Псина (сборник)

- Баб Мань, а леска у деда есть где-нибудь?.. Или нитка шелковая…       Игорь закашливается, пытаясь развести рукой плотную взвесь пыли.       В захламленных почти до потолка сенцах кучами громоздится «добро»: погнутые ржавые косы, грабли, вилы и лопаты всех мастей, из угла скалится клыками-фрезами разобранный мотоблок.       Он аккуратно обходит жуткие зубья лезвий, тут же цепляя макушкой ржавый чайник – целый ряд их висит под стрехой, влипает в столетнюю, плотную, как халат китайского монарха, паутину. Н-да…       Сильно пахнет мышами, и ещё техническим маслом – от инструмента и фурнитуры на полках.       Он помнит, что где-то здесь должен быть его старый велик – первый в династии громовских «коней», сильно дальше, возле самой стены – старая резиновая лодка (наверняка, рассохшаяся вконец), а уже рядом с ней – несколько «Адмиралов», купленных отцом на подарки семейству Прокопенко. - Надо бы разгрести здесь всё, - ворчит он, сдирая с себя намертво приставшие, полные паучьих объедков тенëта. - Я те разгребу, - в дверь суется дед. – Понаедут городские раз в десятку, порядков своих навезут, а потом сдриснут в закат, как и не было вовсе. А ты потом за ними переделывай до следующего визита, ага. - Дед Вань, так ведь опасно же. Глянь, как стеллаж накренился. Не ровен час, придавит еще. Или запнëшься в темноте… - Ну, фантазëр, - Иван Порфирьевич Прокопенко – родной батя Федора Иваныча, и по совместительству крëстный Игоря, только насмешливо крякает. – Верно говорили, в следаки без фантазии не берут. Я здесь, как падишах, царствую и владею, и что тебе бардаком кажется – для меня – полный порядок. Леска, кстати, в верхнем правом ящике вон того комода. Да, прямо под Солженицыным. Чего подранный такой? Так я его для растопки пользую, когда свиньям кашеварю…       Дед Иван, конечно, слегка покривил душой. В глухой карельской деревеньке Мавкино Игорь не был никакую не «десятку» - все семнадцать, хотя раньше исправно являлся каждое лето: гонял на разбитом велике по таким же разбитым колеям, в которых неделями стояла вода, рыскал за грибами-ягодами, дул ледяное молоко, заедая горьким от дягиля медом… Эх, красота.       Но потом случилась учеба, служба, работа… Еще потом случился отец… И своих крëстных он видел только у дядь Феди под новый год, где, чуть присев, чтобы удобней было дотянуться, совершенно заслуженно получал подзатыльники за то, что «дела так не делаются», и «совсем забыл стариков», и «чтобы сено метать приехал в этом году и огород вспахать ещё».       Мавкино позвало его внезапно. До тоскливого воя по ночам в подушку, до ярких, как у шизофреника, снов – с запахом, вкусом и холодным потом на висках.       Заполняя отчётность, закрывая дело, по четвёртому кругу вчитываясь в показания, он всё сильнее и сильнее хотел быть там. Там, где уходящая в небо, узкая полевая дорожка отражает небо в протянувшихся по ней лужах – этакий сельский Тадж-Махал. Там, где белые от звёзд августовские ночи и ввинтившийся в небо золотой «рог костра крученый»*. Где пойменные луга и трава выше головы, как изумрудная стена. И озера – бирюзовые, зелёные, синие, торфяные – с водой точно крепкий чай, полные рыбы, что сама заскакивает в котелок…       Всё! Игорь сдаёт дела. Игорь пишет заявление под счастливое похрюкивание Прокопенко, который клянется сиськами Фемиды, что через недельку тоже прикатит. Только вот разберется со всем, а там уж, ух, держите меня семеро.       День уходит на сборы, на покупку немудрящих подарков, и Игорь катит в Мавкино – столицу детских грёз, где обнаруживается простая и горькая истина. Он, оказывается, сука, повзрослел.       