You called me a monster, so that's what I am

Тишина и кромешная тьма — только пара свеч горели. По-настоящему интимная обстановка — вот только они оба были совершенно не настроены на что-то подобное. Ким Хонджун, хорошо известный в кругах врачей и учёных. И cущество, сидевшее за столом напротив него. Живое — хотя какое-то время назад было набором органического материала. Доктор Ким проделал великолепную работу для того, чтобы его чудовище ожило. Оно, к слову, на чудовище было не слишком похожим, а имело вполне себе симпатичный вид. Научное общество бесконечно восхищалось Доктором Кимом, но интересоваться где же он достал куски кожи и череп для такой восхитительной головы никто не стал. Доктор Ким дал своему Созданию имя Сонхва. — Помнишь, как я чуть не поджёг тебя? И прямо сейчас они лакали первосортный бренди, закусывая блюдами, которыми был заставлен весь стол. Сонхва пожелал чего-нибудь новенького, угрожая Хонджуну колбой с кислотой. Так они здесь и оказались. — Ещё бы! Я бы сказал тебе засунуть свои рычажки себе в задницу, но тогда у меня не было рта. — Боже, я ведь ещё не знал, что ты живой. Не обижайся, ну. По правде говоря, то, что его Сонхва мог обижаться, было настоящим открытием. Как и остальные эмоции, составляющие даже некоторое подобие характера. Сонхва улыбнулся Доктору Киму, показывая, что на этот раз они не начнут выяснять отношения и заново вспоминать тот случай. Но Хонджун был сам виноват, что завёл этот разговор. Сонхва был действительно красив, и Хонджун не понимал, как мог собственными руками создать живое существо подобного вида — продолжал осознавать даже сейчас, пожёвывая печенье с цукатами. Сонхва держал в руке крашеный сахар на проволоке; его скулы были симметричны и притягивали любой взгляд. В целом, всё в его лице было человеческим в лучших традициях — за исключением одного. Коллеги обозвали Доктора Кима гением, когда он впервые рассказал им. Правый глаз Сонхва был змеиным. Жёлтым таким, с прожилками. Он двигался отдельно от второго, человеческого, тёмно-карего, и помогал видеть в темноте. Хонджун знал, что зрение змеям помогает в первую очередь распознавать движение и тепло, и ему было интересно каким Сонхва видит мир — тот дёргал вертикальным узким зрачком и отвечал, что лучшим, чем могут они, люди. Сонхва считал, что если Доктор Ким зачем-то создал его в своей лаборатории, поил и кормил здесь же, согревал одеждой и постелью, то всё человечество нуждалось в нём. Хонджун уже понял свою ошибку. Убеждался в ней каждый день, наблюдая за тем, как рушится его карьера из-за того, что всё время приходится сидеть дома и присматривать за Сонхва. Он создал монстра. Сонхва обладал не только недюжинным человеческим интеллектом — он доказал это научившись совершенно сносно разговаривать за свои несколько лет жизни, — но и животными инстинктами. Хонджун не преследовал цели создать досконально человека, поэтому в Сонхва набирался несколько десятков других организмов. — О чём ты думаешь? — он свёл вместе брови, ударив Доктора Кима взглядом своего жёлтого глаза. Сонхва безупречно считывал страх в окружающих — и заметил, что Доктор Ким в последнее время боится его всё больше. Для Сонхва, как и для остальных адекватных животных — полноценные