Псина (сборник)

      Когда счетчик древнего хронометра над головой шелестит, переставляя пластины на «семь-нуль-нуль», он срывается. Вырубает рабочий компьютер, не дожидаясь согласного тетрахорда «винды», резко хлопает ящиком, едва попадая ключом в заедающую скважину. Доли секунды смотрит на толстый слой дубильного вещества на стенках кружки, но решает, что так по-дзеновски, в духе стремления к естественному.       ГУ за спиной стенографирует взглядами, мечет икринки куцых фраз, понизив голос до предельной границы слышимости. Дело молодое… Любофф…       Он так и говорит Прокопенко – любофф. Со всеми вытекающими. Поэтому ищи, Федор Иваныч, себе другого дурака в ночную. По крайней мере сегодня, потому что, к (не)сожаленью, день рожденья только раз в году. И, благословлённый на личную жизнь, уходит, охлопывая по плечам сонных, под завязку загруженных кофе дежурных и, по привычке скорее, уклоняясь от сально-липких рукопожатий. Эх, пошла, пошла, родимая…       В сумерках сонно дышится прогорклым, по-прозекторски холодным октябрем. У центрального почти по-новогоднему перемигиваются «люстрами» служебки, хрипит помехами родная частота.       Ему кивают, острят нехитрым «чё так рано, тварищ майр?» и «на рандеву?», и он весело скалится, прощаясь с «козырьками», дерущими зевотой свои глотки. И еще чуть-чуть жалеет, что не свалил по-тихому через обшарпанную подворотню и не двинул в обход, через Покровский. По слепой от побитых фонарей темноте. За тонкой, отдающей железом ниткой запаха мокрой брусчатки и горькой – иссыхающей листвы, улавливая чутким ухом никогда не смолкающий голос города, и замирая на сотую секунды от переполняющего азарта, как и полагается вышколенной ментовской псине, но…       Но не сегодня. Не теперь. Теперь положено являться вовремя. Без задержек. Положено поднимать ладони в примирительном жесте перед соседкой-блокадницей, что встречает на площадке суровым «Опять твой хахаль кофий варит?!» и лезть в распределительный щиток, устраняя последствия работы «умной» кофемашины. Теперь положено брать с собой табельное и не лезть на рожон. Положено слать рофлы на мемы с котами, едва попадая пальцами в микроскопические буквы клавиатуры. И замирать на лестничной площадке, вслушиваясь в тишину за хлипкими створками дверей, и почти скулить от захлестывающего с головой счастья, что вместо тишины звучат стальные интонации гения, миллиардера, плейбоя и филантропа, что в данную секунду выбивает пыль из Совета директоров в онлайн-режиме.       Поэтому он спешит, идет спорым шагом, мимо обнесенной рабицей площадки кинологов, чтоб успеть до кондитерской, где уже любовно упаковывает для него Наполеон усталая Маришка, нетерпеливо поглядывая на часы (но, раз у майора приключилась любофф, она подождет, конечно…), и к человеку, замершему возле накренившегося стенда, он оказывается неприятно не готов.       Хлипкая шея в широком раструбе ворота форменной куртки. Тощие ручки-веточки, стискивающие простой брезентовый поводок. Сознание озаряется краткой вспышкой, и майор улыбается, искренне протягивая ладонь старому знакомому. - Михеич, ты что ли? Какими судьбами? - Я, товарищ майор…       Михеич улыбается ему пустым беззубым ртом, жмет руку обеими своими лешачьими лапами, и Игорь думает, что далековато его занесло от питомника, что время позднее для деловых визитов. Значит, горит, и горит сильно. - Ты чего так поздно? Случилось чего? - Да, вот… Т-товарищ майор, разрешите обратиться...       