I Could Never Be Your Woman

Verra la morte e avra i tuoi occhi

Ч. Павезе

      — Ну, что я могу сказать? — доктор Соренсен поворачивается к Кевину, сидящему на стуле, и поправляет белый халат.       Ладони сразу же после этого вопроса становятся влажными и липкими, но Кевин не разнимает их — продолжает держать в замке на коленях и нервно сглатывает, ожидая вердикта. Кожаная сидушка стула как будто нагревается, пока температура воздуха в помещении наоборот падает, и прилипает вместе с одеждой к ногам. Опора, впрочем, не чувствуется — становится будто бы дальше с каждой секундой: пол растворяется, а стул вот-вот будет выдернут из-под Кевина каким-нибудь любителем поглумиться.       На экране выведен рентгеновский снимок его грудной клетки, где отчётливо просматриваются затемнённые участки в области лёгких, напоминающие силуэты лепестков и стеблей. Плотные образования в верхних долях, вокруг — сильное воспаление. И это всё сейчас находится не в ком-то другом, а в нём. Он смотрит на собственную грядущую смерть и не может выдавить ни слова, хоть крик так и рвётся наружу. То ли дело в приличии, то ли тотальном оцепенении — Кевин так или иначе молчал и пялился в одну точку остекленевшими от ужаса глазами.       Другой стул вдруг выдвинулся из-под стола с визгливым скрежетом. Кевин невольно дёрнулся, собираясь подорваться, чтоб не упасть. Но опасность миновала и без этого. Доктор Соренсен, севший за рабочий стол, заставленный бумагами да папками, натянуто улыбнулся Кевину и сложил пальцы рук попарно, образовав ромб: беседа явно собиралась быть долгой. А раз долгой, значит доктору Соренсену точно есть что сказать.       Кевин пожалел, что вообще явился на добровольных началах, — и плевать, что днями ранее приступы участились, а дышать стало ещё труднее. Хотелось не знать правды, не чувствовать, как пауза затягивается на шее петлёй и готовится вот-вот выбить стул из-под ног. Ожидание заставляло гнить и тело, и душу, вселяло панику, отчего конечности нервно подрагивали. Не то чтобы Кевин не знал без этого похода, что ему кранты, — просто без подтверждения, которое прозвучит как смертельный приговор, его жизнь бы не держалась на соплях над чернеющей бездной, откуда несло мертвечиной.       — Ваш возлюбленный очень Вас пощадил, — наконец продолжил Соренсен.       Может, Кевин неправильно расценил этот комментарий, но его насмешливая интонация в контексте чужих жизни и смерти уж точно не была уместной. Дэй искривил губы и нахмурился, выглядя, как обиженное дитё, лишённое очередной хотелки, но терпеливое и достаточно взрослое, чтоб не истерить почём зря.       — Пощадил?! — вышло тихо, но с явной претензией. Губы доктора снова тронула улыбка, не продержавшаяся и двух секунд.       — Ещё как. Вам просто несказанно повезло, Кевин. Цветочные образования действительно разрослись, стали достаточно плотными, но не перекрыли полностью дыхательные пути, хотя на Вашей стадии как раз-таки чаще всего встречается летальный исход. Так что, можно сказать, что в сравнении с другими Вы отделались ещё очень легко. К тому же за последние дни процесс роста цветочных структур только ускорился, судя по вашим анализам... Вы нервничали недавно из-за вашего человека?       «‎Нервничал» — ещё слабо сказано. Кевин был в ярости. Благо от его руки пострадала только стена в комнате общежития (хотя в моменте хотелось, чтоб пострадал весь мир), по которой он единожды ударил, надеясь, что боль физическая угомонит душевную. Как итог, он сидит в кабинете врача, пытаясь найти способ выкарабкаться из всего этого дерьма, а разбитые костяшки заклеены обычным бактерицидным пластырем.       