Псина (сборник)

      Как к ночи поднялся ветрище, так и не утихал до самого полудня. Видать, холода, наконец, грядут.       Посдирает теперь с прилеска, да с околотка оставшуюся листву, и будет та лежать – багряная, да золотая, а меж облетевших стволов засквозит бледным, теперь уже не по-летнему высоким небом. Пока все не почернеет, не рассохнется, да не зальется дождевой водой. А там уж и до снега недалеко.       Макарыч, варящий у бани смолу для кровли, кисло морщится. - Спилил бы ты ее нахрен, майор. Всю душу ведь изведет этаким скрипом.       Мент, до этого деловито и споро обдирающий с крыши шифер, поднимает голову.       Лаконичное «нет» Макарыча не удивляет нисколько. Вольному воля. Нравится круглосуточно слушать замогильные мотивы – на здоровье, а композиция звучит, надо сказать, знатная – точно мертвяк пытается выцарапать крышку накрепко заколоченного гроба и выбраться наружу. Аж мороз по коже дерет от таких стенаний.       Да и сама русская красавица – березка, что в сказках да на открытках представлена тонкою, гибкой молодкой с кудрявою головою, здесь точно явилась из страшного сна. Иссушенный морозами кривой ствол, редкие поникшие ветви - пруточки лишь с восточной стороны, с других – только обломанные пяточки, да сучки. И черные шрамы-чечевички, коих больше теперь, чем белой коры. Словно дерево никак не надышится стылым, терпко пахнущим палой листвой ноябрем.       Как ударят морозы, думает Макарыч, так и подохнет совсем. Будет менту чем печку топить, раз уж решил тут зимовать. И то хлеб. А то ишь удумал, и трещинки садовым варом замазал, и раскол скобами зажал, чтобы дальше не ползло... Помешался на этой коряге совсем. - Вот скажи мне, майор. - Смола в котелке уже закипает, начинает исходить чадным дымком. – Сдалась тебе эта изба старая? Неужто в городе так плохо стало, что ты сюда решил перебраться? Чай там до толчка бежать по морозу не надобно, да и воды в избытке всякой – хош тебе горячая, хош – холодная… Да и магазин не в пяти километрах… - Перетерплю… - А есть резон? Терпеть-то?       Мент вздыхает, оглядывает свои немудрящие владения – соток двадцать земли: заросший огородик, уходящий в поле, палисад с кривыми черемухами и избенку, которую мудрее всего было бы снести нахер и построить новый крепкий дом. Ну и березу свою, почти упавшую в прудик, где и курица не утопнет, даже ежели очень захочет. - Так я все детство свое здесь провел, Макарыч.       А мент даже улыбаться умеет, вон оно как, дивится тот, а мент, тем временем, сигает с крыши, точно сайгак, лезет под стреху за рулоном рубероида. - Хорошо здесь. Дышать легче и глазу отдохнуть найдется где, - он закашливается жутким лающим спазмом, потом отмалчивается какое-то время. – Места, хоть картины пиши. А в городе совсем тоска. Не могу я в четырех стенах сидеть. - Списали тебя, - просто говорит Макарыч, кивая на майорову грудь. – Неужто плохо так все?       Там, за старым потасканным свитером виден краешек туго наложенной повязки, уже утратившей прежний кипельно белый цвет.       Майор подсаживается рядом, вынимает уже початую пачку. - Плохо, - соглашается вдруг он. – Инвалид я, Макарыч. К службе больше не годен. Даже бумажки перекладывать не берут. Боятся, как бы не сдох прямо на рабочем месте. А к этому все идет.       В признании этом столько горечи, столько невысказанной боли, что Макарычу стает тошно.       Что за жизнь такая собачья пошла, если молодой, едва за тридцать мужик, поймавший пулю не в пьяной драке, а на службе, вдруг стает никому не нужен, и бежит на край света, то бишь области, чтобы не спиться и не скурвиться от всепоедающей тоски. И даже здесь, выхаркивая через шаг куски простреленного легкого, пытается как-то с грехом пополам наладить свой неказистый быт: печку вон сложил, крышу латать пытается, как умеет… - Так ты не куксись, майор, - треплет он по плечу мента. – Да не каркай, почем зря. Наладим твое житье помаленьку. Будешь жить – никуда не денешься.       Крышу они до вечера успевают залатать, даже древний шифер укладывают на место. Лучше на взгляд Макарыча не становится, но перезимовать хватит с лихвой.       А мент, не желая слушать отговорки, упрямо зазывает его на ужин, обещаясь довезти опосля на своем мотоцикле до старухи. А то куда по такой темени пешком тащиться?       Внутри домишка чистота. Тепло и даже уютно. Пахнет известкой и выскобленным деревом.       