I Could Never Be Your Woman

      От лепестков осталась только светло-серая пыль. Въевшаяся в них блеклость, запятнанная кровью и омытая сотней последних слёз, должна была покинуть мир ровно в момент финальной утилизации.       Это было похоже на ритуальное сожжение. К жёлтым розам медленно подобрался огонь и неуверенно лизнул, точно на пробу, а затем поглотил их с жадностью, знаменуя утолённое чувство голода расползающимся дымом.       Корни горели иначе. Они вспыхивали медленно, обугливаясь по краям, трескаясь с тихим щелчком, как будто сопротивлялись, предсмертно шепча о несогласии с такой участью. Пламя перебиралось по ним, разъедало слой за слоем, пока от них не осталось ничего, кроме пепла.       Они спросили Кевина тогда, не хочет ли он вырастить цветы. Это было как-то странно, думалось ему, — сажать где-то рядом с собой то, что вынули из тебя умелые хирурги, и ежедневно лицезреть своего почти что убийцу. Он безэмоционально взглянул на не задетый каким-нибудь острым медицинским предметом корень и в знак заготовленного отрицательного ответа с сомнением промычал, а затем всё же сказал: «Мне некуда их деть».       Деть, может, и было куда, нужно было только лучше подумать. Цветы всё-таки красивые и уж точно не виноваты в том, что явились на белый свет, потеряли живительную "почву" и теперь нуждались в пересадке. Однако Кевину это великолепие не чудилось таковым вообще. Оно казалось ему ничем, уж точно не более, чем просто цветами, пусть и с небольшим нюансом — он их творец. Бывало творцы брезговали прикасаться к плодам ума и рук, стеснялись их, кидали в топку и с болючей ненавистью с примесью стыда, отравляющей внутренности, рациональное и иррациональное в голове, наблюдали за пиром, за местью самим себе, бездарным. Но Кевин источал сплошное безразличие и оттого отмахнулся от роз, пустив их в огонь.       Местные называли это пеплом утраченной любви. Наименование закрепилось даже среди врачей, бродило шёпотом по коридорам, просачивалось из-за дверей, проходило сквозь стены, витало в воздухе отдалённым запахом гари и ощущалось лёгкостью урны, которую выдавали каждому, кто отказывался от того, чтоб дать шанс цветам в более правильной среде, но оно никак не отобразилось на бумагах. В документах значилось умное слово «флоратермолиз».       Тишина в зале изредка нарушалась слабым звуком механизма, который готовился к неизбежной работе. Кевин стоял рядом с устройством и наблюдал за работником цветочного крематория, который ожидал окончания загрузки аппарата. Внутри камеры флоратермолизатора уже покоились цветы, выглядя довольно обречённо под термостойким стеклом.       После короткого звукового сигнала, похожего на писк UPS, работник медленно сделал шаг к панели управления и покосился на Кевина, который смотрел куда-то вперёд без всякого интереса. Должно быть, для тех, кто проводит половину жизни в больнице, да и тому же в столь специфической, где каждый день полон любовных трагедий, такие реакции становятся обыденностью, некоторой нормой, при которой шок и слёзы сменялись тупым наблюдением за каждым движением камеры, поворотом температуры, моментом перехода от жизни к смерти.       Скрипнула металлическая дверца, и экран мигнул, показав сотню градусов. Среди всепоглощающей прохлады зала Кевин ощутил первичный жар, хотя и стоял в нескольких метрах от флоратермолизатора.       Цветы, те самые, что росли внутри него и воспевали запретную любовь, теперь лежали перед ним. Лепестки ещё не начали распадаться — пока было рано, — и их окраска казалась более яркой на фоне всеобщей серости помещения. Кажется, они были ещё живыми, пусть и слегка подвявшими, требующими питания.       Кевин видел, как система срабатывает, как небольшие огоньки внутри камеры начинают постепенно разгораться, окружая розы. И вот, когда температура достигла пятисот градусов, первые листья начали медленно чернеть, покрываться трещинами, а едва уловимый дым взвился над ними полупрозрачными клубами, незамысловато закручивающимися под поверхностью стекла.       Пламя, которое пожирало каждый лепесток, танцевало перед Кевином молчаливо и торжественно, представляясь наградой — спокойствием, вечным штилем после истязающей бури. Оно обещало не колыхать его судно, на котором он нёсся по жизни, и в целом не ощущалось жестоким или нестерпимо ярким событием, как тот переломный момент после тренировки, когда Кевин ещё чувствовал что-то, — больше как тень того, что когда-то было важно.       Время растягивалось. Кевин слышал, как капельки влаги из цветов превращаются в пар, остатки стеблей — в пепел. Запах сгорания не был резким — наоборот, он как почти неслышное прощание, как тихий шёпот, говорящий: «Ты больше не нужен».       Воздух вокруг него начинал наполняться лёгким запахом сгоревшего, но и сам Кевин словно стоял посреди разгорающегося костра, становился его неотделимой частью. В реальности же тело не знало огня на коже и не ощущало боли, но внутренняя пустота будто горела вместе с розами, жгла и требовала потушить её; фантомное пламя объяло сердце и заняло лёгкие, пустило в них чернющий дым. Единственное что, он не чувствовал, — удушающей атмосферы или боли.       