люди относились к неадекватным, по его мнению, — на первом месте стояло выживание, а не социальный статус, деньги или бог знает что ещё. А! Или этот их Бог. Чего только не выдумают от безделья. — Сонхва… — Подожди, — тот прервал Хонджуна, когда в голове родилась внезапная мысль. — Ты всегда будешь называть меня так? Его слова поставили доктора в ступор. — А как надо?.. Это твоё имя, которое я тебе дал. Ты хочешь другое? — Я недавно начал читать это… Как это называется… Хонджун запоздало поднял брови; это было ещё одним выдающимся умением Сонхва — читать. И пускай вслух он читал просто уморительно, но понимал большую часть текста и умудрялся сопереживать картонным персонажам из выбираемых книжек. — Вот это! — он наконец ткнул в книжный корешок, видневшийся из-под пледа на кресле. — А, — Хонджун кивнул. Обложка этой книги была пуста, да и он не помнил даже как она к нему попала. — Я тоже не помню кто это написал. Продолжай, я понял. Ты приметил там что-то? У Сонхва был просто ужасный вкус в литературе. — Я начал… и там… ну, про любовь, там придворные, и что-то на французском написано, надо было перелистывать в конец, там написан перевод фраз, но я не листал, читал так, чтобы не сбиваться, — Сонхва начинал активно жестикулировать, когда говорил о том, чего никогда не видел своими глазами, и Доктор Ким наблюдал за ним прищурившись, не записывал разве что. — Там всего однажды назвали имена персонажей, а потом они звали друг друга по-другому! Сонхва снова запыхтел, пытаясь вспомнить как читается какое-нибудь из запомненных им прозвищ. — Как же, а? — Хонджуну не терпелось. — Да…! Да ты знаешь как… — Солнышками? Удиви меня, давай. Котиками? Хонджун уже не мог стереть ухмылку с лица. — Представь себе! — но Сонхва, кажется, именно это и имел в виду. — И вот, как ты сейчас сказал, это новое! «Котик». Мне бы никогда в голову не пришло, ну… это ведь животное! Доктор Ким понимающе кивал головой. — И ты хочешь, чтобы я звал тебя котиком? Может, что-нибудь получше? Свет моих очей там, или… — Драгой! Ненаглядный! Вот как — почему всё время Сонхва? — А ты не задумывался о том, что я, может, тоже хочу, чтоб меня звали не только Доктором Кимом? К слову, я не хочу. — Вот именно — ты не хочешь. А мне надоело «Сонхва». Ну то есть оно мне всё ещё нравится, это ведь моё имя, но оно мне уже надоело! Ты должен подумать об этом на… На… — На досуге, — закончил за него Хонджун. В его зрачках в такие моменты в страх вмешивалось обожание, и он не мог оторвать взгляд от Сонхва, сам не подозревая. — Да. На досуге. Сонхва вытер руки от масла, не щадя салфетку, а потом бросил её на другую часть стола. В ней осталась дыра от его пальцев. Запив свои рассуждения бренди, он обратился к Хонджуну: — А ты о чём думал, Доктор Ким? — Я думал о том, что пора бы застрелить тебя и схоронить под половицами. Сонхва помрачнел; Хонджун говорил уверенно, потому что доля правды в его словах была, он и правда хотел уничтожить своё творение, потому что всё зашло слишком далеко. — Умеешь ты атмосферу испортить. Всё, не хочу больше ни пить, ни есть. Сонхва поднялся, случайно ударив коленкой стол, но сделал это частью драматического номера. Удивительно — как он постоянно проворачивал такое, ни разу не быв в театре.