Мент угощает жареной с грибами и салом картошкой под соленый огурчик, заваривает чай с брусничным листом, не пожадничав бу́хнуть в кружку ложку меда и пятьдесят грамм хорошего коньяка. Из печи вынимается свежий хлеб… Благодать. - Слушай, Макарыч, - мент сверлит взглядом темноту за окошком. – А я ведь помню, прямо за прудом еще один дом стоял. Заброшенный. Чей он был? - Бабка тебе не сказывала чтоль? – Макарыч сыто икает, опасливо косит взглядом в сторону собаки, прикорнувшей у теплого бока печи. – Участок ваш – теперь в один сделанный, раньше на двух хозяев был. Фамилию уж не вспомню, да и никто не вспомнит. Да только парень там жил с молодкой. Оба сиротами были, но как оженились, от колхоза им участок достался. А через полгода война...       В тишине едва слышно трещали прогорающие уголья. - Она на него как похоронку получила, так и совсем повело бабу. Ну, а потом и эти нагрянули… в Хуго Босс…       Мент молчит, только смотрит пристально, а в зрачках пламя бушует, точно отсвет страшного пожарища. - Наши-то, ты знаешь, потом по лесам мыкались, кому уйти удалось, а тех, кому не удалось, после освобождения из канав баграми да лопатами вынимали, да из колодцев ведрами вычерпывали. Ну, там ее и нашли, по иконке махонькой нательной кто-то из ребятни опознал… А весной он вернулся. Живой, стало быть, да тоже недолго пожил…       Не новость, кивают ему. Таких вот «заживо погребенных» еще трое вернулось потом в эти края.       Макарыч не стал заканчивать рассказ. Ну, его, на ночь глядя, особенно сейчас, когда проклятая береза, с которой несчастного и сняли, так страшно стонет. Почти как человек. - А дом ихний так и стоять остался. Марея, пока живой была, запрещала трогать. Пусть, говорила, стоит, ись не простит ить. Да ты ж сам его пацаненком вдоль да поперек излазил весь, помнишь, наверное? Это потом, как бабки твоей не стало, местная алкашня все растащила. Как еще до избы твоей не добрались. Чудо, не иначе… Лады, поздно уже, - кряхтит он. – Давай-ка, подкинь меня до дому, а то старая заругает.       Уже еле как забравшись в коляску старенького Ижа, он оглядывается на слепые окна старого дома, дожидаясь, когда мент заведет свою колымагу. И чудится ему, точно стоит кто-то возле окна, чуть подцепив тонким бледным пальцем криво повешенную занавеску...       Да ну его нахрен! Только же сидели, и никого там не было. Где там спрятаться в хибаре пять на пять? А мент кроме своей собаки да самого Макарыча никого в доме не привечал.       Дома он долго плещет в лицо холодную колодезную воду, бьет поклон в красный угол под ворчание и насмешки бабки (ишь, правильным каким заделался под старость), а ночью видит сон. Дивный и четкий, точно явь. Будто несет его по лесу, тащит между голыми, полными живым горячим соком тонкими стволами. В лицо хлещет тугим ветром – влажным и теплым, напоенным запахом весенней земли и талой воды, от которого во рту скапливается тягучая слюна.       Рывок. Еще раз. И он оказывается на самой верхушке высоченной ели, что качает его точно огромная карусель. Вокруг слышен дикий хохот, переливчатый визг, на всю чащобу. Он распускает черные, как у скворца, и длинные, точно плащ, крылья, силясь обнять ими весь мир - его мир, которому только он - хозяин… И просыпается, точно от пощечины. - Совсем сбрендил, старый, - бабка возится рядом, пихает его под бок. – Чего орешь, будто черт тебя душит?       Не душит, хочется поправить Макарычу, но вдарил от души. За то, что подсмотрел.       Вот оно значит как бывает… Когда не больно и не страшно. Когда не холодно, когда земля не держит и в небо не тянет, когда свободнее ветра.       Тогда какого ляда ты, рожденный из чужого горя и боли, но весь от них такой свободный, торчишь тут, будто пес на привязи? Чё те надо от простого мента? И хер ли он носится с тобой, точно с писаной торбой? Ведь не зря же именно сюда приехал, не куда-нибудь, а сюда…       Мент встречает его утром возле магазина – кивает приветливо, крепко жмет ладонь. Макарыч подмечает, что тот выглядит чуть живее, чем был. - Да выспался просто, - усмехается он. – Сны здесь снятся, хоть в кино не ходи… - Ты, майор, - перебивает его Макарыч. – Давай ладом будь. Нечего к себе лихо выкликать, оно и само без приглашения, не ровен час, явится. Зеленый ты еще совсем, не по силам тебе таких друзей водить. Бабка жива бы была, мигом бы тебе мозги бы вправила… - А я у тебя, Макарыч, с кем мне дружбу водить совета не спрашивал. – Красивое породистое лицо вдруг темнеет, идет паршивой ухмылкой. – Ты бы своим домом озаботился, прежде чем в чужой лезть, да глаза почем зря проглядывать… - Полно, полно, - Макарыч утирает рукавом холодный пот. – Хорош стращать, майор. Я ж остеречь хочу. Долго ли до беды, коли нечисть порешила подле людей обжиться. Где это видано такое чудо. А дружка твоего я хорошо знаю, давно у него эти места в хозяйстве, а хозяйствует он рачительно… - Так и он тебя знает, можно сказать, с пуповины, - кивает майор, поглядывая на свою необычно удлинившуюся тень. – Ты, Макарыч, почем зря не переживай. Никакого злого умысла здесь нет… - Ты лучше в гости заглядывай с новостями, - вдруг улыбается он. – Все веселее, чем федералку слушать. Да и баню поднять поможешь.       