Мельком глянув на последствия той малой части просочившейся ярости, он вдруг ощутил себя до невозможности жалким. Он мог бы осмелиться подойти и прервать чужие нежности, чтоб закончить начатое и к тому же обещанное. Он мог просто сказать то, что должен, развернуться и уйти, ведь в этой ситуации не требовалось никаких ответов и оценочных суждений. Он мог, но не стал. Потому что пожалел себя в очередной раз, как жалел до этого целый год. Сыграл хорошего и правильного вместо того, чтобы быть честным по отношению к себе и Аарону.       Ответом на вопрос послужил жалкий скромный кивок.       — Ага, ну, так я и думал. Тогда мне стоит ввести Вас в курс дела, — доктор откинулся на спинку стула, но напряжение в кабинете не спало. Все как будто понимали, о чём дальше пойдёт речь. — Florocardia pathos в контексте психосоматической медицины рассматривается как результат накопленного стресса, связанного с эмоциональными переживаниями, которые не находят выхода. Подобно тому, как наше тело может реагировать на стресс повышенным давлением, учащённым сердцебиением или язвенной болезнью, эмоциональное напряжение, связанное с сильной и невзаимной любовью, проявляется через уже хорошо знакомые Вам физические симптомы: ощущение удушья или кашля, как будто что-то мешает в горле. Таким образом наше тело сигнализирует о том, что с эмоциями что-то не так, и если вовремя не заняться внутренним состоянием, эти сигналы могут стать болезненными, что, собственно, и произошло. Как спортсмен Вы хорошо должны понимать, что психика и тело взаимосвязаны. Собственно, решение проблемы лежит не столько в лечении физического аспекта, сколько в работе с эмоциональной болью: обсуждение чувств, работа с психологом, направленная на избавление от нежеланной любви, поиск способов выразить эти подавленные эмоции или, если говорить о ранних стадиях, возможности отдалиться от объекта обожания. Кевин, — светло-голубые глаза посмотрели на него сквозь квадратные линзы очков, и холод этого взгляда, несколько, как Дэю показалось, безучастного и пустого, заставил душу содрогнуться, — я надеюсь, Вы понимаете, что теперь вопрос не стоит о том, какого психолога Вам нанять, чтоб поведать о наболевшем, и куда уехать. Раз Вы пришли сюда, то выбор у Вас не так уж и велик. Я не пугаю, ни в коем случае, но вариантов всего два: либо Вы сдаётесь, либо мы делаем всё возможное, чтобы спасти Вас. Я говорю сейчас об операции.       Стул наконец-то выбит. Сердце Кевина замирает и сжимается, как сжималась бы его шея под натиском прочной верёвки, привязанной к крюку в потолке.       Пришло время столкнуться с правдой лицом к лицу, с будущим, которое он сотворил своими же бездействующими руками; время услышать ту часть медицинских статей, до которой он не доходил из страха.       — Расскажите, — голос у него становится слегка писклявым, высоким от нервов, но врач, что странно, совсем не реагирует на это. Такая уж у него, наверное, закалка. Годы выдержки на стрессовой работе и десятки обречённых — тут уж никакого сочувствия не хватит.       Соренсен снимает один из пластиковых стаканчиков с маленькой "башни" и наливает в него прохладной воды из кулера, немного разбавляет горячей из другого крана, отмеченного красным цветом. Затем ставит стакан перед Кевином, но тот его просто игнорирует — взгляд цепляет за фотографию вполоборота, на которой легко разглядеть самого доктора Соренсена и какую-то женщину — вероятно, жену, ведь она демонстрировала на камеру растопыренную ладонь, на безымянном пальце которой можно заметить тоненький ободок, блестящий золотом.       — Для лечения данной патологии разработана хирургическая процедура, заключающаяся в удалении всех образований вместе с корнями из дыхательных путей. Операция проводится под общим наркозом с помощью эндоскопического вмешательства. Раньше всё это делалось менее безопасным путём: разрез вдоль межреберья или через грудину для доступа к органам грудной клетки, иногда даже рёбра частично раздвигались. Сейчас медицинский прогресс дошёл до того, что у Вас останется Ваше здоровье без всяких потерь и уродливых шрамов. Наверняка это Вас беспокоит, поэтому скажу сразу: Вы сможете играть, как раньше, Кевин. В этом плане ничего не изменится. Может, даже станет лучше, чем в последний год, — доктор Соренсен, заглянув не то что в глаза, а в душу очередному горемычному пациенту, прохладно улыбнулся. Должно быть, ободрения ради, но Кевин наоборот почувствовал себя загнанным в угол. В этой ситуации, наверное, вообще тяжело чувствовать себя как-либо иначе. — Однако, наряду с успешным устранением физических симптомов, операция имеет серьёзный побочный эффект: она приводит к полной утрате всех чувств. То есть Вы потеряете способность испытывать не только романтические чувства, но и любые другие эмоции: радость, грусть, страх или гнев — всё это перестанет для Вас существовать в принципе. Поэтому мы нанимаем нашим пациентам психологов: они не могут самостоятельно адаптироваться к непривычному ощущению перманентной пустоты.       Каждое слово врезалось в память, и к концу голова начала трещать. Слишком много слов, слишком много трудностей, которые Кевин не может адекватно переварить. Усваивается только информация о последствиях операции и найме психолога, остальное застревает где-то по пути.       Он думает об упомянутой перманентной пустоте и пытается примерить её на себя. Сейчас он в панике, разбитый, сломленный, уставший и хочет избавиться от этого. Это однозначно стоит того. Но кое-что его всё же тревожило...       — Что значит «‎не могут самостоятельно адаптироваться»? Разве вы не сказали только что, что нанимаете психологов?       — Не всегда они нанимались и не все соглашаются. Порой пациенты просто недооценивают последствия, думая, что операция сама по себе является решением. Но операция не панацея, а лишь первый шаг. В большинстве случаев от отказа наблюдения у психолога становилось только хуже: тут вам и ангедония, и социальная изоляция, и всякие-разные формы депрессии, у которых один корень — потеря смысла жизни и эмоционального якоря, который связывал человека с реальностью. Да, к сожалению, были случаи, когда пациенты не справлялись с пустотой и заканчивали свою жизнь крайне плачевно... Кого-то, конечно, успевали спасти, но чувства не лишают людей умения мыслить, тем более мыслить нездорово при таком-то состоянии. Они выжидали момент, когда останутся одни, и начинали действовать. Вот и всё.       Пальцы холодеют, делаются деревянными, как и всё тело. «‎Вот и всё» из уст доктора Соренсен звучит так легко, что даже страшно. Оно и логично: он взаимодействует не с личной трагедией, а скорее со статистикой неудачных случаев. Все эти смерти — результат проб и ошибок на пути поиска оптимального решения проблемы. Поэтому ни его голос, ни какой-либо мускул на лице не дрогнули ни разу, чего не скажешь о Кевине, кожа которого цветом напоминала мел. Болезнь и без того забрала его здоровый румянец, теперь уже и возросшая от чужих слов тревога вогнала в мертвецкую бледность.       Словно заметив это, доктор Соренсен решил сменить курс и тональность диалога:       — Но Вы не беспокойтесь, мы Вас просто так в вольное плаванье не пустим. Я гарантирую, что во время операции Вы не пострадаете, а когда проснётесь, Вам уже ничего не будет угрожать. Специалиста мы подыщем — это не проблема. Оборудование у нас новейшее, хирурги — профессионалы. Вы будете как новенький после всего. В конечном счёте я знаю, о чём говорю.       — Знаете? Вы уж простите, но, кажется, назначение лечения несколько отличается от нахождения в ситуации непосредственно, — Кевин поморщился, будто узрел что-то неприятное. Но ни его замечание, ни написанная на лице неприязнь не задели доктора абсолютно. Только сейчас Кевин заметил, что держался тот, как кремень, несмотря на все леденящие душу подробности чужих судеб, и если до этого он приписывал железную выдержку к профессиональным издержкам, то теперь мог без зазрений совести назвать чистым безразличием. И улыбки его эти, на первый взгляд лёгкие и утешающие, на самом деле бездушные и неестественные, натренированные.       — Вообще я не должен таким делиться, но отношусь я к этой болезни напрямую, как и Вы.       Глаза Кевина округлились, а сам он корпусом подался вперёд и чуть громче, чем до этого, словно пытаясь уличить во лжи, произнёс:       — Но у Вас есть жена, — и ткнул пальцем на застеклённое фото в серебристой раме с хромированной каймой.       — Я и не скрывал. Хотите спросить, как такое вообще возможно? — Дэй кивнул, и доктор продолжил: — Что ж, лишаясь чувств, Кевин, мы не лишаемся жизни и всех доступных нам благ. Всё продолжается. Существуют и домашние обязанности, и работа, и отдых. Так почему мы должны вычёркивать из этого списка отношения? Конечно, когнитивные способности нарушаются, адаптация заново неизбежна, но даже это не может забрать у людей дружбу и партнёрство. Вы будете абсолютно правы, если скажете, что я не люблю свою жену. Справедливости ради, уточню: она меня тоже. И всё же это не мешает нам быть в браке, потому что для построения отношений существуют другие, более весомые и мощные столпы: общие интересы, умение качественно проводить время вместе и разговаривать. Я не люблю её, но то, что она делает, вызывает у меня уважение и я горд за то, что могу звать себя её мужем; её ум и красота, то, что нам комфортно вместе, встали для меня на первое место в списке причин сделать ей предложение, несмотря на то, что мы оба — пустые сосуды. Вы не должны делать из последствий операции трагедию, хоть необратимость процедуры так и будет ощущаться первое время. Вы — спортсмен, личность медийная, играете отлично, я видел. Так будьте и дальше тем, кем вы есть. Чего Вы боитесь?       Кевин тяжело вздохнул и закрыл глаза, будто в надежде, что, когда он их откроет, солнечный кабинет доктора Соренсена превратится в его комнату в общежитии или родное бело-оранжевое поле, а запах лекарств и стерильности обратится свежестью и прохладой.       Но этого не случилось, поэтому он говорит:       — Я боюсь потерять мотивацию играть. Отказаться от экси равно потерять всё, что у меня есть. Это буквально смерть.       — Не отказывайтесь. Страсть и любовь пройдут, конечно, но они рано или поздно растворились бы сами по себе, словно их и не бывало. Вы посмотрите на Вашу выдающуюся карьеру иначе. Из неё можно извлечь пользу. Например, материальная составляющая, слава — чем Вам не мотивация? Послушайте, я обрёл эту профессию, это место, на котором сейчас сижу, после операции, а Вам и искать ничего не надо. У вас есть всё, Вас любят столько людей по всему миру, что мне даже, если подумать, немного завидно становится. И Вы предпочтёте умереть, стать удобрением для растений, пищей для червей или научиться жить по-новому, сохранив это Ваше «‎всё»?       — Мы будто торгуемся, — хмыкает Кевин, а сам под столом заламывает пальцы.       — Не приведи Господь, никакой торговли в моей профессии и Вашем положении. Когда речь идёт о жизни и смерти, конечно, я буду убалтывать пациента на первое, ведь это моя работа. Я не могу позволить Вам умереть, потому что в первую очередь мы, врачи, боремся за сохранность человеческой жизни, несмотря на то, кто ложится к нам на операционный стол. Вы же знаете о клятве Гиппократа. А второй момент — прошу простить меня за субъективный подход, — я уж очень сильно хочу увидеть Вас на поле снова. Поверьте, в Ваших чувствах был бы смысл только в том случае, ответь Вам на них взаимностью. Но этого не произошло, а выход из этого всего один, и Вы уже знаете какой. Вы знали о нём ещё до того, как я сказал, и Вы пришли сюда не за ним, Кевин.       — А за чем, по-вашему?       — За помощью.