Сигнал о завершении процесса поглотил его внимание. Камера открылась, и он был готов забрать пепел — эту последнюю форму, которую могла принять его любовь. Он чувствовал себя странно, пусто до безумия, хоть должен был метаться из-за неприятного тянущего ощущения или щемления где-то в груди, словно там зияла невидимая пропасть, а всё значимое и ценное, что когда-то наполняло его, безжалостно выгорело дотла, оставив за собой только глухую тишину и ощущение утраты, слишком глубокое, чтобы его описать.       Пепел даже в урне чувствовался лёгким. В нём не было ни трагедии, ни вины — только неуловимый след чего-то когда-то живого и трепещущего, ныне отдающего последним эхом тепла. Кевин не пытался искать смысла или воспоминаний в этих серых крупицах — там не осталось ничего, что можно было бы понять или удержать. Лишь почти примиряющее спокойствие: всё прошло, всё завершилось и более не требовало слов.       На деле же это было началом.       Жизнь очерчена принципами, существование — предпочтениями. С философской точки зрения, человеческая жизнь представляет собой сочетание универсального и индивидуального, фиксированного и переменного. Принципы, будучи системой фундаментальных убеждений, правил и норм, задают фиксированные рамки, в которых функционирует личность. Они служат метанарративами, структурирующими опыт: моральные, этические, религиозные, социальные и культурные ориентиры, которые формируют контуры поведения, ценностей и решений.       Существование, напротив, определяется на микроуровне через предпочтения — субъективные и ситуативные проявления выбора, часто основанные на эмоциональных, гедонистических или интуитивных мотивах; они обеспечивают вариативность и гибкость, адаптируя поведение к текущим условиям и индивидуальным желаниям.       И вдруг в жизни Кевина этот важнейший баланс нарушился. После операции мир для него стал бесформенным, лишённым привычных контуров и ориентиров. Его принципы — когда-то чёткие, точно гравировка на камне — теперь казались подстёртыми, менее заметными. Эмоции, которые раньше наполняли существование различными оттенками, пусть чаще тёмными, исчезли, оставив только голую структуру, пустой каркас — ригидность в подарок. Всё, что Кевин делал, казалось механическим, будто выполнение инструкции, лишённой цели или сути. Дни до выписки были проведены за блужданием в поисках смысла бытия. Не помни Кевин, что делал, что говорил он, ему, принял бы всё это за сон, обозначил бы поэтичным «как в тумане». Но он был в уме и здравии, внимал каждому слово настолько, что даже спустя столько времени мог повторить всё в точности.       Что очевидно, эмоции не вернулись: чем дальше от дня операции, тем больше понимание о них таяло, растворялось. Принципы оказались единственным якорем. Они остались почти нетронутыми, стояли прочным каркасом без яркой обшивки. Под ветром невзгод, конечно, не дрожали — и это первое время ощущалось дикостью из-за более бурной реакции округи на контрасте с его пугающей непробиваемостью. Кевин продолжал тренироваться, соблюдать распорядок, корректировать игру команды, теперь уже без криков из страха проиграть, но это было больше привычкой, чем выбором. Алкоголь перестал интересовать: обновлённое сознание механически сняло его с полки неаптечных успокоительных, которые отныне были не нужны за несуществованием такого явления, как тревога. Жизнь будто сузилась до набора предписаний: тренируйся, ешь, спи, выигрывай, можешь молиться на удачу. Но за этими действиями не стояло ничего личного, никакого внутреннего движения.       Там, где раньше жил импульс — решать, что хочется на завтрак или какой маршрут выбрать для пробежки, громкое и острое словцо для ближнего своего — теперь была пустота. Всё стало ему безразличным, лишённым всякой красочности, как если бы в палитре его жизни остались только чёрное и белое.       Ему пришлось переосмыслить своё существование. Операция не просто спасла его физически — она лишила его той части, которая делала жизнь не только структурированной, но и насыщенной. Теперь он был словно алгоритм, работающий в пределах заданных рамок, механизм, реагирующий на команду (раздражитель) только корректным способом и никак иначе.       Со временем Кевин начал замечать нечто странное. Принципы начали тоже видоизменяться. Без эмоций, без предпочтений он обнаружил, что может анализировать их с холодной точностью. Почему он так сильно старался быть лучшим на поле? Почему считал, что обязан побеждать любой ценой? Эти вопросы, теперь лишённые эмоциональной окраски, стали для него почти научными гипотезами, которые он пытался доказать или опровергнуть у себя же в голове.       Кевин понял, что многие из его целей выросли не из убеждений, а из глубинных страхов: страха быть отвергнутым обществом, быть расцененным как некомпетентный или бесполезный, страха не оправдать ожиданий. Теперь же, когда страх исчез, эти цели тоже почти утратили власть над податливым сознанием. Они были не более чем невидимыми призраками прошлого, и он начал медленно, методично перекраивать их на новый лад.       Но вот что оказалось сложным: без желания к чему-то стремиться или что-то избегать жизнь напоминала бесконечное повторение одних и тех же действий. Как часы, которые идут, но не показывают времени. Кевин пытался заполнить эту пустоту, но всё напоминало эксперимент: можно ли заменить желание долгом? Можно ли найти смысл в том, чтобы просто быть?       