✮✮✮

Хонджун проснулся в холодном поту. Просыпаться посреди ночи было ему несвойственно. Часы ухали стрелками, приближаясь к шести утра. Ещё более несвойственно для него было вставать ранним утром. Да и что могло его разбудить? Спальня Сонхва скрывалась в противоположном крыле дома. В доме было чудовищно тихо, как и всегда, если за окном темнелась ночь. Хонджун медленно сполз с высокой кровати, влез в обувь и вышел в неосвещённый коридор. Он открыл глаза несколько минут назад, но сна уже как не бывало. Странно, пускай — но это сочлось отличным поводом спуститься за книгой. Оказавшись на первом этаже, Хонджун увидел, что дверь в лабораторию раскрыта; его лаборатория была огромной, просторнее, чем гостиная, и занимала большую часть первого этажа. Оно и неудивительно: доктор собирал там своих научных гостей, да и Сонхва был не первой его разработкой; были начинания и до него, и они тоже требовали много места. Хонджун всегда закрывал дверь в лабораторию на ночь, зная, что когда проводит своё Создание спать, оно очнётся только под утро, укатившись в крепкий сон, как только голова коснётся подушки. Лабораторию мог раскрыть сильный сквозняк — забыть закрыть окна он всё-таки мог — или, того хуже, какой-нибудь зверь или бродяга. Стоило проверить. Хонджун покрался через гостиную — на цыпочках почему-то, хотя никаких призраков в темноте его дома не было и быть не могло. Из окон прорывался лунный свет, давая шанс сориентироваться, когда глаза уже привыкли. Хонджун застыл на пороге, разглядывая бликующее под луной стекло, которое стелилось по всему полу. Кто-то устроил в лаборатории настоящий погром. Стол, в шутку именуемый операционным, на котором когда-то лежал Сонхва в нескольких своих воплощениях, теперь был опрокинут и облит различными жидкостями. Хонджун сдвинулся с места, стараясь не вступить в мелкие осколки колб и баночек, и пошёл зажечь свеч. Под лабораторией находился подвал; конечно же, не все опыты, проводимые Доктором Кимом, были законными. Строго говоря, даже появление Сонхва можно было поставить в ряд аморальных вещей, учитывая то, что он буквально состоял из кусочков добытых невесть откуда трупов. Всё было раскидано так, что, казалось, вор — или кем был этот незваный гость — желал пробраться именно к подвалу. Люк был откинут. Хонджун не ощущал волнения в груди; он был врачом и учёным и отлично умел отгонять волнение. Не исключено, что в дом действительно просто пробрался дикий зверь, и всё, что он навыдумывал, окажется... выдумкой. Хонджун осторожно спустился в подвал, проверяя все ли ступеньки целы и ровно держа подсвечник в свободной руке. В подвале, конечно же, никого не было. И он пострадал, надо заметить, не так сильно: лишь стулья были забиты под стол, открывая пространство на полу для сброшенных с полок книг. Хонджун недовольно вздыхал, жалея о том, что вообще выбрался из кровати. Раз дом не горит, а его самого никто не убил и даже разбудить не соизволил, ситуация была терпимой. Самые ценные записи хранились именно здесь, в подвале, и их — Хонджун потратил время, чтобы проверить, — не тронули. Только книги. Волноваться было не о чем. Или… Ох, точно. У него было ещё кое-что из ценного — то, что нельзя было переписать, скопировать и схоронить от чужих глаз в шкафу под семью замками. Сонхва. Вспомнив о нём, Хонджун почувствовал, как кровь застучала в висках, и понёсся прочь из подвала, забыв о всякой осторожности. Хорошо, что до спальни Сонхва в западном крыле дома было не так далеко, как до докторской конуры — в противоположном. Спальня оказалась пуста. Пока руки ещё не начали трястись, Хонджун обвёл взглядом тесно заправленную кровать, грязное окно — оно здесь протиралось дай бог раз в год — и заметил раскрытую книгу на тумбе у изголовья. Подойдя поближе, он узнал в ней собственный дневник. Свеча помогла разобрать что написано на странице, и воздух застрял в лёгких. Вдоль строчек тянулись полосы грязно-красного цвета — Сонхва пытался написать что-то кровью или какой-то другой жидкостью, но это пока было ему не под силу. Во вчерашней записи, сделанной сразу после ужина, Доктор Ким рассуждал каким способом следует кончить жизнь Сонхва — застрелить или отравить кислотой. Наверняка его Создание собиралось написать на странице что-то оскорбительное. Сонхва пробрался в комнату Доктора Кима и ни разу не споткнулся в темноте, потому что змеиный глаз вёл его, — а Хонджун крепко спал, и эти звуки, соизмеримые с ветром за окном по количеству шума, не могли его разбудить. Сонхва достал дневник из незапертого ящика, потому что знал, что Хонджун всегда там хранит его. И прочёл. В первый ли раз? Хонджуну стоило сознательнее подойти к тому, чтобы сохранять подобные мысли в секрете от Сонхва. Он вышел из спальни, засунув потрёпанный дневник подмышку, и направился к центр дома. Сегодня была тихая ночь. Вновь встретившись с неосвещённой гостиной, Хонджун взглянул в сторону прихожей и, недолго думая, повернул туда. Гостиная, как и в любом приличном доме, не была видна из входных дверей — была ещё комната, где становился лакей, но лакея, как и многого другого необходимого, Хонджун не держал в доме. Входные двери были распахнуты, но тихая ночь не отправила даже самого слабого ветра, чтобы Хонджун услышал сквозняк и понял всё раньше. Его Сонхва сбежал.