***

      Вот так и заканчиваются тяжёлые разговоры в кабинете доктора Соренсена — выбором жизни. Конечно, Кевин не дал прямого ответа, с его губ не сорвалось однозначное «да»‎ или однозначное «‎нет»‎ — перестраховка на случай, если сыгранный реквием его чувствам и эмоциям окажется ошибкой.       Зато он сделал более весомый шаг для того, чтоб скрестить со Смертью шпаги, столкнувшись в бою, — подписал несколько документов, эдакое "информированное согласие", где шла речь про риски, преимущества и альтернативы лечения, вместе с тонкой линией в конце, выделенной специально под его размашистую подпись.       Возможно, суть не в громогласной и вдохновляющей речи Итана Соренсена. Собственно, как тот и говорил, Кевин сам стремился к жизни, тянулся к ней, но почему-то слишком боялся ухватиться, будто та была способна лопнуть в его ладони, как хрупкая яичная скорлупа. Сразу же потерять, ничего не предприняв, гораздо проще, чем обрести и тогда уже потерпеть поражение. Но Кевин от рождения не мог мириться с проигрышами, уж тем более такими глупыми и такими глобальными.       Эндрю бы заметил сразу его беспочвенное исчезновение, поэтому ему пришлось написать о каком-то несуществующем отъезде, который якобы займёт пару дней, но "может быть, и до начала сезона". Опрометчиво, размыто, да ещё и наталкивает на подозрения, но иначе Кевин не мог. Не предупредить значило поднять панику в команде, а на лучшие объяснения у него ни фантазии, ни времени не хватило. Он хотел уйти тихо и вернуться так же, таким же человеком, каким и был до операции, чтобы никто не заметил за ним странностей и изменений. Он не знал, как будет дальше строить ложь, про какой отъезд, куда, зачем и с кем рассказывать, но это будет потом, а пока плевать.       Плевать — и Кевин позволяет врачам нацепить на него, как намордник, анестезиологическую маску и быть ослеплённым операционным светильникам. Плевать — и он наблюдает за тем, как плывут перед ним силуэты врачей, чьи лица под масками до невозможности серьёзные. Плевать — и образ Аарона растворяется так же быстро, как и появляется.

***

      В светлой палате, стены которой будто бы намеренно выкрасили в белый, чтобы раздражать всяк сюда входящих, стояло затяжное молчание. Только ветер колыхал полупрозрачный тюль, иногда пытаясь раздуть его и сделать похожим на большую и мягкую подушку. Благо рядом всегда оказывалась хрупкая женская рука, которая придерживала его при каждом порыве ветра.       На прикроватном столе уже лежали пару пакетов — как и полагается, с фруктами, в основном апельсинами, выбранными на скорую руку в первом попавшемся по дороге супермаркете. Попадая под поток воздуха, пакеты мирно шуршали, словно пытаясь разбудить растянувшегося на койке человека, но его глаза были закрыты, а руки недвижимы.       Рядом стоял стул, занятый человеком. Он опёрся локтями на колени и напряжённо рассматривал спящего. Что-то такое мелькало в его ранее безразличном взгляде: и страх, и боль, и непонимание. Страх, что Кевин не проснётся. Боль за слепую веру в чужое равнодушие. Непонимание произошедшего.       Он предпринимал попытки составить список в голове, чтобы хотя бы иметь общее представление, как они все до этого докатились, с какого момента всё началось, отыскать нынче неактуальные потенциальные сигналы, но всё было тщетно: точка отсчёта была не найдена, список разваливался от противоречий и недостатка фактов.       Эндрю ничего не сказал. Он молча дал адрес больницы, который узнал от врача, проводившего Кевину операцию. Номер Эндрю числился первым в списке "экстренных контактов" (второй — тренер, на тот случай, если Эндрю не поднимет трубку). Конечно, Кевину давали гарантию, что всё будет хорошо, но кто-то ведь должен же был заботиться о больном, забирать его. Когда он вписывал его, не думал, что после операции Миньярда наберут и вдруг заявят, что нужно будет заехать и обсудить выбор психолога для "родственника", а также назначить дату выписки.       