Отныне Кевину было всё равно, играет ли он или сидит на скамейке. Его равнодушие, кажется, раздражало других до тихого закипания и скрежета зубов, желания выставить его с вещами к чёртовой матери и послать на все четыре стороны, но, как только он выходил на поле, механическая точность и хладнокровие делали его незаменимым, как и те советы, что он продолжал раздавать. Кевин больше не испытывал ни радости от побед, ни боли от поражений. Спорт превратился в рутину. Однажды, уже когда его психологом стала Би, когда его перевели на облегчённый формат, на одном из очередных сеансов она спросила спустя два дня после матча о трёх из девяти забитых им голах, понравилось ли ему хоть что-то в тот момент, нашёл ли он в этом какой-то смысл для себя. Кевин безучастно пожал плечами, не задумываясь на секунду, а затем просто сказал: «‎Нет».       В этом маленьком «‎нет», занявшим полсекунды, брошенном со вселенским безразличием, выплюнутым в большой, бурлящий эмоциями мир, крылась вся нынешняя суть Кевина; это было ответом на всё.       Би тогда негодующе пошатала головой, мол, не дело это, и предложила технику целевой фиксации, заключающийся в нахождении смысла в действиях через создание произвольных, но достижимых целей. Техника была рассчитана на тех, кто утратил эмоциональную связь с привычными занятиями, но сохранял возможность использовать дисциплину и рациональное мышление.       Так Кевину было предложено загадывать числа на табло перед играми, а затем стремиться достичь их. Это почти беспроигрышная стратегия — самоцель, находящаяся вне поля чужих ожиданий и давления. Что правда, он плохо поначалу понимал, для чего ему числа на табло. Отдалённо сознание напоминало ему о самосовершенствовании и возвращало привычный перфекционизм.       Идеальный по-новому — таким был Кевин Дэй. Натянутость улыбки легко путалась с естественной реакцией на что-то исключительно позитивное. Умение располагалось собиралось по частям, но теперь Кевин брал публику очаровательным спокойствием и ещё более методичным, чем прежде, подходом к игре. Он остался завидным холостяком, любимым вторым номером, одним из первой десятки в списках тех, кого хотела телепортировать к себе в кровать добрая половина фанатов экси. Кевин по-прежнему значился чуть ли не секс-символом, и это всё проходило мимо него.       Странные мысли об операции и любви покинули его голову, уступили место первостепенным задачам. Кто такой Аарон Миньярд и почему он смотрел на него как-то странно? Кевин помнил на дне ореховых глаз безразличие с толикой неприязни (он мог даже это описать по старой памяти), единожды — слёзы, кажется, беспричинные тогда, в больнице. Чужая голова была повёрнута извечно в противоположную сторону, а теперь вот взглядом Аарон целовал Кевину затылок или сверлил в нём дыру, пока тот был "увлечён" чем-то. Ловить Аарона за этим занятием выходило как-то само по себе, и каждый раз тот отворачивался. Би говорила, что это неудивительно, типа история частая, что, возможно, Аарону стыдно или он в ужасе.       В ужасе, впрочем, были все. Первое время точно.       К «Лисам»‎ вернулся не Кевин Дэй, а тень его прежнего. Лицо то же; он даже не успел похудеть, как это обычно бывает с теми, кто только вышел из белёсых больничных стен, пропитанных горьковатым запахом лекарств. На первый взгляд Кевин был в порядке, если не думать о том, что ещё недавно он мог на кого-то наехать, огрызнуться, не на шутку встревожиться по малейшей причине, начать ходить кругами по комнате, лихорадочно искать излюбленное "успокоительное" по шкафам, чтобы заглушить навязчивые мысли. У настоящего Кевина было плоховато с вежливыми приветствиями, а этот миролюбиво и несколько монотонно тянул «всем привет»‎, немного фальшиво — хотя, быть может, это из-за несоответствия прототипа оригиналу. Великая подмена величайшего из звёзд спорта, чьего-то пусть и не лучшего, но друга. Дэвид смотрел на сына и не мог произнести ни слова: когда-то, когда Кейли покинула его, он был таким же, выглядел наверняка так же и вызывал идентичную реакцию. Слова поддержки, которые он заучил с психологом адаптации ради, выветрились из головы. Можно было простить всё этому миру, но не потерю души собственного ребёнка.       Эндрю имел одно очень хорошее качество — молчать, когда нужно. Так, кроме него, Нила и Рене, Аарона и Кейтлин, никто не знал о виновнике годичной боли Кевина, которой пришлось заняться аж хирургам. Был только факт — Кевин любил по-тихому, страдал и покончил с этим так же.       Может, это было скрытое проявление эмпатии к Кевину, уважение его глупого молчания, которое привело к необратимым и оттого весьма трагичным последствиям, а может — попытка уберечь брата от гнёта своих же, травли толпы или просто косых взглядов, ведь общественность, воспринимающая конфликты по схеме «агрессор-жертва»,‎ всегда жалеет жертву, забывая о другой стороне, которая, возможно, пострадала не меньше, просто выглядит менее жалостливо, но всё ещё может являться такой же жертвой, никак не агрессором. Выбивать правду из Эндрю — себе дороже. Даже если заявиться к нему с ножом и потребовать раскрыть все карты, которые тасовало его сознание, скорее всего, не рыпаться из страха напороться на остриё будешь ты, а не он. Это в общем-то всегда было неравной борьбой: Эндрю — извечный лидер в мировой таблице молчунов. Даже угроза смерти не заставила бы его говорить.       