✮✮✮

С той ночи Доктор Ким стал понимать, что ему лучше больше не продолжать жить в этом месте. И это понимание пришло к нему быстрее, чем можно было предположить; в дверях скапливались упакованные вещи, и Хонджун на время перестал принимать гостей. За исключением самых близких друзей, которым он действительно мог довериться; таких было немного. Они оказались свидетелями панического ужаса в глазах Доктора Кима, известного своей вечной беспристрастностью; они согласились с тем, что переехать в квартиру подальше от муравейничьего центра города сейчас будет хорошим решением. Они дали почитать газеты, которые все хоть по страничке в каждом номере посвящали объявившемуся недавно мерзавцу, с заячьей ловкостью прокладывающего себе путь на чужие кухни и частные фабрики, устраивающего бедлам в тихих парках с птицами и скрывающегося молниеносно со всех мест, не давая горожанам ни поймать, ни запомнить себя. — Он непредсказуем и безумен, — горько вздыхал Доктор Ким. Горько ему было больше всего от того, что он Сонхва сам таким создал. — И всё потому, что он не человек. — Благо, у тебя есть мы. Поможем тебе за всё, что ты для нас когда-то делал, — отвечал Чонхо. Они с Саном выбрали свободный от работы день, чтобы помочь вновь пересмотреть записи, хранящиеся в подвале, и проверить, ничего ли не забыли сжечь. — Пора начать молиться богу, потому что кто, кроме него, сможет тебе помочь, если твоё милое создание отыщет тебя, — я не знаю. Ага, и даже не смотри на меня так. — Да вы смеётесь. На лицах Сана и Чонхо не было ничего похожего на веселье. Хонджун продолжил тяжело вздыхать, просматривая полки шкафов. — Он узнал, что я хочу лишить его жизни. Я. Тот, кто дал ему жизнь. Товарищи печально оглядывали Хонджуна. Слова о том, что Сонхва вряд ли уважает его так, как должен уважать своего творца, были сочтены лишними и проглочены. Пока они заканчивали с подвалом, брат Сана со своими людьми уже вёз часть вещей в новую квартиру. А через несколько дней туда поехал и сам Хонджун. Он пока что не боялся — наверняка пройдёт ещё много времени прежде, чем жёлтый глаз нарушителя покоя попадётся его знакомым учёным и на Хонджуна свалится общественное осуждение. Пока что он ещё мог безопасно проехаться по центру. Бояться следовало только встречи с Сонхва. Хонджун прятался в экипаже и старался высовываться совсем на чуть-чуть. К несчастью, он всё-таки увидел Сонхва по дороге — не узнал сначала, потому что тот визжал совершенно дико, смесью обыкновенного мёда в его голосе и жуткого незнакомого шума. Сонхва бежал от кухарки, выгнавшей его из дома не то дубинкой, не то обычной скалкой. Он внушал страх людям, но боялся и сам. Экипаж, вмещавший Хонджуна и его немногочисленные оставшиеся сумки, ехал раздражающе медленно, но доктор схоронился, вжавшись в заднюю стенку спиной, и старался даже не издавать звуков. С той стороны город продолжал жить, и когда Хонджун уже был уверен, что они отъехали от того злополучного места, он услышал плач. Преувеличенно громкий плач — Сонхва вряд ли мог рыдать так сам, наверняка начинался своих книженций и взял «лучшее» из истеричных рассказов жён врачей, которые приходили к Хонджуну сопровождением своих мужчин. Так или иначе, Сонхва рыдал, медленно двигаясь по улице, и растирал слёзы по лицу, уже успевшему стать грязным. Хонджун тоже почувствовал собирающиеся на глазах слёзы; хотелось выпрыгнуть на ходу и подбежать к нему, позвать с собой, причесать, сменить