Розовое стекло сопливого исследователя, познавателя мира давно треснуло и осыпалось, обнажая в сознании чёрные, почти съеденные грибком остовы умерших домов, запущенность и разруху.       Мавкино медленно, но верно умирало. Крепких, ладных избушек, что он помнил, осталось чуть больше десятка, а было пятьдесят. С элеватором, МТС, фельдшерским пунктом и маленькой электростанцией.       Сейчас же, по итогам оптимизации, урбанизации, и прочего дерьма, всё это зарастало осокой.       Был, правда, неподалеку от хозяйства Прокопенко апогей буржуазного зодчества – крепкий домина из сосны квадратов на триста, с высоченным забором и личным причалом. - Это что за терем? Без окон, без дверей… - А-а, так это Разумовские же, - баб Маня вытирает жилистые, чёрные от загара руки о рваный передник. – Хорошие люди. Мальчик у них – Сережа, тоже в Петербурхе живёт. Так вы ж играли в детстве всё время. Неужто забыл?       Игорь только жмёт плечами.       Разумовские, Пожарские, Трубецкие – много таких сейчас развелось, любителей хрустнуть французской булкой, а у него, вон, сено не кошено, и сруб колодезный перекосоëбило.       И он въëбывает, словно стараясь компенсировать все свои семнадцать упущенных лет. Чтобы хоть немного, хоть чуть-чуть, но Мавкино обрело прежний лоск его детских воспоминаний.       Он готовит сено, гоняет с дедом в райцентр, чинит местным упавшие палисадники и заборы, ловит отправившихся во внеплановую миграцию коз и гусей, возит местное старичье до аптеки и магазина, и даже берётся выровнять дорожку до речки. Нужно только отжать деньков на пять у местного барыги бетономешалку, но тут, как всегда, помогает страшное слово «мент». - Отдохнул бы ты, Игорëш, - ворчит баба Маня. – А то аки в полон тебя угнали. Негоже. - Ну, даёшь, ба, - Игорь корячится, выкладывая на бетон накопанные у речки плоские голыши. – Лучший отдых – смена деятельности, помнишь? Вот закончу, хоть будет где детворе купаться. А то к воде вообще не подойдëшь…        Баба Маня щадит нежное ментовское самолюбие, не доводя до сведения майора, что детворой в Мавкино давно не пахнет, и только долго вздыхает. - Слушай, ба… - Работа идёт к концу, поэтому Игорь решает передохнуть минут десять. – А почему деревеньку так странно назвали? Неужели здесь русалки когда-то жили? - Да бог его разберёт. Может, строиться стали на Русальей неделе, а, может, и правда, в лесах окрест мавки жили… Помню, девчонкой совсем была, так Севка – сын конюха нашенского, хвастал, будто гребешок в гнезде береговушки нашёл, над затоном, знаешь ведь где это? Говорил, будто русалий гребешок то был…       Игорь эту историю хорошо помнил - и про то, как паренёк заболел потом, и про то, как гребешок этот на место конюху пришлось возвращать. Ну, и что утонул потом этот конюх спьяну, тоже помнил. - Ба, а мостки там сохранились ещё? На затоне этом?       Как выяснилось, мостки там давно сгнили, хотя Игорь, всё детство проторчавший там с удочкой, помнил абсолютно неубиваемый крепкий бревенчатый настил, где без труда умещалось полтора десятка человек.       Но местные сельские дворяне-олигархи его восстановили, место расчистили, и сами там теперь частенько рыбачат.       Не мудрено – место глубокое, почти со всех сторон защищено от ветра ивняком. Рыба такое место любит.       Долго ли, коротко ли... И он, недолго думая, решает наведаться по местам былой боевой славы – выуживает из сарая старый спиннинг, кидает в ведёрко снасти и идет пытать удачу, честно обещав вернуться дотемна.       Ну, в самом деле, речка, что хитрой ниткой соединяла целую цепь местных озёр, вроде пока ещё была общей. Не попрут же его эти благодетели, если он немного на ней порыбачит. Не в ущерб, но пользы ради, как говориться.       