Для СМИ Кевин оставался прежним, каким они привыкли его видеть: отточенный образ, собранный, профессиональный, идеально вписывающийся в рамки спортивных репортажей. Журналисты не пытались проникнуть глубже, не задавали лишних вопросов и не искали подоплёку в его поведении. Им хватало поверхностного объяснения: он мог казаться менее эмоциональным из-за усталости после напряжённого матча или сосредоточенности на предстоящих играх.       Они не знали и, возможно, не хотели знать о том, что за этой сдержанностью скрывались следы пережитого. Никаких упоминаний о болезни, которая чуть не поставила крест не то что на его карьере, а целой жизни. Ни слова о днях, проведённых в больничной палате, о сложной операции, после которой ему пришлось заново учиться жить, вписываться в реальность. Терапия с одним психологом, потом со вторым, регулярные сессии, адаптация к миру, который больше не ощущался так, как прежде — всё это оставалось невидимой частью его реальности. Для них Кевин был лишь ещё одним игроком, чья маска профессионализма скрывала и отсекала всё лишнее, делая его удобным объектом для камер и заголовков.       «Лисы»‎ искали в этом плюсы. Раздоров и ругани стало меньше, теперь не было угрозы драки: главный после Сета зачинщик наконец-то угомонился (но какой ценой?), и команда в большей степени отыскала покой, в котором нуждалась, и даже гармонию. Правда, где-то по дороге к этому она растеряла душу. Ведь их суть была не в идеальной схожести, а наоборот — в расхождении, которое позволяло драться на поле с отвагой и запалом. Стоило противнику протянуть руки к чемпионству, на него тут же выскакивали буйные «Лисы», повидавшие в своих жизнях то, чего никому не пожелаешь, и требовали своё по праву, хоть и не верили особо в то, что действительно в состоянии отобрать несколько очков или даже кубок, звание лучших. Теперь это всё сменилось ледяным безразличием — настрой Дэя сильно перевешивал.       Конечно, не на одном Кевине «Лисы» держатся, но после потери такой важной составляющей все вдруг поняли, что этого недоброго рычага ой как не хватает.       

***

      Наверное, Би была права: всё-таки это был страх.       Он не вырывался наружу паникой, не охватывал обжигающим ужасом. Этот страх был другим — тихим, ползучим; он прятался в уголках сознания, не давая себе имени, но постепенно заполняя всё пространство внутри. Словно незаметная трещина на стекле, которая сначала кажется безобидной, но с каждым днём отчего-то становится шире и глубже, готовая в любой момент превратиться в расколотую пустоту, пропускающую сквозняк.       Когда Аарон услышал правду, звучавшую несколько тревожным голосом брата в динамике телефона, что-то внутри него перевернулось. Узнать, что кто-то любил его так сильно, что это поставило под угрозу жизнь, оказалось почти невозможным для осмысления. Он не мог переварить эту мысль, потому что не знал, что с ней делать. Это не было отвращением: он не презирал Кевина за его чувства. И жалостью это никак не назвать: он не считал его слабым. Это не было даже чувство вины, хотя оно всё-таки где-то жило, тихое и тягучее, потому что он не мог избавиться от мысли: «А что, если я мог что-то изменить?»       Но больше всего его пугало то, что Кевин теперь стал для него чем-то другим. Не просто человеком из команды, на которого можно было рассчитывать на игре, парнем из общей компании. Кевин превратился в символ — напоминание о чём-то, что Аарон никогда не понимал, и, возможно, никогда не поймёт.       После операции Кевин изменился. В этом нельзя было сомневаться. Он всё ещё приходил на тренировки, играл с тем же уровнем мастерства, вроде как даже отдавался процессу, но что-то в его присутствии стало другим. Словно его глаза больше ничего не выражали, а улыбка, уже не редкая, а почти не существующая, теперь точно была привычкой, маской, выработанной для окружающих в кабинете психолога. Его движения были такими же точными, как и раньше, но исчезла какая-то искра, что раньше делала их живыми.       Новый Кевин вызывал у Аарона тревогу. Это чувство появилось не сразу, не внезапно, как удар молнии, а постепенно, почти незаметно. Оно было как нарастающий шум в тишине, который сначала кажется просто лёгким фоновым звуком, но с каждым мгновением громкость его нарастает, пока не становится невыносимым; как встреча с человеком, которого ты, казалось, знал всю жизнь, с человеком, чьи привычки, жесты и выражения лица стали для тебя настолько привычными, что ты мог бы угадать их с закрытыми глазами, но вдруг, совершенно неожиданно, ты понимаешь, что всё изменилось. И вот он стоит перед тобой, внешне всё тот же, но в нём что-то неуловимо и глубоко другое.       В Кевине, с которым Аарон проводил столько времени, всегда было что-то понятное. Даже если он злился, раздражался или молчал, Аарон знал, как реагировать. Знал, что за этим стояло, как вернуть его в привычное русло (читать как: попросить заткнуться). Но теперь этот ритм нарушился. Кевин больше не был предсказуемым. Его взгляд стал каким-то пустым, движения — слишком контролируемыми, а слова — отточенными до холодной нейтральности. Однотипность реакций должна была облегчить Аарону и другим жизнь, но в итоге шокировала и приказала перестроиться, что оказалось ещё той задачкой со звёздочкой.       