Нил ошивался рядом, молча наблюдая за тем, как пышущий яростью Эндрю записывает продиктованный адрес, а затем выискивает Аарона, всучивает ему его и в очень злобно-язвительной манере выпроваживает из общежития. Затем, чтоб совсем уж не быть козлом, затолкал его в Мазерати и отвёз в указанное место.       Аарон пытался выяснить, какого чёрта происходит, но Эндрю был непреклонен. Пальцы его крепко-накрепко вцепились в руль, а купить или выбить из него разъяснение ситуации было невозможно, сколько бы ни упрашивали.       Встреча с врачом было очень короткой: всё-таки человек занятой. Тот объяснил, что за операцию делали Кевину и сколько он ориентировочно страдал. Сразу после этого хирурга позвали, и они остались втроём. Через десять минут приехала Кейтлин, встревоженная не на шутку, судя по её перепуганному взгляду и не самому аккуратному внешнему виду, будто она уж очень торопилась. Увидев Аарона, она вдруг смягчилась и, преодолев расстояние быстрым и мелким шагом, обняла его.       Эндрю скривился при одном её виде, но комментировать не стал. Он занялся уламыванием работницы за стойкой регистратуры пустить его к "родственнику". Только вот вместо него в палату явился брат, а за ним двинулась его возлюбленная. Зачем её позвали, Эндрю не понимал, но в конечном счёте подумал, что так даже будет лучше, чтобы они вдвоём знали о Кевине.       И теперь они знали точно. Аарон сидел над Кевином и не сводил глаз, таращился так, будто силой мысли пытался заставить его то ли проснуться, то ли заговорить. Кейтлин стояла у окна, поджав губы, и наблюдала за происходящим на территории: за мелкими птицами, срывающимися с одной ветки и исчезающих в густоте крон, за редко заходящими, а ещё реже выходящими из больницы людьми.       Она уже пыталась заговорить с Аароном, но тот в довольной резкой форме попросил помолчать. Прежде Кейтлин видела его таким колючим после ночного кошмара, содержание которого тот так и не поведал. Аарон был чудесным человеком и не давал поводов для сомнений, но бывали моменты, когда он, будучи на нервах, замыкался в себе и отталкивал всех и всё, и Кейтлин не могла сказать, что ей было от этого приятно или вообще всё равно, что она привыкла. Всё заживало только после извинений, а до того времени она гибла под давлением обиды и несправедливости по отношению к ней, ведь она старалась быть хорошей девушкой, но это было не нужно, когда случалось такое.       Оба не участвовали в случившемся, но вина за то, что Кевин лёг под нож, чтоб стать эмоциональным калекой, почему-то опускалась на плечи Сизифовым камнем: сколько ни пытайся оправдать себя, всё равно скатываешься в бездну под названием «‎можно было заметить»‎.       Пробыли они там достаточно. В конечном счёте за ними зашла медсестра и попросила покинуть палату. Нехотя Аарон всё-таки встал, когда ему напомнили об этом в третий раз.       И он бы вышел, пусть даже если это пришлось сделать из-под палки, не обернись в последний момент, когда чужие брови дёрнулись, веки — двинулись и слабо раскрылись, глаза — повели взглядом по помещению, натыкаясь на три фигуры, две из которых казались до боли знакомыми.       — Кевин? — голос Аарона дрожью разрезал затянувшуюся тишину. Он двинулся к койке обратно. Медсестра что-то потребовала, но Миньярд её не слушал.       Он присел на корточки перед кроватью, чтобы Кевину не пришлось двигать головой лишний раз, и нервно улыбнулся. В глазах его блеснули слёзы, а от чего они — чёрт его знает, да и разбираться не хотелось.       — Кевин, ты как? — в ответ тишина. — Ты слышишь меня?       И он, конечно, слышал и, несомненно, узнавал того, кто был для него ещё несколько дней назад всем, но в груди зияла невидимая дыра, и она, что удивительно, теперь не болела.