть лоб был горяч, по ощущениям, как раскалённый уголь, а пропущенный приём пищи и не усвоившийся завтрак не мешали не испытывать голод.       Напротив в креслах расположились Нил и Эндрю, точно судьи, решающие очередную судьбу, а справа, на другом конце дивана, — Рене в качестве адвоката и того, кто собирался сгладить все острые углы.       Несколько часов назад произошло то, чего Кевин так долго избегал. Он не только грохнулся в обморок в присутствии Нила, но и предоставил всевозможные улики, указывающие на болезнь, — за это было дважды стыдно.       Вопрос «Что с тобой, мать твою, происходит?» от Эндрю был уже обсуждён вдоль и поперёк и остался позади благодаря Нилу, который доложил об увиденном во всех красках. Кевин методично отмалчивался и не мог посмотреть Эндрю в глаза, а тем более рассказать, кто же на самом деле виновник этого состояния. Сколько бы ему ни задавали этот вопрос, ответ вставал в горле и не мог выйти наружу даже сдавленным писком или хрипом, даже тихо.       Аарон. Аарон. Аарон.       Это имя крутилось в голове и на языке, биением сердца оглушало все разумные мысли и становилось семенами для зачатия новых цветов. Аарон душил его невзаимностью. Аарон уничтожал незнанием, в котором виноват только Кевин. Аарон был безмятежен рядом с Кейтлин, пока Кевин обхаживал врачей и смотрел на ужасающие его рентгеновские снимки.       — И давно это у тебя вообще? — Эндрю решил сменить вопрос, раз на предыдущий ответ так и не поступил.       — Год, — коротко и хрипло отозвался Кевин. Рене принесла ему кружку чая без сахара, но к ней он так и не притронулся, хоть и испытывал нужду глотнуть чего-то, чтобы слова выходили легче, а не скрипом колеса несмазанной телеги. Он будто чувствовал себя не в праве шевелиться и принимать подачки, однако и причин для подобного поведения не находил.       — Чудесно! У нас в команде ходячий труп. Поздравляю.       Нил, словно уловив, что Эндрю ляпнул лишнее (всё-таки это не та ситуация, где требуется сарказм), смерил его грозным взглядом. То же самое сделала и Рене. На это Миньярд лишь пожал плечами.       Кевин готов был взвыть от осознания патовости ситуации. Цейтнот висел над головой Дамокловым мечом и парализовывал страхом. Мало кто жил больше года. Все, как один, скончались в самый непредвиденный момент, заходясь кашлем и падая замертво, но те, кому везло, кто выигрывал у судьбы чуть больше времени и получал благосклонность, проводили последние дни в горизонтальном положении, поскольку любое движение могло привести к обструкции дыхательных путей.       Заболевание возникает из-за эмоционального стресса, вызванного сильной безответной любовью. На его фоне активируются специфические клетки cellulae florogenicae, которые продуцируют вещества, способствующие росту цветочных структур. Такими веществами являются florogenium (является основным инициатором формирования цветочных структур; активирует гены, ответственные за дифференцировку клеток лёгких и бронхов в клетки, образующие цветочные ткани), botanotropinum (регулирует направление и рост цветочных структур внутри лёгких и бронхов, обеспечивая их правильное развитие и пространственное расположение), floralium (стимулирует образование сосудов и питающих тканей в цветочных структурах, обеспечивая их жизнеспособность и интеграцию с окружающими тканями лёгких и бронхов).       Согласно статистическим данным, смертность от florocardia pathos составляет примерно 15-20%. Основные факторы, влияющие на смертность, включают запущенность болезни и отсутствие своевременного обращения к специалисту. Около 60% пациентов, страдающих florocardia pathos, выбирают хирургическое вмешательство, что значительно снижает риск летального исхода.       Эту статью Кевин перечитывал так часто, что выучил её от корки до корки и мог свободно цитировать, даже если разбудить его посреди ночи. Только смысла в этом зацикленном чтении мало, потому что он ничего не спешил предпринимать.       Если быть честным, статья эта, в частности приведенная статистика, пугала его до дрожи в руках и коленях и долго не отпускала. Она вбивала в голову ржавый гвоздь, именуемый безнадёжностью. Что-то должно было зажечь в нём тревогу и быстрое принятие решения, но почему-то после неё руки только опускались, пока всё внутри натягивалось струной, норовящей лопнуть с секунды на секунду с характерным звуком. Кевин не мог смириться, но со стороны выглядел так, будто уже всё кончено и он готов принять эту безрадостную участь.       