Аарон не мог избавиться от ощущения, что Кевин словно стал чужим, но не в прямом смысле. Он не ушёл, не отвернулся, не пропал с радаров для всех. Он всё ещё был рядом, но теперь его присутствие ощущалось иначе, как если бы он стоял за стеклом — близко, но недосягаемо.       С переменой в Кевине Аарон начал задавать себе вопросы, которые прежде даже не возникали в голове. Почему он не заметил раньше, что с Кевином что-то не так? Тот никогда не был тактильным, никогда не искал близости — лишь иногда задерживал взгляд на нём чуть дольше обычного. Разве этого не было достаточно, чтобы понять? И тот единственный случай, когда Кевин, казалось бы, по доброте душевной помог ему разобраться с историей, теперь тоже приобретал совсем другой оттенок. Где и когда в Кевине можно было вычленить эту самую доброту? И как только Аарон мог не видеть этих тонких, но таких явных признаков? И что это говорит о нём самом — о его внимательности, способности замечать чужие чувства?       Попытки избежать встречи с Кевином набирали обороты и безотчётно расценивались как спасение. Аарон всё чаще оказывался на расстоянии, выбирая места подальше, если предоставлялась возможность. Он не планировал этого, не принимал сознательных решений, но каждый раз, когда они могли бы оказаться рядом или их взгляды имели малейший шанс пересечься, что-то внутри будто начинало трезвонить, заставляя то отвернуться, то исчезнуть из чужого поля зрения. Смотреть на Кевина стало слишком тяжело — и это ощущение вытесняло всё остальное.       Если Дьявол крылся в мелочах, то и дело было не только в Кевине. Глядя на него, Аарон видел не только того, кто прошёл через ад, кого операцией лишили чувств. Он видел зеркало, которое слишком чётко показывало его собственную слепоту, неверие в очевидное, страх перед глубиной эмоций, которые он сам не умел или не хотел испытывать. Если Кевин не мог выбрать в автобусе, какой пончик он хочет, потому что забыл, какой ему нравится, если Кевин был единственным на групповом фото, кто не улыбался, единственным, кто в моменте всеобщей паники сохранял спокойствие, каким обладали коровы в Индии, в этом всём был виноват исключительно Аарон — по крайней мере, так самому Аарону думалось. Хождение кругами самообвинения теперь выступало новым хобби, в котором он совершенствовался каждую свободную минуту, генерируя всё более изощрённые и самоуничижительные выводы.       Кейтлин не знала, что сказать, когда услышала всю правду, и с того момента душила себя мыслями об этом. Слова, произнесенные Эндрю, застряли не в воздухе — в душе, остановившись ненадолго на полпути до сознания, а потом резко нанеся удар, да так, чтоб побольней.       Она не сразу поняла, что именно её задело. Не сам факт, что Кевин любил Аарона, — этого она не боялась: любовь Кевина больше не существовала, её безжалостно вырезали, оставив вместо неё пустоту, такую же ровную и стерильную, как шовчик после операции, и невозможность полюбить снова. Понимание ясное, но почему-то легче от этого не становилось.       То, что Кевин мог любить Аарона так сильно, что это едва не сгубило его, будто сбило Кейтлин с ног. Она никогда не думала о чувствах в таких масштабах. Любовь, которую она знала и испытывала, была спокойной, нежной, ровной, размеренной, как движение маятника: иногда быстрее, иногда медленнее, но всегда с привычным ритмом. А тут — целая буря, ураган, который вырывает человека с корнем, превращая его жизнь в поле битвы, после — в кладбище.       Кейтлин ненавидела эту мысль.       Она ненавидела себя за то, что вообще думала об этом, но не могла ничего поделать. Словно в Кевине для неё теперь жило что-то такое, чего ей самой не хватало. Нет, это не зависть. Ей не хотелось оказаться на месте Кевина, пронзённой шипами такой любви. Но всё равно где-то глубоко внутри поселилось болезненное, стыдливое осознание: её чувства к Аарону никогда не обретут такой характер.       Ей не хотелось делиться этим даже с собой. Она просто смотрела на Аарона — на его плечи, которые вдруг стали напряжёнными, словно он пытался вместить на них весь груз вины; на руки, покоящиеся на коленях, слишком неподвижные, точно он боялся, что любое движение может разрушить этот хрупкий баланс каждого их разговора, вновь обернуться остриём обвинений против него. И в эти моменты внутри неё росло какое-то новое, незнакомое чувство.       Это не было ревностью. Скорее, что-то вроде обиды на судьбу, которая почему-то сделала их втроём частью этой истории. Ей хотелось злиться на Кевина, но как можно злиться на человека, который потерял способность чувствовать навсегда? Она не могла. Хотелось утешить Аарона, но она не знала, что сказать. Каждый раз, когда Кейтлин подбирала слова поддержки, они казались ей слишком грубыми, слишком лёгкими или наоборот — слишком тяжёлыми. Всё, что она могла сделать, — это молчать, потому что в её голове не укладывалось, как вообще можно осмыслить такое.       А потом она начала замечать Кевина. Не специально — он просто был там, на тренировках, в компании, везде, где был Аарон (она успокаивала себя тем, что так было и раньше, просто не существовало острого повода так зацикливаться на нём). И с каждым разом, когда их взгляды случайно пересекались, ей казалось, что она видит перед собой не человека, а оболочку, тщательно отполированную изнутри до такой степени, что в её гладких стенках завывал от отчаянья и безнадёги ветер.       