Поломоечная машина

@°°°@

Он изменил нам! Нам — это подлокотникам и...Гюлеру, хоть мы терпеть его не можем, сейчас безмерно жаль. Потерянный такой. — Ага, — проскрипел правый, надеясь, что любимый прибежит по первому зову, как обычно, погладить там, — небось со своим кё-о-орхером!!! Я закатил винтики за край обивки, но кивнул. — Ты меня, конечно... — Заебал? — Фу, не перебивай, матерщинник! Да, но согласен...интересно: придёт ли он плакать? А? Нет ответа: ну, правый как всегда — только вклинивается в нашей паре. Забыл сказать, речь веду: я, левый... — Ну, и веди себе, почитать хоть дай... — Окстись, лишь пара минут, ща вернётся. И пизда нам. Посмотрел назад. Бля.

@°°°@

Ганс стоял и смотрел на меня, вряд ли понимал есть ли у меня сознание: наш тот эмпатик, хотя общение с кёрхером наводят на мысли...двойные пси? Посмотрим. Разговаривать с людьми нельзя, лишь намекать и млеть от внимания. — Привет, мои хорошие, — садился со всей бережностью, — вижу: вас тоже...кинули, да? — и всхлипнул. Нет сердца, чтобы сжаться — только ткань, чтобы дрожать. И винтики. «Погладь меня! — я делал этого больше всего. — У тебя такие руки...да-а-а...» Мне стало приятно, хотелось стать человеком внезапно, хотя раньше... — Человеком бы не заинтересовались эти извращенцы! — Заткнись, правый, — под щекотание проще сносить горечь потери и подколки, спасибо что не брата, — придурок! — Заебал левый...ох, да-а-а, — этот диалог слышим только мы (на подлокотничьем языке), — дальше! Ганс ворковал с нами смелее и смелее, штаны его сильно напрягались, а раскрасневшееся лицо смотрело мне прямо в...винтики. Я моргнул! Видимо сильно, так как правый зашипел одновременно от экстаза, боли и какие-то ругательства. — Не пали контору, идиот, Ленина тебе в зад! С трудом удалось вернуть, без угрозы раскрытия, всё на место и не теряя ласкающих меня рук. — У меня нет зада, — я решил правого задеть за живое, — поклонник ты Гитлера недоделанный... Этот скрипнодеревянный, с призвуками пластика и металла, смех всегда раздражал. — Создадим, хэ-хэ. В моём уже Геббельс, Гюнтер, Гиммлер... — совсем тихий скрып. — А вообще-то я поклонник Муссолини! А точно, поэтому от так от этого дегенерата в чёрной форме плавится: родная душа, да? Душонка! Я лукавлю мне он тоже...нравится, но в паре...в паре с...с Нарсисом! Чёрт, как обидно. — Вы мои хорошие, всё понимаете? — Ганс кончил и сейчас пребывал в посторгазменной неге, в расслаблении и блаженстве. — Пра-а-авый, ты всегда ко мне...ближе, да? Ми-и-илый... — Не пытайся показать зигу, придурок, — прокричал правому я, — у тебя нет пальцев, как и руки! Как и мозга с совестью: как можно, будучи-таки влюблённым в еврея, следовать таким мерзким идеям? Это неправильно. Наверное, у Нарсиса такие же мысли: эмпатик ведь, угадывает всё. Я обернулся — тот стоял сзади в проёме и пожирал нас троих глазами. Мокрый с головы до пят. Надежда затеплилась: не всё потеряно?

@°°°@

Мы с умилением смотрели на целующихся, забывших обо всём на свете, наших любимчиков. — А как же кёрхер? — Это для них: мягкий уход, глубокая...очистка, восстановление волокна. Да, есть и такие машины. Хорошие... Моё отсутствующее сердце преисполнилось гордостью и нежностью. Нарсис, наконец-то приголубил кончиками пальцев истосковавшиеся красные края. — Вот, а ты говорил, фашист! — Успокойся, коммуняка... — даже правый сейчас больше ворчал, чем злился. — Воркуют? Ганс сел в кресло, утягивая и усаживая любимого свои колени, забрался пальцами под форму, положил локоть на меня, чесал и причитал, иногда томно срываясь на вдохе. — Да...ругаются, мне правый больше... — Ну да! — Нарси? Мы затаили дыхание по обе стороны. — Да, так политика...шутка, месье Гюлер... Я обивкой ощутил смену пульса Ганса, сбившиеся ритмы. — А это не шутка, — сорвался на шепоток тот, — а, месье Уэйн? — сунул, грубо и резко, руку в расстёгнутую ширинку, смял, сжал, дёрнул. Мурашки пробежали по...всему, как же хорошо было: люблю ощущать подобное и видеть. Глазам-винтикам за тканью было даже слегка больно. — Левый? Ле-е-евый, м-м-м. — Чего тебе! — Я...тебя...обожаю...

@°°°@