Наверное, всё это время он нуждался в хорошем таком пинке. В ком-то, кто мог бы просто поддержать его, побыв рядом и дав хороший совет. В ком-то, кто бы не тыкал в него пальцем и не ржал, не напоминал лишний раз про смерть и не рассказывал, что ещё его ждёт (ведь он и так прекрасно знает). Если сам он не мог, с кем-то бы точно вышло. И вот сейчас его бессознательное желание исполнилось, а он сгорал от стыда и не мог и двух слов выдавить.       Повторённый вопрос, к всеобщему удивлению, вызывает слёзы. Кевин прижимает ладони к лицу и рыдает, как малец, — громко, безудержно, искренне выражая чувства. Он был бы рад прекратить это делать, но всхлипы продолжали вырываться из груди, слёзы — наворачиваться на глаза. Накопившееся так долго не находило выхода, что когда Кевину вдруг в открытую задали вопрос, надавив на больное, изнутри вдруг рвануло, прорвав держащуюся на добром слове плотину.       Рене, сев ближе, коснулась его запястья в надежде, что Кевин взглянет на неё, но этот жест остался проигнорирован. Тогда она принялась гладить его по голове. Ей не нужен был ответ на вопрос, в отличие от парней. Она ничего бы не сделала с этой информацией. Но то, что вышло наружу, беспокоило её в достаточной мере, чтобы стать для Кевина временным утешением.       Нил и Эндрю застыли в смятении. С такой реакцией они не были готовы столкнуться. Никто из них в целом не думал, что Кевин, по натуре кремень, заплачет, но с другой стороны находили это довольно уместным: тебя вот-вот убьёт не что-то великое и не кто-то опасный, а сраные цветочки.       Несколькоминутные рыдания заканчиваются озвучиванием имени виновника. Выходит это у Кевином с трудом и дрожью в голосе. Что скажет Эндрю? Ведь это его брат-близнец. Что подумает Нил? Наверняка то, что Кевин полный идиот. А Рене... Рене единственная, кто не осудит. Её реакции он не боялся.       Эндрю не спрашивает, правда ли это: всё и так ясно. Да и кто захочет об этом врать? Он сверлит взглядом Кевина, который не раскрывал глаз с момента появления первых слёз, словно боясь столкнуться с чужим гневом. Но Эндрю не был зол. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда он услышал довольно ошеломляющую информацию. Это можно было счесть за безразличие, но таковым оно не являлось. Скорее, ему было совсем нечего сказать. Чтобы понять обречённого, нужно самим побывать в подобной ситуации — благо он не знал этой беды. К тому же Эндрю не из тех, кто блещет красноречием, — он из тех, кто прибегает к действиям.       И он спрашивает о том, как сильно Кевин продвинулся в отношении Аарона и этого признания в целом, чтобы сориентироваться, что делать дальше. Не то чтобы ему совсем не нравилась Кейтлин, чтобы строить против неё планы по истреблению, да и Кевин не парень-мечта, но, возможно, стоило просто поставить Аарона в известность. И неважно, что бы случилось дальше. Неважно, какая была бы ответная реакция. Попробовать всегда стоило.       Кевин отвечает, что ничего никому не говорил. Эндрю кивает: это было очевидно.       Слёзы делу не помогут, а шанс на спасение нужно искать. И все втроём втирают Кевину одно — признаться. Эндрю видит в этом честность, Рене — искренность, Нил — шанс (мол, хочешь жить — умей вертеться). Кевин отнекивается: это неправильно. В его картину мира не вписывается роль разлучника и в планы не входило вставать между Аароном и Кейтлин, обращаться палкой в колесе их отношений, прочным забором с колючей проволокой по периметру, разделяющим их. Даже если Аарон не ответит взаимностью (шанс равен сотне) и скажет невозможное «Спасибо, что поделился, тебе наверняка было сложно», это всё равно испортит отношения между ними тремя. Кейтлин и Аарон будут смотреть на Кевина не как на друга пары, а как на того, кто способен пасть слишком низко ради достижения своих целей, даже если эта цель — живой человек.       Все твердят ему: «‎Да», но он обессиленно качает головой и обнимает себя за плечи, точно это помогает отгородиться от давления. «‎Нет» как точка в разговоре, как окончательно принятое решение должно прозвучать чётко, громко и гордо, но отчего-то гордость молчит. Она всегда умолкает, когда нужно кричать и грохотать перед лицами тех, кто способен навязать свою волю, — маленькая мерзкая предательница. Она, отнимая право на голос у Кевина, уступает другим, вынуждая принять их сторону.       — Я подумаю, — произносит он после долгих и упорных убеждений и сам не верит. Очевидно, Кевин слишком сильно устал и потому готов был согласиться на всё что угодно, лишь бы от него отстали, а может, и реально начинал видеть предложенный вариант действий как неплохую перспективу перестать нести этот неподъёмный груз в одиночку, — только пообещайте не рассказывать ему.       — Обещаем, — чеканит Эндрю, — только если ты выполнишь свою часть.