Однажды она заметила, что начинает сторониться его так же, как Аарон: отказываться от встреч команды и группы поддержки где-то вне матчей, уходить в другое крыло университета, зная, что там, где ей стоило бы быть, сейчас находится Кевин. Она априори не могла быть поблизости, не испытывая этой странной тяжести. Кевин не сделал ничего плохого. Он почти не говорил, почти не улыбался, не обращал на неё никакого внимания. И всё же одним своим существованием он напоминал ей о том, что её любовь была тихой, а не бурной, привычной, а не разрывающей, настоящей, но не жертвенной.       Когда-то она думала, что этого достаточно. Теперь — сомневалась.       Эти мысли были тягучими, как смола, липкими и неотвратимыми, как дождь в середине октября. Они вытесняли всё остальное, делая её взгляд на их с Аароном отношения каким-то чужим.       И всё же она продолжала быть рядом. Старалась поддержать Аарона, быть внимательной, не задавать слишком много вопросов. Но это становилось всё тяжелее. Аарон часто молчал, пропускал мимо ушей любую информацию, отказывался от помощи, прогулок, избегал разговоров о Кевине, а порой и вовсе отталкивал её (как оказалось позже, и Эндрю тоже). Изменения налицо. Во взгляде Аарона было что-то новое, что-то, чего она раньше не знала. И это неуловимое и неназванное пугало её больше, чем сама правда.       Иногда, просыпаясь ночью, она лежала, прокручивала в голове каждый из дней после посещения Кевина в больнице и думала: «Мы когда-нибудь вернёмся к тому, что было?»       Но ответа не находила.

***

      Первая и последняя попытка поговорить не удались. Кевин смотрел на Аарона так, будто в действительности не понимал, что от него хотят. Аарону же казалось, что над ним намеренно издеваются. В голове крутились одни и те же слова извинений за то, что теперь Дэй понять, увы, не мог, наружу выходила пустота. Холодное «‎прости, я не понимаю, о чём ты» ударило по Аарону сильнее, чем обвинения, которых он ожидал.       После этого Аарон больше не пытался. Не потому, что его не волновало, не потому, что он принял эту странную, обжигающую холодом фразу за истину. Он просто понял, что ничего уже не исправить, даже если очень сильно, прямо-таки всем сердцем захотеть или даже загадать желание.       Кевин действительно не понимал, о чём он. Это было не игрой, не попыткой уклониться, не скрытым уколом в обёртке непробиваемой глупости. Его слова явились миру настолько прямыми, как будто вместо привычного, человеческого ответа, Кевин просто повторил заученную реплику, не имея за ней ни тени чувства, ни капли намерения, но это совсем не было похоже на то, что он говорил неправду.       Аарон часто вспоминал их короткий и весьма абсурдный разговор. Он мог снова и снова прокручивать в голове тот момент, когда открыл рот, готовый сказать что-то очень важное, но вместо этого услышал себя же, жалко бормочущего нелепые обрывки фраз. Всё, что он готовил заранее, полное уважения и мужества, что-то про силу и то, что ему жаль, что так вышло, рассыпалось как карточный домик, стоило Кевину поднять на него глаза — абсолютно пустые, бесконечно чужие.       Они сидели в раздевалке наедине, без привычного фона из шума команды. На узкой деревянной скамейке между ними было всего ничего, но это пространство ощущалось как пропасть. Аарон помнил, как пытался зацепиться за хоть что-то: за взгляд, за слово, за малейшее выражение небезразличия на лице Кевина, которое разве что могло быть последствием курса терапии по адаптации. Но тот будто был сделан из стекла. Прозрачный. Хрупкий. Необходимый, чтоб спрятаться от окутывающего холода, но недостижимый.       — Ты не должен был молчать, — тихо сказал Аарон тогда. Ему хотелось вложить в эти слова всё, что не находило выхода: сожаление, тревогу, благодарность, страх. Он не был уверен, что Кевину это вообще интересно, но продолжил: — Я бы справился. Я бы... смог с этим справиться.       В ответ — ровная, непроницаемая тишина, а затем:       — Прости. Я не понимаю, о чём ты.       В течение нескольких секунд, возможно, целой минуты — точно никто не скажет — Аарон сидел молча, пытаясь справиться с желанием сорваться и что-то доказать. Но кому? Кевину? Себе? Всем сразу? Он мог бы обвинить его в безразличии, в попытке уйти от ответственности, в том, что тот лишил его возможности что-то изменить. Но это ведь было бы полной ложью.       Стоило просто принять: в словах Кевина не было злого умысла — только факт.       Тогда Аарон понял, что он разговаривает не с тем Кевином, которого знал. Перед ним сидел другой, совершенно новый человек. Или, может, не человек и вовсе, а только его оболочка. Новый Кевин не испытывал ничего: ни сожалений, ни благодарности, ни вины. Он сделался не холодным — бездушным. И эта абсолютная, безусловная пустота была страшнее любых обвинений.       С того дня Аарон твердил одно — что разговаривать с Кевином о случившемся бесполезно, что он сделал всё, что мог, что теперь нужно просто оставить всё как есть. Но правда заключалась в другом: он боялся. Боялся снова услышать это холодное, обезличенное «прости», за которым ничего не стояло. Потому что, сколько бы он ни пытался убедить себя в обратном, что нет никакого страха, где-то глубоко внутри он всё ещё ждал, что Кевин почувствует. Хоть что-то. Хоть крошечную тень того, что было до операции. Даже если всем станет ещё больнее, чем есть сейчас.