И Макарыч заглядывает. Короткими осенними погожими деньками.       То бабка пирогов соберет, но мент позовет в новенькую баньку, а накой жару пропадать. И самому воды таскать да топить не надо, все тебе готовенькое. То просто на завалинке вести последние перетрут за куревом. И нет-нет, а порой подмечает он, точно стоит за ментом тень – обнимет сзади и нашептывает бледными губами в ухо, или просто прижмется и держит крепко.       А совсем редко, когда непогода играть начнет, то слышно, будто ходит кто по хате, напевая едва слышно старую-старую колыбельную, что еще до войны – самой первой, его прабабка над люлькой певала.       Мент тогда, что своей раной мается, точно лицом светлеет, выдыхает длинно и идет заваривать чаю. А Макарыч трет глаза да костерит себя, на чем свет стоит, потому, как мерещится ему, будто ведет тот ладонью по воздуху, точно гладит кого, расплетая пальцами длинные золотисто-огненные пряди, что до самого пола волной падают.       И все бы так шло, кабы не снега не навалило. А вместе с ним и гостей, которых никто не звал.       Когда у ворот тормозит черный тонированный джип, а за ним – еще один, Макарыч сразу понимает, по чью это душу. - Дядь, - хмурый, модно выбритый сопляк манит его к себе из приоткрытого окна. – Гром Игорь Константинович, слышал про такого? Говорят, приехал к вам недавно на пмж.       И сует ему под нос телефон. - Мне, мил человек, девятый десяток уж пошел, - Макарыч мента узнает сразу. – Памяти совсем не стало. Кто приехал, кто уехал… Бог их разберет. Доронины вот уехали, те, что справа живут. Или то Архиповы… Нет, Доронины! А за ними еще Полинка Любавина… - Деда! - Так ты, милок, это… Вон по той дороге езжай, - показывает он объездную, что через лес ведет. – На другой конец села и попадешь. Теперича только там и живут несколько домов.       Когда машины пропадают за поворотом, он бежит в дом.       В комоде где-то был прикупленный внуком мобильник – удобный, кнопочный, чтобы, ежели надо будет, звонить родне, да в скорую.       Макарыч находит, наконец, заветную трубку. Ах, ты ж, собака кривая! Сел! Как менту-то сообщить? Как быть?       Он мечется из угла в угол, а потом садится возле зольника и начинает шептать. Ровно, как прабабка учила. Только бы услышал, только бы успел....       Едва лишь на черной пластиковой трубке загорается значок индикатора, Макарыч звонит. - Майор! Гром! – кричит он, перекрывая оханье своей бабки рядышком. – Целый ты? - Да что со мной сделается… - Они к тебе едут, слышишь? Уходи оттуда, не мешкай… - Они не доедут.       Вот так просто. Как ушат холодной воды на голову, а голос в трубке – спокойный, даже сонный, продолжает: - Ты не переживай, Макарыч. Сердце беречь надо, оно не казенное. Валерьянки замахни и ложись спать. И на улицу сегодня не выходите больше, ни к чему это. А завтра лучше в гости заглядывай, я блинов утром напеку.       Блинов он, ебена мать, напечет. На поминки. Ему наряд с грузовиком ОМОНа вызванивать нужно, а он про блины… Ну, едрить твою ж налево. - Ты куда намылился, - бабка встает поперек прохода, хватается за кочергу. – Велено тебе дома сидеть, вот и сиди! - Уйди, старая! Сгинет ведь, - Макарыч пытается ее отпихнуть, огребает по спине кочергой. – Чай не с пирогами к нему ехали… - Там и без тебя справятся. Тоже мне, помощничек.       Справятся ли, думает он, ворочаясь с боку на бок. Надо все ж таки было позвонить, хоть сыну, и пускай, что в МЧС служит…       В полусонном бреду, под самое утро видит он, как тянется от деревни лосиная тропа, прямиком через болота, через наваленные бурей засеки, к самой трясине, где кверху колесом пялится в жидкое небо днище черного круизера.       Мент поутру оказывается дома – печет блины, как и обещался. - Ну, присаживайся, гость дорогой, - ерничает он, придвигая кривой табурет едва не расплакавшемуся Макарычу. – Потчевать буду. Брусники вот давеча на болоте набрал. Целое ведро. Куда девать, ума не приложу. На варенье, само собой, оставить надо, а вот слушок мне птичка на хвосте принесла, будто жинка твоя знатную наливку гонит на бруснике. - Водится такой грешок, - крякает тот, макая сложенный вчетверо блин в сметану. – Предложу, раз такая свадьба пошла.       На «свадьбе» мент хрипло смеется, доливает ему в кружку холодного молока, и за завтраком, пока суть да дело, Макарыч совсем забывает ему сообщить, что у его сраная береза с первым снегом вдруг запушилась свежими почками с северной, давно мертвой стороны.