его порванный пиджак на другой, накормить его. Но Хонджун так боялся, что не мог пошевелиться, сидя в экипаже. Он знал, что Сонхва теперь считает его достойным смерти. И смерть эта, если грозила прийти, обещала быть болезненной, ведь во рту Сонхва были не только человеческие, но и более крепкие острые зубы — для убиения он применил бы именно их. Продолжая выглядывать из экипажа, Хонджун дождался момента, когда они наконец обогнали его, и просил кучера погнать быстрее. Мог ли Сонхва неосознанно преследовать экипаж, учуяв знакомый запах? Что за чушь. Нет. Конечно нет.

✮✮✮

       Легче стало только через время. Сложнее всего было по вечерам, потому что руки так и тянулись к паршивым французским романам. Хонджун наверняка видел бы в каждом их персонаже своё Создание; он не понимал что с ним происходит. Но спустя время ему стало легче, намного легче. Висевшее немой угрозой наказание за то, что он выпустил Сонхва гулять по городу, так и не настигло Хонджуна, по крайней мере пока, — и он продолжал потихоньку работать. Оправданий тому, почему он вдруг решил переехать в сельский район и резко сократить число принимаемых пациентов, не находилось; Хонджун вздыхал и мялся, когда у него это спрашивали, и в конце концов собеседник вынужден был заводить разговор о другом. Разговоры о Сонхва, разбойничающем в городе, тоже прекратились. Хонджун некоторое время плакал, потому что ему казалось, что его застрелили констебли. Что было лучше — умертвить Сонхва собственной рукой или дать сделать это людям закона? Он не знал, и кажется, ответа не существовало вовсе. Как же трудно было это признавать. Но облака плыли так же медленно, когда Хонджун выглядывал из окна, и это заставляло потихоньку смиряться, учиться жить с этой виной в груди. Другое дело, что страх совсем не хотел оставлять его. Он приходил к Доктору Киму внезапно, по ночам или ещё вечером, когда в квартире горели свечи, и шептал о том, что Сонхва тоже здесь, в этом же городе, и когда-нибудь они снова встретятся. В такие моменты Хонджуну было легче убеждать себя в том, что Сонхва уже мёртв. Но в остальное время хотелось, конечно, чтобы он жил. Хонджун ведь не злой — он просто совершил ошибку. Все ошибаются, так ведь? Честно говоря, квартира на границе с сельским районом была весьма весёлым местом. Выбираясь из парадной, Хонджун видел, как хозяин дома напротив, огромный дурак Минги, трудился в земле плечом к плечу с женой и подрастающими детьми. Здесь разводили лошадей, держали коров, коз и кроликов; мало что напоминало о том, что это всё ещё город, второй по населению в стране после столицы. Хонджун чувствовал себя защищённым и успокоенным здесь — но на самом деле, конечно, защищён не был. Можно было бегать от этой правды — что Хонджун, собственно, и делал, принимая больных в своей квартире или выезжая на дом в такие же отдалённые районы города, — но однажды правда его догнала. Легко ей было без ног; она долетела и накрыла его ночью, которые рядом с многоэтажным домом, где Хонджун жил, почему-то были светлее. Он поэтому и позволил себе расслабиться, возвращаясь глубоко под вечер; он уже почти забыл, что опасность поджидает его на каждом шагу. Не судебные наказания за его научные опыты, а другая, более страшная штука. Хонджун заворачивал по дороге к дому; поодаль от проезжей части, в конце улицы, давно привыкли сгружать всякий мусор, в том числе природно благоухающие отходы из садов, курятников и