Михеич – человек маленький, из тех, чьи призраки срывают шинели с прохожих на Обуховом мосту. Просьбы – большие ли, малые, даются таким титаническими усилиями, поэтому Гром слушает внимательно, не прерывая. - Давеча вот списали пенсионера… Выслужился… А пристроить некуда. С дитями нельзя, характерец-то не сладкий. Покусывает. Может, Вы кого знаете, кто приютил бы, а? А то усыплять-то жалко...       Это центр управления полетами – майору Грому…       Голос на периферии истаивает. Вы слышите меня, майор Гром?       Глаза – печальные, карие с золотыми точками на самом дне взгляда, пялятся на него из темноты.       Он присаживается рядом, треплет жесткую от пыли холку, разглядывает седые лунки будто в удивлении приподнятых бровей, и, наконец, говорит… - Как звать-то тебя, сирота бесприютная? - Да по-простому, - отвечает за сироту Михеич… - Псиной кличут.       Наверное, он выглядит глупо. Они выглядят глупо… Потому что о таком нужно договариваться заранее, вместе: вместе обкатывать нюансы за вечерним кофе, вместе шарить по сайтам, угарая над ассортиментом лежанок, делить график прогулок и походов к ветеринару, а не стоять сейчас как статуэтка мальчика-пионера с собакой в ожидании, что их обоих попрут за дверь, отхлестав по бокам полотенцем. - Игорь…       Но куда же псине без хозяина? - Игорь?        В прихожей полыхает синевой и прогоревшими осенними кострами бабье лето, собирая рассыпавшуюся по плечам густую медь в куцый хвостик, – в растянутой футболке с мандалорцем и серых домашних штанах, заправленных в шерстяные носки, и майор вновь клянется своей бессмертной душой, что в следующем месяце обязательно поменяет это ёбанное окно, а пока… - С днем рождения, что ли…       И протягивает торт. И молится про себя, чтобы Псина рядом не сильно отсвечивала, но проще слона, конечно, из зоопарка выкрасть, на тяге из воздушных шариков. - И-игорь… Это что?... Кто?... - А, это… - Он в смущении гладит затылок. – Это Псина… Эй… Эй, Серег, ты чего?!       Он притягивает за поникшие плечи, встряхивает мягко, когда пронзительная синь вдруг хлещет наружу, проливается грозовыми потоками, и хуже этого быть не может ничего. - Сереж… Ну, Сережа, - Игорь обнимает ладонями бледное, узкое лицо. – Ну, не хочешь, и бог с ней. Завтра отведу обратно. Пристроим куда-нибудь…        А потом понимает… Какой он кретин, понимает. Потому что взломать коды доступа Пентагона мы можем, и нагнуть азиатский IT-рынок тоже без проблем. И даже открыть производство любимой Sangaria где-нибудь в Мытищах, предварительно выкупив контрольный пакет акций, тоже можем. А вот собаку – седую, разбитую артритом, списанную полуслепую шавку, мы себе позволить не можем. Куда уж нам, детдомовским, такое счастье? - Как… Как ее зовут?...       Игорь отвлекается от теплой, пахнущей содовой шеи, и смотрит вниз, где тонкие пальцы треплют мягкое, порванное старыми шрамами ухо.       Собака смотрит подслеповатыми, подведенными серебром глазами – смотрит, как на бога. Они оба на него так смотрят. - Михеич наказал Псиной величать, но, если хочешь, выбери другое… Сережа качает головой, улыбается.       В итоге Псина так и остается Псиной: она выхмаливает остатки именинного торта, ложится бетонной плитой на вечно мерзнущие Сережкины ноги - охраняет, и Игорь, разглядывая на Али домик в виде чесночины, думает, что опять облажался, что, наверное, стоило бы взять щенка, чтобы оттянуть неизбежный финал на как можно более долгий срок.       Но сейчас, пока их общий бог, под скулеж и визги, треплет влажную от счастливых слюней морду, вопрошая, кто же здесь хороший, самый лучший и замечательный мальчик, он прощает себе свою оплошность.