Идти до места было меньше получаса, но он знатно поплутал, пока добрался – ни дорожки, ни тропинки, только низкая, точно шëлком выстланная трава – такая мягкая, что он, почти не раздумывая, скидывает кроссовки и бредëт по ней босиком. Никуда не торопясь, дыша запахом реки и цветущей ивы. Благодать.       А спускаясь к воде, ступая на светлые, до глади ошкуренные доски, он ловит дежавю. Вроде было уже так когда-то. Очень давно, но было.       Вот он вешает свое ведёрко на перила, спиннинг так и остается лежать на берегу невостребованный, точно не за рыбой сюда шел, совсем даже не за ней.       Вот укладывается спиной на широкий, просторный плотик, а над головой вздыхает, движется, непрерывно меняя сотни тысяч оттенков, живой изумрудный покров, точно потолок Зеркальной залы, выложенный надкрыльями златок...       Внизу мерно плещет вода, ударяясь о дерево – оказывается, река несколько обмелела, и линия воды чуть опустилась, обнажив затканный гирляндами ив обрывистый берег напротив.       Зато ивовый пух летал повсюду – сверкал в воздухе пушистыми иглами раскрытых зонтиков, ложился тонкой кружевной вуалью на воду…       Он потëр занывшую грудь. Какого лешего с ним опять приключилось? Чего неймется ему? Как хорошо вокруг – тихо, спокойно, так какого ляда тянет утопиться, как тому конюху?       Игорь приподнимается, баламутит ладонями воду, чтобы набрать пригоршню и умыться. Но наперёд снимает с запястья отцовские часы – не дай бог, вода попадёт, всё же вещь старая…       Плотик под ним вдруг встряхивает, ведёт, и он, покачнувшись, пытается поймать баланс, хватаясь за бортик.       Часы соскальзывают вниз. В воду. Мигнув на прощание пойманным в стекло солнечным бликом. З-зараза…       До дна метра три, ну, два с половиной, ему хватит. И ила по самые… колени. Да насрать!       Он быстро сдëргивает футболку, становится на колени, чтобы постараться хоть примерно наметить место падения, и… умирает, наверное....       Под прозрачной толщей речной воды молнией взблëскивает белоснежная чешуя, и в какую-то долю секунды прямо напротив его лица из воды показывается другое. По-лунному светлое. Остроскулое. С широко распахнутыми глазами настолько насыщенного аквамаринового цвета, что, кажется, словно из них дышит океаническим холодом.       У существа белое горло расчерченное тонкими полосами жаберных щелей, узкие линии зрачка, и вода стоит в надключичных ямках. А ещё синеватые узкие губы и медь вьëтся протуберанцами вокруг головы.       Игорь пялится, как деревенский дурак на ярмарке, разинув варежку, и даже моргнуть не может.       Существо смотрит тоже. - Ты… кто? Стой! Стой, не уходи!       Всплеск, и морок скользит под воду – только мелькает на глубине белая, вся в тугих жгутах мышц спина, плавно переходящая в длинный, мощный хвост. Рыбий хвост.       Он сидит у заводи до позднего вечера, честно пытаясь убедить себя, что напекло непутëвую башку, наверное, что сам не заметил, как задремал и пропустил момент пробуждения. Что не бывает русалок ни в Адриатике, ни в лесах возле Мавкино. Нигде не бывает, это суеверия. Особенно таких вот а-ля «Дисней стайл», с селëдочными хвостами, в лифчике из ракушек и в компании поющих крабов. Ну, дурь же! - Чего зелёный такой, - щурится на него крëстный. – Покойника видал чтоль? - Да не, часы батины профукал. Завтра поныряю с фонариком, вдруг под корягу куда забились.       Чепуху он мелет пустую, конечно. Чего уж там отыщешь? А ещё горше от того, что потерю часов он вроде как даже пережил и принял, но не другую потерю… Надо вернуться завтра. Обязательно вернуться.       