***

Национальный парк Секвойя

Штат Калифорния

      Когда они приехали, воздух казался почти осязаемым — густым и свежим, пропитанным запахом смолы и влажной земли. Высокие деревья, чьи стволы казались без конца уходящими в небо, обрамляли всё вокруг, будто могучие древние стражи, охраняющие этот уголок от буйных туристов. Лес был тихим, но не беззвучным: где-то вдалеке журчал ручей, шелестели листья, иногда слышались крики птиц.       — Вы серьёзно выбрали эту скукотищу?! — Ники не унимался битый час. В его понимании отдых должен был быть активным. Когда Дэн сказала, что у них и будет активный отдых, но на природе, Ники сказал, что цивилизация пришлась бы ему больше по душе. Остальные попросили его заткнуться.       Помогло только одно утверждение: если Дэн была уверенна, что Ники понравится, стоит ему только с душой опробовать это место, значит так и было.       В расписании, выстроенном общими силами, значились ежедневные прогулки (Кевин и Нил настояли на пробежках, остальные закатили глаза), наслаждение здешней природой и тишиной, сборища у костра по вечерам, попытки объять стволы секвойи всей командой, фото в Туннельном дереве, отдых у ручья, который протекал неподалёку и был одной из главных достопримечательностей. Вода в нём была настолько прозрачной, что можно было разглядеть камешки и мелкую рыбу на дне, и прохладной, но не ледяной, идеально подходящей для того, чтобы освежиться после долгой прогулки под солнцем. Вокруг ручья росли папоротники и низкие кустарники, а по краям иногда виднелись следы животных, подходивших сюда на водопой.       Особо недовольные как-то поутихли уже через час после прибытия, на следующий день и вовсе замолчали, когда Элисон, хитро улыбнувшись, выудила откуда-то бутылку текилы.       Команда тут же собралась вокруг массивного деревянного стола в центре гостиной, переговариваясь и смеясь. День обещал быть долгим: кто-то принёс карточную игру, но довольно быстро отложил её в сторону, решив, что простой вариант с алкоголем будет куда веселее.       — Ладно, правила простые, кто-то их даже уже знает, — объявила Элисон, размахивая пластиковым стаканом; идентичные стояли перед каждым. — Я называю факт. Если это правда про вас — пьёте, если нет — ждёте следующего. Всё ясно?       — Это что, «‎Я никогда не...»? — уточнил Мэтт, наливая в стакан текилу и затем передавая бутылку Нилу. — Тебе не кажется, что мы уже слишком взрослые для этого?       — Ага, как будто ты когда-то был взрослым, — буркнул себе под нос Сет.       Первый круг начался невинно: «‎Я никогда не терялся в лесу», «‎Я никогда не засыпал на тренажёре», — эти фразы вызвали дружный смех, когда Мэтт, краснея, отпил из стакана, признав, что однажды действительно задремал между подходами.       Но чем больше они играли, тем острее становились вопросы. Элисон явно развлекалась, выискивая факты, которые могли смутить окружающих. Дэн, изначально тормозившая, уже будучи поддатой, громко смеялась и не стеснялась признаваться в самых нелепых вещах, например, в том, что однажды так разозлилась на свою тётку, с которой жила, что продемонстрировала ей грудь. Что сказать? Порыв ярости, не более того.       Кевин же сидел чуть в стороне, с неизменной маской спокойствия. Его стакан оставался почти нетронутым — лишь раз он сделал короткий глоток, когда раунд касался чего-то слишком уж очевидного. Он не вмешивался в разговоры, только изредка бросал короткие, отстранённые комментарии, которые воспринимались, скорее, как дежурные.       — Эй, Кев! — прищуренный взгляд и пьяный голос готовенького Мэтта вдруг качнули Кевина и вывели его из состояния "анабиоза". — Ты как-то подозрительно молчишь. Улавливаешь суть игры?       — Улавливаю, — в последовавшем ответе ни раздражения, ни участия.       — Тогда давай, — вновь встряла Элисон, лукаво улыбаясь. — Новый раунд: я никогда не влюблялся в кого-то из команды.       Смех затих на долю секунды, но тут же снова раздался звук наполнения стакана — Эндрю плеснул себе текилы, чтобы признать поражение в этом раунде. В это же время Нил успел неохотно осушить стакан и скривиться. За ним последовали Дэн, Мэтт, Сет и даже сама Элисон.       Аарон сделал вид, что изучает содержимое стакана, на деле же косился на Кевина. Тот даже не дрогнул, не то что подумал о стакане перед собой. Сидел себе спокойно возле Эндрю, посматривал на него, тот — в ответ, казалось, даже как-то грозно, но ничего не предпринимал.       Это мгновенно взвинтило Аарона не на шутку. Неужели? Неужели он даже не притворится? Не сделает хотя бы вид, что это не про Аарона? Лёгкое недоумение, промелькнувшее в первый момент, сменилось злостью, как вспышка шаровой молнии в тёмной комнате. Разве ему всё равно? Разве это не должно хоть как-то задеть?       