Псина (сборник)

- А я вот на службе в девизе когда кантовался… - Пальцы ловким защипом склеивают аккуратные, почти до прозрачности тонкие пельменные ушки. - Молодой был ещё, зелёный… Сержантик...       Прокопенко любовно разглядывает получившийся упругий рогалик и откладывает его к остальной пельменной братии, стройными шеренгами белеющей на засыпанном мукой подносе. - Решили мы, значица, стодневку отметить… Пельменями! Да не абы какими, а самолепными! Ну, сговорились с ребятами, и порешили на культпоходе по-тихому сгонять в магазин, пока фильм нам крутили. Вроде как, кто сумеет улизнуть, тот и фаршу купит.       Игорёк, сидящий рядышком на детской кривенькой табуретке, улыбается. История для него древнее вавилонских скрижалей, он и сам её перескажет во всех подробностях, но Прокопенко рассказывает не ему – Серёже, и тот слушает вполне заинтересованно. - Ну, и к концу сеанса выясняется, что смогли-то все, - крякает в усы Федор Иваныч. – И на руках у нас десять килограмм, ни больше ни меньше! А потом ещё глядим - дежурный по столовой прёт на себе мешок. Пятьдесят, ёпта мать, килограммов! Полтинник целковый! - Федя!       Окрик Лены прилетает из залы, как томагавк по затылку, и Прокопенко цыкает, вжимает голову в плечи под общее хихиканье, и на тихое, заговорщицкое «тсс» продолжает рассказ. - Ну, деваться-то некуда. Назвался груздем – лезь в кузов. Лепили в общем до полуночи, и не такие махонькие, - он для наглядности повертел в пальцах пельмешек. – А с кулак размером.       Кулак он тоже для наглядности сунул Игорю под нос. - Фанеру два на два полностью замостили, а потом ещё варили часа полтора: электроплитка маленькая – дрянь, едва воду греет. И пока варили, всю самогонку выпили, а там уж сам понимаешь, не до пельменей совсем…       Серёжа понятливо усмехается – тонкие, длинные пальцы орудуют с точностью и ловкостью автомата, выстраивая аккуратные, с тугими бочками пельмени в ровную, как по кантику линию. Вот уж, едрить твою мать, боги горшки обжигают. И талантливый человек, вестимо, во всём талантлив. Ещё и кошку успевает потчевать крупными катышками фарша, а та - подлиза, как чует, - круги нарезает вокруг гостя, как заведённая, отирает узкие щиколотки - себе столбит. И даже дух пёсий не смущает шкуру продажную. - В общем, решили оставить мы это дело на опохмел, - продолжает он. – Думаем, вот завтра после отбоя докончим… А приятелю моему, Вадьке, вот, не жить - не быть, приспичило в сортир ночью смотаться. Ну, там его старлей и выловил, колдырь драный! Мало, что сам синий, а всё равно учуял, пёсья душонка… Эй… Эй, Игорёк, ты чего поплыл?       Майор крупно вздрагивает всем телом, нервно поводит плечами, будто кобра в ожидании, что её вот-вот пизданут по плоской макушке дудкой. По скулам ползут нехорошие алые пятна. - Да ты горишь совсем, - тревожно ахает Прокопенко. – Иди-ка, подыши, а то перегрелся, небось? - Небось… - звучит эхом – низким громовым раскатом ворчащей где-то за горизонтом бури. Ярящейся, звереющей...       Глаза – до этого спокойно серые, опасно темнеют, сквозят предупреждением настолько явным, что волоски на предплечьях встают дыбом. - Всё хорошо?       Серёжа смотрит до того приторно заботливо, что даже Фёдор понимает, - пиздит, нихрена не хорошо. Глаза синими лезвиями полумесяцев, вздёрнутый подбородок и взгляд прямой, как укол рапиры в выпаде.       Искрит так, что в пору звонить в Горсвет. - Ну, а как же… - Тоненький сочень рвётся в напряженных пальцах.       Прокопенко незаметно косится под стол – узкая, длинная стопа, одетая в носок с бровастыми лупоглазыми филинами, имеется под ним только в одном количестве. Где сейчас находится вторая, он запрещает себе думать. Заклинатель майоров, блять… - Ну, так вот! О чём, то бишь, я там,… - хлопает он себя по белой от муки коленке, и тишина лопается перетянутой струной, опадает. – Попали мы, значит, как кур во щи. Всё, думаем, сидеть нам на губе всей честной братией. Старлей утром комбату донёс, как водится, повели нас к котельной на дознание. Открывают дверь, а там...       Синие глаза смотрят выжидающе, и Прокопенко почти физически ощущает эту внимательную лезвийную остроту взгляда, как если бы труп чувствовал скальпель патанатома. - А там… Крыса, мать её, вон, с Муську размером…       Муська скептически щурит один глаз. - И ни одного пельменя. Даже муку всю дожрала. Мешок весь в лохмотья, - Прокопенко качает головой. – Комбат на старлея смотрит... Ну, говорит, и пиздабол ты, Коля…       Серёжка не ржёт даже – гогочет, как пьяный коробейник, и так заразительно, что и самого пробирает на хохот, как в первый раз. - Ну, что, орлы! – На их буйное веселье приносит Лену, которая занималась в зале сервировкой. – Закончили?! Ну, ёкарный… бабай…       Жена всплёскивает руками.       Пельменями вымощены все поверхности – доступные и не очень. Пельмени маршируют по подоконнику и кухонной столешнице, белеют длинными шеренгами на подносах и противнях, водят хороводы на блюдцах и кастрюльных крышках.       Каким образом традиционная новогодняя бытовуха переросла в стихийное бедствие, он никак не может понять и лишь беспомощно теребит себя за усы. - Перестарались, душа моя… Ну, ничего – ничего, мальчишки с собой заберут… Килограмм десять, правда ведь, Игорёш? - Нет уж, дядь Федь, - Игорь хмыкает. – Баста. Я теперь по пельменям не скоро заскучаю.       И глазами хитрыми на зазнобу свою косит, падла такая. Как новый год встретишь, так его и проведёшь, етить твою за ногу…       Вопреки всему, встречают они замечательно, прямо-таки по-советски - с оливье, мандаринами и фейерверками во дворе. Без пельменей не обходится тоже, и Прокопенко, разливая по бокалам шампанское, даже ловит себя на мысли, что почти не тоскует по оставшимся в Праге внукам. - Федь, - жена тихонечко толкает под руку. – Где они там? Зови, пять минут до полуночи…       Он послушно плетётся в сторону тёмной кухни, прислушиваясь к взрывающейся цветными зонтиками салютов тишине… И замирает.       На сизом полотне окна чёрным трафаретом вычерчены двое - спаянные в одно неделимое целое.       Пятна света осыпаются пёстрым конфетти на головы, плечи, спины… На длинные ноги намертво сцепленные на чужой пояснице, на руки капканом вокруг шеи… Гаснут и вспыхивают вновь.       Прокопенко тактично отступает, почти на грани слышимости улавливая, как прерывисто выдыхает в чужие губы Игорь: - Душа моя…       Он усмехается, принимая протянутый Леной бокал. Да и хрен с ним, полночь может и подождать.