стойл. Оттуда послышались непривычно громкие для такого времени суток шорохи, которые потом стали хорошо различимым гулом песни. Хонджун замер и встал ровно, не в силах пошевелиться; он вспоминал, что слышал подобное из коридора, где находилась спальня Сонхва, когда ему не спалось. Его Создание питало непроизвольный интерес к музыке — возможно, в нём говорили млекопитающие, которые использовали вой и подобные звуки для общения, — и мог начать завывать тоскливо и плотно, а иногда пел лично для Доктора Кима, видя, что тот каждый раз делается заворожен. Голос Сонхва остался мёдом и тёплым молоком; Хонджун чувствовал, как мурашки идут по затылку, поднимая волосы, и его начинает мелко потрясывать. Что делать? Сонхва сочинял свою песню из случайных слов, которые казались ему созвучными, а то и просто из слогов, не связанных друг с другом. Его было не видно, но слышно ясно — и Хонджун знал, что в окна домов и квартир этот голос не успевает доноситься; они с Сонхва были одни на улице. Хонджун хотел бы сдвинуться, чтобы увидеть его хоть одним глазком, но деревянный буфет, набитый травой, повалился, и Сонхва, опиравшийся на него спиной, сам оказался открыт для взгляда. Бог знает где он мылся, но шея, открытая под разорванной на воротнике рубашкой — какой-то новой, — была чистая. Лицо Сонхва не относилось к здоровым: оно было перекошено, и Хонджун уже не мог угадать, какой эмоции в нём было больше, злости или отчаяния. Сонхва не был годен для того, чтобы существовать вне инкубатора, лаборатории своего создателя, и поэтому спустя некоторые месяцы выживания в одиночку пребывал в совершенном беспорядке, физическом и психическом. Но всё-таки его не застрелили. Не прикончили удавками. Хонджун понимал, что люди оружия должны были пустить в него пулю, и на их месте сделал бы так же. Но Сонхва оставался достаточно жив, чтобы петь, укрывшись в безлюдной ночи. И кстати, больше он не пел. Его не было видно в куче, которой вполне подходило название «помойная». Следующие мысли Хонджун вызвал в себе искусственно, заставил себя так думать: он надеется, что его Создание нашло себе мягкий участок травы, чтобы уснуть на нём. Представление было окончено, и теперь требовалось пройти всего пару шагов, чтобы оказаться на лестнице, ведущей на второй этаж, к квартире. Дрожи в теле Хонджуна не было, не бы-ло. Сонхва ушёл от него сам, и возвращать его надо было не к Доктору Киму, а на тот свет, с которого его притянули обратно, собрав из кусочков различных организмов и пронизав электрическим током. И делом это было не Доктора Кима, а констеблей. Хонджун закрыл глаза и медленно развернул себя. — Доктор Ким. И хотя он уже видел парадный вход, чужой голос заставил его остановиться. Вернее, как чужой — Хонджун безошибочно мог узнать в нём Сонхва. Его рука легла на плечо, пригвоздив к месту. — Доктор Ким, а вот и ты наконец здесь, — теперь он звучал ближе, почти над ухом. Он говорил так, словно поджидал Хонджуна здесь несколько лет, но на деле всё было не так. — Я так искал тебя, я даже сюда добрался. Даже сюда — это было сложно, учитывая то, что Сонхва вряд ли позволяли садиться в повозки. Хонджун развернулся, ожидая увидеть, как его Создание выдыхает пар из ноздрей, припасённый для него с остатками ярости. Но Сонхва выглядел жалко. Поэтому Хонджун решился: — Ты ушёл, — процедил он таким тоном, словно отчитывал ребёнка. — Ты сам решился на этот выбор, почему я должен был идти за