***

      Стоило признать: вариант был не так плох, если подойти к нему грамотно. Под словом «‎грамотно» Кевин подразумевал без давления и попыток вызвать жалость. Он собирался озвучить факт, а не чувства и для этого целые сутки в перерывах между тренировками, приёмами пищи и побегами в уборную заучивал всего одну фразу: «‎Я люблю тебя уже год». Впоследствии она была сокращена до «‎Я люблю тебя», потому что Кевин понимал, что на месте может занервничать, растеряться и запутаться в пяти словах. Три всё же проще запомнить.       Так вот каков был план: он найдёт Аарона и признается во всём. Вот так просто, без лишних «Привет», «‎Нам нужно поговорить» и «Давай отойдём». Он подготовился заранее к отрицательной реакции, придумал для этого ещё одну реплику: «‎О, ясно», после которой он должен будет просто уйти. Это при идеальном раскладе событий. Конечно, всегда был шанс, что Кевин налажает: в таких вещах он не был силён. До этого ему не выпадало возможности в кого-то влюбиться или банально испытать малейшую симпатию (в «‎Воронах» на это не находилось ни времени, ни желания, ни сил, ни соответствующих людей), и потому это должно было стать его первым в жизни признанием. Жаль только, ему приходилось прокручивать эти слова так часто в угоду ровного звучания, без запинок и томительно-раздражающих пауз, что те почти утратили всякий смысл. Но Кевин знал, что для Аарона, который услышит от него что-то более нежное, чем «Заканчивай быстрее с переодеванием, ты уже опоздал на тридцать секунд», это станет очень большим сюрпризом и слова точно обретут не только смысл, но у них ещё и появится оценка. Конечно, негативная. Но это всё же лучше, чем молчание и неопределённость, у которых Дэй находился в заложниках.       Хоть Кевин и выдрессировал себя на определённый запас реплик, в глубине души всё равно знал, что ни хрена не готов морально к признанию. Точнее быть, он не представлял, что будет делать дальше после официального отказа. Он не станет отшельником: ему это просто не светит с компашкой Монстров и медийностью. Он не убьёт Аарона, потому не убийца, и не покончит с собой, потому что побоится брать грех на душу. Оставить всё так, как есть, пустить ситуацию на самотёк, когда уже трое знают, не выйдет, да и умирать ему не хочется. В общем, в этой ситуации Кевин растерянно разводил руками. Был, конечно, ещё вариант, но о нём он старался не думать.       Тренировка по расписанию, после — поход в душ. Несмотря на весь ужас ситуации, усталость и боль во всём теле, у Кевина наблюдалось хорошее настроение. Мысли о последствиях бороздили душу, пальцы сжимались от нетерпения и в действиях прослеживалась некоторая резкость. Поскорее бы всё закончить, поставить точку.       Кевин знает: отказ его не убьёт. Его убьёт болезнь, но с ней у него ещё есть шанс побороться, и это признание, не имеющее никаких шансов, но сплошь сквозящее добротой намерения и доверием к судьбе и Аарону, — одна из самых глупых и отчаянных попыток одолеть её.       Когда он выходит из душа, Аарона и его спортивной сумки уже нет. Кевин осматривается по сторонам (в его состоянии нормально быть невнимательным), успевает наткнуться на пронзительный взгляд Эндрю. Он явно знал, что должно произойти, и жаждал того, чтоб Кевин довёл начатое до конца, исполнил данное им обещание, поступив по чести, как они и договаривались, перестал страдать эгоизмом и от неопределённости — за всё время их контакта и какого-никакого общения Кевин научился распознавать эти немые сигналы.       Отдаляющийся шум голосов сменяется на топот по лестнице. Впереди лениво вышагивали Элисон и Рене, тихо переговариваясь о чём-то своём. Кевин протиснулся между плечом второй и выкрашенной в оранжевый цвет стенкой, а затем обернулся к девушкам лицом и задал один-единственный вопрос:       — Вы не видели Аарона?       Рене сразу поняла, к чему он это, и мягко улыбнулась, словно одобряла планы Кевина, благословляла на неизбежный провал.       — Две минуты назад спускался, — отвечает Элисон без задней мысли и вздыхает, поправляя плечевой ремень спортивной сумки, словно та весила тонну.       