Гром долго возится в сарае, пытаясь пристроить спиннинг в коробе с рыболовными снастями – он не видит, как дед Иван, повздыхав немного, идёт в сторону соседского двора, что-то бормоча себе под нос о нерадивых юнцах.       А рано поутру на мостках Игорь находит подарок – отцовские часы, надёжно прижатые за ремешок камешком.       Как с самого начала не заладилось у него знакомство с потусторонним миром Мавкино, так и пошло со скрипом.       На затон он ходит каждый день, точно часовой, - ложится на мостки, спустив руку в воду, и ждёт. Сам не понимает чего именно.       Часы он тогда отдарил приличным туесом клубники – отборной, одуряющее пахнущей, а когда вернулся вечером проверить – в туесе торчала надкушенная половинка щучки. Смеялся он долго.       С той поры и повелось как-то не приходить на затон с пустыми руками, но по-серьëзному повелось существо только на бабманины шаньги – ещё горячие, политые сметаной и маслом.       Игорь тогда вдоволь налюбовался на неведомого гостя, в том числе на острые, как сапожные шилья, зубы, и на когти – еще более внушительные.       Хомячил угощение монстр за обе щеки, а когда Игорь решил закурить, чтобы хоть немного утешить страдающую психику, - тот просто подплыл поближе, хватанул за грудки и швырнул Грома в воду. Легко, как неразумного кутëнка.       Это, видимо, означало по-русальи «Не смей курить при мне, невоспитанная обезьяна». Урок он усвоил на все сто.       Дни замелькали со скоростью преследующего добычу гепарда.       Как-то раз, сидя с удочкой, он вдруг заметил, что из неба – выцветшего до белëсо-серого, вдруг исчезли стрижи. Лето заканчивалось. - А как ты зимуешь? Неужели, прямо здесь? Впадаешь в спячку, как караси, где-нибудь под корягой?       В ответ ему звонко фыркнули.       Нет, он привык, конечно, что максимум, на что приходилось рассчитывать – это жуткое глыкание, шипение, и, иногда, взгляды, что были красноречивее любых матерных оборотов. Но из-за такого пробела в общении его частенько несло словесно. - У тебя здесь есть родственники или ты один? А как у вас общение между особями происходит? Хвосты участвуют? А физиология у вас…       Прямо в рыло ему прилетает омерзительный, воняющий тухлой тиной ком.       Игорь гадливо отплëвывается, стряхивает с себя прозрачные крупинки лягушачьей икры, и вдруг обмирает. - Это ведь не твоя? Нет, нет, погоди! – он с трудом уклоняется от следующей порции. – Я готов взять на себя ответственность!       Следом в него летит метровая туша сома.       Иногда, когда настроение было чуть лучше обычного, к нему забирались прямо на причал и начинали с наслаждением драть когтями отслаивающуюся чешую. - Ну, не порти, - ныл он тогда, как малое дитя. – Ну, красиво же.       В ответ драть начинали сильнее, осыпая его целыми дождем перламутра, который впрочем, почти немедленно таял.       Хвост от такого маникюра начинал играть едва заметными оттенками зелёного и розового, а Игорь тянул лапы потрогать, за что пару раз получил весьма болезненный укус. - Мне кажется, будто я тебя вечность знаю, - признается он однажды. – Но это ведь невозможно. Тебя забыть невозможно.       Вместо ответа к нему укладываются под бок, просовывая ладони под футболку – греются, и он молча приобнимает, пряча их обоих под теплой толстовкой, и уже под ней же находит холодные узкие губы своими.       Он хочет остаться.       Да, на одну чашу весов камнем давит любимая, хоть и сильно заебавшая работа, связи, родной город, но на другой сидит «рыба его мечты».       Рыба сильно перевешивает, и где-то глубоко внутри он уже решил, что не откажется. Даже если придется ходить брюхатым, как морской конёк, жрать сырую рыбу и зимовать под корягой.       