тобой? — Нет, нет, подожди, — Сонхва спешил сказать, словно боялся, что Хонджун убежит и растворится в жилом доме, чтобы больше никогда оттуда не выйти. — Я хочу поговорить с тобой. Хонджун вскинул брови и отстранился, чтобы оглядеть Сонхва ещё раз. — Нам нужно подняться в мою квартиру, — вздохнул он. — Но только при одном условии — ты дашь себя уколоть. Он имел в виду успокоительное, рецепт которого выводил специально для Сонхва. Всё лежало у него дома. — Что? Но это больно! Зато побочек было минимальное количество. Но Хонджуну все говорили, что у него тяжёлая рука; он ненавидел делать уколы, на самом деле. — Тогда я буду спать один в своей мягкой удобной кроватке. Сонхва возмущённо фыркнул, но пошёл за ним. Когда он коснулся спины Хонджуна, оказавшись в тёмном подъезде, того прошибло опять; Сонхва чувствовал себя детёнышем, которого утка ведёт на озеро, и не просто старался не отставать, но почти сбивал Хонджуна с ног, напирая сзади и не отнимая носа от его волос. К тому, что всё так быстро вернётся на круги своя, была не готова даже его квартира. Здесь была только одна кровать. И им пришлось улечься вместе — Сонхва неуклюже подогнул ноги, и Хонджун словно находился в утробе матери, окружённый со всех сторон влажным теплом. Но это всё было потом. А перед этим Хонджун влил успокоительное из огромного шприца жуткой формы, пока Сонхва тихо рычал, не двигаясь. Он наверняка понимал, что теперь доверие Доктора Кима подорвано и ему нужно быть уверенным в том, что Сонхва не начнёт бушевать здесь; когда Хонджун вернулся к нему без шприца, Сонхва выпрямил спину на койке для пациентов и потянулся к нему. — Доктор Ким, — выдохнул он; боль спала, хотя плечо должно было отниматься ещё некоторое время. — Почему ты так придирчив ко мне? Он звучал так, словно его подобрали в публичный дом. Голос был надорванный, затягивался узлом в начале фраз и глухо падал; молоко с мёдом перемешивались, внося хаос в мысли Хонджуна. Прежде, чем пустить его на чистую койку, он отправил Сонхва в умывальную комнату и дал чистых вещей, и теперь ничто не отличало его от прежнего Создания. Высокомерное выражение в глазах тоже осталось на месте. — Я ведь просто хотел тебя радовать, — и потому такие слова не могли не внушать подозрения. Хонджун размышлял о том что мог Сонхва задумать, а тот, тем временем, притянул его, потянув за карман штанов, и вжался щекой в бок. Доктор услышал, как он задыхается, подавляя в себе эмоции, к которым ещё не пришёл вколотый препарат. Он шмыгал носом, не то плача, не то глубже втягивая запах с одежды Хонджуна, и его руки струились по коленям, поднимались к пиджаку, и тогда Сонхва снова заглядывал в глаза, удивляя новыми и новыми искрами в разных зрачках. Он не знал влечения — в том роде, в котором оно существовало у людей, — не знал любви, да и ненависть для него была совсем другого вида. Однако, Хонджун не смог с собой совладать и подался вперёд, наклонившись. Губы Сонхва были от человека, а всё, что он вкладывал в поцелуй — нет. Впрочем, Хонджун в последний раз целовался ещё в университете — и даже тогда не гнался за тем, чтобы обрести кого-то, дать кому-то название «моя любовь». Это всё было далеко, дальше, по крайней мере, чем наука. А Сонхва вообще относился к другому. Его нельзя было целовать, он был для изучения, для опытов — совсем не для любви. Чем дольше Хонджун его видел рядом с собой, тем яснее понимал, что совершил ошибку. Сонхва целовал его