Ты убил бы нас?

      Странные вещи стали происходить с некоторых пор на морском дне, в исполненном очаровательного мрачного умиротворения тихом дворце, где даже стены совершенно не располагали к нарушению спокойствия его хозяина. Дураков не находилось — но то было раньше. Однако едва ли имеет смысл удивляться чему бы то ни было, когда заводишь дома даже не плотоядного коня или трехглавого пса, а существо на порядок опаснее для любого покоя. Одиссея, например.       Когда грозного морского бога настойчиво потянули зубами за полы одежды, он поначалу даже почти растерялся: до сих пор этот сомнительный домашний питомец его человека не интересовался его скромной персоной. Цирцея, кажется, до сих пор не пренебрегала инстинктом самосохранения, создавая своих существ. Или когда дело коснулось подарка для Одиссея, решила подобными глупостями за ненадобностью не заморачиваться?       — В чем дело? — грозно приподнятая бровь и сложенные на груди руки не возымели положенного воспитательного эффекта, зато упрямства молодой львице заметно прибавили. Впрочем, нетрудно было разобрать направление, в котором его практически на буксире в данный момент волокли, и это, даже будучи фактом заранее очевидным, уже не предвещало ничего хорошего. — Хорошо, я понял, прекрати. Я иду.       Покои Одиссея не были по самую крышу заполнены тёмной морской водой, в отличие от остальных помещений дворца — тем страннее смотрелась резкая граница, возникавшая каждый раз, стоило двери распахнуться. Оставив стену беспокойно колышущейся вертикальной водной глади позади, львица наспех отряхнулась и бросилась к хозяйской постели, с явным осуждением глядя на вошедшего следом бога: дескать, ну и где тебя носит, когда твой подопечный в таком состоянии? Немедленно исправляйся.       Здесь, среди красноречиво сбитых простыней, почти что сброшенных на пол одеял и разбросанных по широкой постели подушек раненным зверем метался спящий человек, болезненно-бледный, напоминавший сейчас скорее больного ребёнка, чем сурового воина. Лоб покрылся испариной, нахмуренные брови общее напряжение выдавали с головой, и искусанные в кровь губы казались пугающе яркими на фоне обескровленного лица, почти что зеленоватого в приглушенном свете. На оголенном плече — наливающиеся алым следы зубов, безуспешной попытки привести в сознание, разбудить, болью отвлечь от кошмара. Какой сон может извести человека так, чтобы он даже от львиного укуса проснуться не был способен?       Не проснулся он и от аккуратного прикосновения, и от ощутимого толчка, и даже будучи насильно приведённым в сидячее положение — только задышал быстрее, хрипло и рвано, как дышат порой пытающиеся справиться со слишком сильной болью. Впору было растеряться, даже испугаться, но у богов все же есть ряд некоторых заметных преимуществ перед людьми: скажем, им не в пример легче при необходимости взять себя в руки. Поэтому вместо того, чтобы начинать потихоньку паниковать, Посейдон просто позвал его по имени.       Одиссей не отшатнулся даже — отскочил. Как испуганная птица, сначала судорожно забился в чужих руках, а вырвавшись, мигом оказался на другом краю постели, заполошно дыша, уже проснувшийся, но ещё не очнувшийся окончательно от своего кошмара. И лишь отдышавшись, он сфокусировал наконец взгляд, растерянно погладил подставленный под руку затылок обеспокоенной львицы и только потом слегка расслабился ощутимым усилием воли, узнав, кажется, того, кто сидел перед ним. Впрочем, рано было успокаиваться на этот счет: если и узнал, то пока явно не до конца.       Посейдону совершенно не нравилось то, как смотрели на него сейчас. Точно так же, как в тот самый день. Будто он снова опасность, будто не было стольких месяцев медленного осторожного сближения и постепенно выстраивающегося хрупкого доверия. Все перечеркивалось разом этим взглядом человека, ожидающего удара в любой момент, напряжённого, готового дать судорожный решительный отпор даже без всякой надежды на успех. И одновременно виноватого, просто потому что ничего он не может с собой поделать, и с этим чувством опасности — тем более.       — Ты же понимаешь, что это только сон? — вообще-то Посейдон никогда не был мастером успокаивать перепуганных мальчишек. И в целом кого бы то ни было, кроме, разве что, разбушевавшихся волн, но с ними всегда не в пример легче было договориться. Подбирать слова и без того непросто, а когда в ответ даже на сам звук твоего голоса вздрагивают и глядят с всё нарастающей паникой — и вовсе практически невозможно. Лучше уж просто умолкнуть и ждать. Рано или поздно придёт в себя сам, ничего здесь не нужно, кроме терпения.       Испугу во взгляде на смену пришла усталость — уже значительный прогресс. Постепенно опустились напряжённые плечи, расслабились сжимавшие край простыни пальцы, отпустили, вцепились в растрепанные отросшие волосы — впору бы срезать, раз уж появилась возможность привести себя наконец в порядок после стольких лет, но именно с этой маленькой чертой ему негласно запрещалось что-либо делать — у всех есть свои слабости. Даже у богов. Особенно у богов.       Тряхнув головой и с силой потерев тыльной стороной ладоней раскрасневшиеся глаза, Одиссей осмелился наконец медленными рваными движениями подобраться ближе и, ни слова не говоря, неожиданно уткнулся лбом в чужую грудь, надо понимать, просто чтобы лишний раз не встречаться взглядами. Неловко, не хочется, да и незачем. И так ясно, что дело хуже некуда.       — Мне снился тот день, — наконец начал он после долгого молчания, едва слышно и хрипло, непонятно даже, обращаясь к своему визави или все-таки к самому себе,— когда ты пришёл за нами... За мной. Только ты совсем иначе себя вел, примерно так, как я ожидал, когда увидел тебя впервые. Ты даже слушать меня не стал, просто... Просто делал то, что должен был сделать. Поднял такие волны, что у нас ни единого шанса не было выстоять. Я очень хорошо помню, как они швыряли обломки моих кораблей, как сухие листья, и помню переломанные тела на воде, и красную от крови пену на скалах, и твой голос — особенно хорошо. Как будто наяву. Мне часто снился этот сон раньше, но обычно меня куда легче было разбудить. А сейчас она не смогла, наверное. Позвала тебя, да? Неважно. В любом случае, обычно ты убивал меня, последним, когда никого больше уже не оставалось, и я просыпался, а сейчас всё было таким убедительно-ярким, что я был совершенно уверен, будто это происходит на самом деле. И проснуться не мог, и ещё ты решил меня помучить перед тем как... Спасибо, что разбудил. Мне кажется, ещё чуть-чуть, и я на самом деле умер бы, по-настоящему, я имею в виду.       Посейдон растерянно перебирал спутанные влажные волосы, опустив тяжелую руку на чужой затылок, не перебивая сбивчивой тихой речи, не переспрашивая и не останавливая, хотя что здесь слушать, и так все вполне ясно. Но Одиссею надо было выговориться, очень давно надо было, но нет, мы ведь слишком гордые, пока к стенке не прижмет — слова не скажем, сами справимся, зачем. Только как теперь реагировать на все это, чем успокоить, что ответить?       Впрочем, помолчав немного, он продолжил сам:       — Я давно хотел спросить... Ещё после первого же кошмара. Но не решался. Потому что сам знаю ответ. Но все равно спрошу. Ты говорил, что я понравился тебе, и поэтому ты поменял планы, но если бы этого не случилось, что тогда? Ты бы поступил именно так, верно? Ты убил бы нас? — он даже отстранился, собираясь, видимо, потребовать ответа, глядя прямо в глаза, так, чтобы даже шанса не было соврать, но не решился — и всё равно продолжал смотреть куда-то перед собой невидящим взглядом, не поднимая головы.       — Правда, не правда, какая разница? — привычное ворчание, наигранно-раздражённое — эмоции, которые прячутся за ним, обычно видны как на ладони, по крайней мере, для Одиссея, но сейчас расшифровывать их не хотелось совсем. — Если бы этого не случилось, иных вариантов было бы великое множество, и что с того? А если бы ты не назвал Полифему свое имя, стал бы я тебя искать, или не счёл бы это проблемой, как думаешь? А если бы твои люди не открыли мешок Эола, вас занесло бы туда, где я ждал тебя, или вы спокойно избежали бы опасности? Что угодно могло пойти иначе и привести вас к чудесному спасению или к неминуемой гибели, думаешь, твоя священная обязанность теперь обдумывать каждый из вариантов событий? Хорошенькое развлечение ты себе нашёл, ничего не скажешь.       Одиссей по-честному попытался улыбнуться. Неудачно, но даже эта попытка была сейчас бесценна: подействовало, проняло, услышал все-таки. А мог бы как обычно упереться и стоять на своём, и хоть ты небо на землю урони, не поможет. Но — пронесло.       — Наверное, ты прав. Просто... — неловкая заминка, извиняющаяся улыбка, на этот раз почти полноценная, поднятый на мгновение взгляд, тут же отведенный под напряжённым выжидающим встречным взглядом Посейдона, из тех, которые обычно предвещают по меньшей мере приличный шторм. Ничего хорошего, в общем. Но Одиссей уже научился мужественно переносить и его, так что все-таки продолжил: — Просто я, наверное, все ещё немного боюсь тебя. Как будто я по-прежнему могу случайно тебя разозлить, и ты затопишь мой остров или меня самого убьёшь, просто потому что надоел. Пока ты меня терпишь, но потом, вдруг...       Не сдержавшись, Посейдон с очевидным раздражением подцепил пальцами чужой подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза — действительно серьёзно говорит, не бредит? Неужели действительно все ещё раз за разом обдумывает эту чушь у себя в голове, накручивает себя, доводит до такого состояния по доброй воле? Пожалуй, Афина и впрямь была права, когда предупреждала его: иногда здравый смысл напрочь отказывает этому мальчишке, и тогда можно с чистой совестью пойти и побиться головой о ближайшую стену. Именно этого ему сейчас и хотелось больше всего. Но держать себя в руках бог, отвечающий за самые разрушительные катаклизмы, умел даже лучше, чем порой стоило бы, и это иногда пригождалось в самых неожиданных обстоятельствах. Вот и сейчас он, вместо того, чтобы совершенно справедливо разозлиться, только тяжело вздохнул, покачал головой и невесомо поцеловал своего глупого человека в холодный лоб. Действия от подобных мыслей всегда помогают лучше, чем любые слова, пусть даже такие нелепые.       — В следующий раз говори мне о подобных глупостях сразу, прежде, чем они засядут у тебя в голове, ладно? Там и так бардак, каких поискать.       Только теперь он изволил улыбнуться по-настоящему. И уже не разозлишься, как бы ни хотелось — тем лучше для обоих. Самый действенный его способ обезоружить противника, особенно когда противник — Посейдон, это они с самой первой своей встречи хорошо уяснили. И какое-то время Одиссей даже честно боролся с собственной гордостью, но в разгар этой битвы его вероломно застали врасплох, выполнив просьбу, высказать которую он так бы, пожалуй, и не решился: погасли светильники, вернулось на положенное ему место одеяло, и вторая половина слишком большой для одного постели, тоскливо пустующая обычно, оказался благополучно занята. Как будто так и должно было быть, как будто так было всегда.       И никаких больше кошмаров не было, и точно уже не будет. Побоятся теперь приходить.