К моменту, как она хотела спросить «‎А что?», Кевина уже и след простыл. Позабыв о болезни, об усталости и тяжести внутри, он нёсся вниз с такой скоростью, будто там его однозначно ждала победа, будто соревновался с самой Смертью, кто быстрее достигнет неназванного финиша.       Вот-вот он отыщет Аарона. Вот-вот признается. Вот-вот жить станет немножечко легче. Всё будет правильно, всё встанет на свои места, пусть даже Кевин не выйдет из этой ситуации победителем. Его сердце будет разбито, но он поступит по-человечески (и, быть может, его за эту человечность хотя бы немного наградят).       Он что-то придумает... Что-то — обязательно. Проиграть в бою не значит проиграть в войне. И он не проиграет смерти, не уйдёт тихо, оставшись просто воспоминанием.       Аарон ждать команду не стал: внизу оказалось пусто, лишь что-то тихо и уныло гудело да горели мерзким жёлтым светом лампочки в потолке. «Должно быть, на улице», — догадался Кевин и рванул к двери.       Снаружи повеяло вечерней прохладой. Кофта Кевина лежала на дне сумки, поэтому терять время на то, чтоб достать её, смысла не было, мол, и так сойдёт, не заболеет же он от пяти минут (столько приблизительно должен был длиться диалог) пребывания на улице, да и не мороз трещит. Собственный комфорт, стоявший во главе всего, вдруг потерял свою первостепенную значимость. Так уж устроены больные: то, что — точнее, кто — тревожит, всегда выходит на первый план, становится приоритетом, попадая в фокус внимания, и все твои нужды и планы прогибает под себя.       Долго искать Аарона не пришлось. Фонарные столбы исправно работали по вечерам. Только Кевин впервые за столько времени, которое потратил на нахваливание чужой работы, возжелал, чтобы фонари погасли раз и навсегда, оказались безжалостно разбитыми местной шайкой вандалов (да он бы и сам в вандалы записался), чтобы территория вокруг стадиона погрузилась в кромешную тьму и он не увидел Аарона, на котором повисла Кейтлин. Казалось, он лицезрел эту картину множество раз, но этот случай особенно разозлил. Кейтлин помешала его планам. Кейтлин, окольцевав чужую шею, что-то шептала Аарону на ухо, а тот, кажется, был только этому рад. Не Кевин. Не этот парень, проигравший генетическую лотерею на этапе выбора пола. Хотя это должен был быть он. Это его место. Хотя бы сегодня. Хотя бы сегодня Аарон обязан был поговорить с ним, выслушать его огромную тайну, по весу которую можно было сравнить разве что с метеоритом Анигито, и что-то ему сказать. Разве было что-то важнее его тайны, которая должна была стать их общей?       Кулаки сжались до побеления костяшек, и ногти больно вонзились во внутреннюю часть ладоней. Внутри зажгло с новой силой, точно кто-то, облив бензином розы, кинул туда спичку, и дикое всеобъемлющее пламя охватило грудь, а затем распространилось по всему телу, разнеся эту ненависть, смешанную с завистью и нежеланием принимать происходящее за действительность.       Кевин хотел уйти, но продолжал стоять как вкопанный и наблюдать за тем, как Аарон смеётся (он ни с кем из команды не позволял такого), прямо заливается, и как Кейтлин украдкой целует его в щёку, не отлипая ни на секунду. Кевин пытался запомнить эту картину, чтобы она навечно застыла в памяти, никогда, ни под одним из предлогов, даже самым уважительным, не вышла из головы, даже если он однажды потеряет чёртову память. Может, хоть так прямо сейчас или немножко позже все розы, мучающие его по пять раз на день, завянут и сгниют, отравив и без того страдающий организм. Кевин бы стерпел (ему не привыкать), будь он уверен, что за этой троекратной болью стоит свобода.       Кейтлин не виновата, но Кевин её ненавидел. Аарон не виноват в том, что ничего не знал, но Кевин мечтал его уничтожить. Весь мир был полон больных безответной любовью, но Кевин хотел, чтобы именно над ним Господь сжалился и сделал его случай исключением из правил.       Он мечтал поставить точку своей глупой amare, но выбрал крест.