Аарон не понимал, чего ожидал, но в этом жесте — в этом молчаливом отказе поднять стакан — было что-то пугающе нечестное. Словно Кевин не дал ответ, который в принципе никогда не собирался озвучивать и теперь не мог взять его назад, чтобы обозначить правду. Это было откровение именно для публики, которого Аарон вовсе не хотел.       Он отвернулся, глядя куда-то в сторону, но внутри всё кипело. Почему это злило его? Потому что Кевин был слишком спокоен? Потому что даже сейчас, после всего, он оставался таким безразличным? Или потому что в этом безразличии на самом деле скрывалась истина, которую Аарон пытался игнорировать?       Вопросы закружились в голове, но на поверхности остались только эмоции — раздражение, тревога, остатки чего-то ещё, того неназванного. Поговорить бы, да только негде: здесь кругом большие уши, стенам доверия нет. Как будто не осталось больше места в целом мире для их задушевных разговоров. А если и найдётся такое, скажет ли Кевин правду? Способен ли он на неё в принципе? Сколько вообще правды в его словах, поступках, в этом «‎прости, я не понимаю, о чём ты»?       — Ну, теперь-то мы все знаем, кто самый скучный, — съязвила Элисон, подливая себе ещё текилы на следующий раунд. Видимо, заранее готовилась в очередной раз проиграть. Ещё три таких стакана — и потребуется смена ведущего или окончание игры.       — Наверное, — согласился Кевин безразлично, слегка наклоняя голову.       — Да это и раньше было ясно как будто, — хихикнула Дэн.       Конечно, всё это были шутки. Обидеть Кевина — уж теперь-то! — они точно не могли, но все как-то после этого переглянулись и, видать, решили, что беззлобных глумлений над Кевином на сегодня хватит. Пожалуй, дело было в том, что сам Кевин с себя не смеялся и даже не пытался выдать подобие улыбки, как его учили на терапии.       Он остался в стороне как наблюдатель, не позволяя себе даже малейшего намёка на то, что происходящее его трогает. В какой-то момент он незаметно поднялся, бросил тихое «‎Я пойду проветрюсь» и ушёл, оставив за собой раскатистый смех и оживлённый шум.       Кевин вышел к ручью и остановился, крепко сжимая урну, будто пытаясь удержать в руках не только прах, но и то, что уже давно исчезло из его жизни. Вода струилась мягко, успокаивающе нашёптывая что-то на своём, не ведомом простым смертным языке. Всё вокруг — от запаха влажной земли до переливающегося света на поверхности ручья — будто слилось в одно сплошное пятно.       Он медленно наклонился к воде, открывая урну. Прах посыпался тонкой струйкой, сначала почти неохотно, будто цеплялся за край, а потом всё увереннее, подчиняясь гравитации. Лёгкий ветер подхватил его, поднял в воздух, и частицы закружились, точно обретая странную, эфемерную свободу. Они зависли на мгновение в золотистом свете заката, растворяясь в нём, а затем медленно опустились к поверхности воды. Течение с жадностью приняло прах, утягивая его за собой. Он растекался тёмными разводами, прежде чем исчезнуть совсем, оставив лишь крохотные всполохи блеска на поверхности.       Вдох получился неглубоким — скорее, автоматическим. Как будто собственное дыхание было теперь чужим, просто очередной функцией, такой же доведенной до автоматизма, как и улыбка. Кевин сделал шаг назад, закрывая урну. Пальцы прошлись по прохладной гладкой поверхности, затем крепко обхватили. Ветер ласково трепал его волосы. Глядя на горизонт, Кевин за долгое время почувствовал себя лёгким, словно больше ничего не держало его на месте.       Когда он оглянулся, чтобы вернуться в дом, где наверняка ещё не успела закончиться игра, то замер. На фоне толстенного ствола высокой секвойи терялась фигура Аарона. Солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви, падал на чужое лицо, выхватывая оттенки медового золота в волосах. В его взгляде смешалось что-то неразборчивое: злость, растерянность, что-то, чего Кевин не мог прочитать и, возможно, даже не пытался.       Секунда тянулась вечностью, пока Кевин не выдавил натянутую улыбку, почти рефлекторную, как у человека, который слишком привык прятать всё за стеной равнодушия. Уголки его губ дрогнули, но так и не поднялись до настоящей, естественной мягкости. Он не сказал ничего — слова казались лишними.       Аарон, казалось, тоже не знал, что делать. Ладони сжались в кулаки, а взгляд скользнул к воде, где ещё виднелись тонкие разводы праха — запоздалое прощание с чем-то, что уже было давно забыто.       Кевин коротко кивнул, словно зазывая, и повернулся, двинувшись вдоль ручья. Взгляд Аарона ощутимо жёг ему затылок, но он и не думал оглядываться.