так, будто мясо обгладывает с костей, и шумно вдыхал через нос, чувствуя своими рецепторами больше, чем Хонджун, и мычал надорвано. Он расставил пошире ноги, пуская ближе Доктора Кима, и они не могли остановиться, словно целовать друг друга значило жить. Но Хонджун понимал, что Сонхва не чувствует и доли того, что сейчас вскипало в нём самом. И отстранившись, он увидел то, к чему готовил себя: жёлтый глаз прожигал его не то любопытным желанием познать больше, не то голодом за кусок его плоти. Хонджун провёл по волосам Сонхва, которые не потеряли своей чёрной густоты, пока тот гулял по улице. — Я тобой очень недоволен. Почему ты решил уйти? Сонхва никак не хотел его выпускать, и у Хонджуна стало ломить спину от неудобной позы, потому что он не мог разогнуться до конца. А для его Создания, кажется, было трагедией даже то, что он больше не чувствовал чужого дыхания на своём лице. — Ты назвал меня монстром. Написал так в своей книге. И тогда я решил быть монстром — убежал и начал привлекать внимание. Я думал, что ты… придёшь за мной. Вернёшь меня. — Я боялся, — Хонджун всхлипнул; рядом с Сонхва его беспристрастности и правда приходил конец, — что теперь ты сам захочешь убить меня. Потому что я думал о том, чтобы сделать это. Говорил об этом вслух и писал. Я действительно хотел… Сонхва презрительно фыркнул. — Я знаю, что у тебя кишка тонка. — Эй! Ты где таких слов понабрался? — Что такое «понабрался»? — Сонхва состроил невинный взгляд. Но Хонджун не отнимал руки от его волос, продолжая смотреть в глаза. — У одного нищего, с которым я по соседству некоторое время жил. «У нищего». Ну ничего себе. Какой потрясающий контраст с тем, что доктор видел перед собой, — послушным, но всё ещё самовлюблённым Созданием, чьи волосы не торчали в стороны, к чьему голосу не примешивался шум паники. Сонхва обнимался тесно, прижимаясь к Хонджуну, вдыхая его запах. Кажется, укусить готов был, дай он себе волю. Хонджун высвободился на чуть-чуть, только чтобы посмотреть в глаза — разные, жуткие всё ещё. Это не человек ведь был — в две стороны одновременно смотреть мог. Это ненормально — то, что Сонхва продолжал его притягивать, несмотря на всё. — О-о Боже, — рвано выдохнул Хонджун, понимая что с ним всё кончено. В Сонхва силы было немерено; возьми да и слети он сейчас с катушек, привыкнув к препарату, и всё — не будет Хонджуна, конец. Но Хонджун взял лицо Сонхва обеими руками, пытаясь притянуть ближе, — и оказался опущен на чужие мягкие бёдра. Это была главная его привязанность, Сонхва, и Хонджуна потрясывало от внезапного осознания. Он настолько жалок, что хочет целовать собственного монстра. Он прижался к чужим плечам, и те приняли его, зная, что у Доктора Кима теперь вернуться обратно будет кишка тонка. Оставив слёзы на швах рубашки, он наконец выпрямился, прогнав мысли через свои головные шестерёнки, и слова потекли из него вместе с неровным дыханием: — Я… Я знаю французский, Сонхва. Давай устроимся во Франции, в пригороде где-нибудь. Я врачевать буду, деньги найдутся, а ты… Ты только не сверкай своим… глазом, — он коснулся пальцами чужих бровей, видя, что Сонхва не перестаёт смотреть на него вопреки рефлексу. — Как я мог оставить тебя… Ненаглядный. Светлый, — Хонджун обхватил руками тёплое трепещущее тело и зарылся в изгиб шеи носом. — Дорогой… Как ты ещё говорил в твоих книжках пишут? Улыбка Сонхва была простой и невинной, как у младенца. — Достаточно, Доктор Ким. Я понял.