Всё решено, думает он, когда чувствует под затылком острые иглы зубов, а после – тёплый язык, мягко зализывающий рану.       Когда Игорь возвращается вечером, после целого дня заплывов вдоль речного русла и собранных на него озер, возле дома его ждет сюрприз. - Это ты вовремя, Фёдор Иваныч, - жмёт он руку дяде Феде. – За день до конца отпуска, но успел все же. - Министерские, суки такие, все карты смешали. Совсем уж ехать не хотел, но потом решил, что хоть денёк, но урву, - его колотят по плечу. – Ну, как отдохнул? Готов с новыми силами на любимой работе гореть? - Тут дело такое, дядь Федь, - Гром говорит тихо, прямо в глаза глядя. – Но остаюсь я. Здесь у меня обстоятельства нарисовались. Непреодолимой силы. Пенсию я себе заработал, хату продам. Здесь осяду. А отдел как-нибудь без меня справится. - Ты часом в бане не угорел, - Прокопенко ржёт, но, не видя ответной реакции, чуть не оседает прямо на засранный курами лужок. – Да, ты сдурел совсем, Игорь? Чем ты тут заниматься будешь? Спиваться, как местные? Ты ж тут с ума сойдешь от тоски! Даже Сережка, Сашки Разумовского сын, только летом здесь бывает, да зимой на пару недель заскакивает, на праздники, хотя мог бы вообще из дома работать. Ишь, чего удумал… Игорь, да что случилось-то? - Обстоятельства, - просто отвечает Игорь.       А позади него отпускают ехидное замечание: - Это он хочет на моём содержании побыть. Ну, поймите Вы человека, Фёдор Иванович, это же простейшая арифметика. Из двоих супругов в декрет идёт тот, кто меньше зарабатывает, не в обиду будь сказано. А даже Вы зарабатываете меньше меня. - Привет, хвастун, - Прокопенко мрачно кивает куда-то за спину Игорю. – Как сам? Как родители? - Хорошо... Жениться вот собрался, - жмёт плечами «хвастун», оправляя Игореву толстовку. – Как раз иду звать на смотрины своего кавалера. Составите компанию?       В столовой Разумовских дышит паром настоящий самовар – не электрический, а на березовой щепе, всё как положено.       Игорь смотрит на Серëжиных родителей и думает, что у «рыбы его мечты», оказывается, батин цветокор, но сам он – абсолютно точная копия матери. Разве что росточком сильно повыше, почти с самого Игоря.       И что родители Серёги – тоже мавки. - Сын, прекрати, - Разумовский старший смотрит строго, но видно, что за сына очень рад. – Вы на людях.       Серёга вздыхает, но ногу послушно убирает. - Так может, мы выйдем пока, прогуляемся, раз и так всё давным-давно известно.       И тащит Игоря на крыльцо, не слушая протестов старших. - Удивлён? - Нисколько, - хмыкает Гром. – Я все вспомнил.       Все летние месяцы напролёт, а иногда и зимние каникулы. Год за годом.       Гром тогда всерьёз думал, что поступят они в один ВУЗ и так и останутся не разлей вода, будут держаться друг друга. Пока они не стали постарше, и крепкая мужская вдруг не начала обрастать каким-то совершенно другим интересом – стократ более глубоким, почти болезненным, до почти полного растворения друг в друге.       Именно тогда и вмешались Сережины родители: навья кровь в сыне нашла себе пару и отпускать не собиралась, но Игорь не был мавкой, Игорь был человеком.       Именно тогда и порешали на общем семейном сходе, почти как сегодня, что если спустя энное количество лет связь не утихнет, то так тому и быть. Значит, судьба. А пока…       Пока Игорю стëрли память, как умеют делать только мавки, оставив с обугленной дырой вместо сердца, но Игорь не жаловался. Разве можно жаловаться, когда на твоей стороне сама судьба? - Слушай, рыба моя, - Игорь подсаживает свою рыбную «судьбу» на резные перила. – А про декрет это ты всерьез сказал? - Гром, ты мне пятнадцать лет задолжал. Так что теперь готовься возмещать с процентами...