За масками

      Ичиго жалеет о том, что все обернулось таким образом: усложнилось, ухудшилось и теперь требует немедленного решения. Вместе с этим он злится, что позволяет себе думать о подобных вещах, которые кажутся пустяковыми в сравнении с нависшей угрозой. Сильные, представляющие существенную опасность, пустые все чаще и в большем количестве появляются в его мире. Ренджи и Рукия до сих пор не вернулись из Сейрейтея, что позволяет его беспокойству нарастать все стремительнее. Душа словно рвется на части, разлетаясь звенящими острыми осколками. Он буквально заставляет себя поставить по значимости на первое место предстоящую войну, определив это как правильное расставление приоритетов. На страницах учебника по биологии, стиснутых между пальцами, уже даже не пытается сосредоточиться.       Тацуки подходит к нему незаметно, окинув участливым взглядом, и тихо садится рядом, ожидая, что Ичиго сам начнет разговор, когда будет готов. Они знают друг друга давно, а она все ждет от него невозможного. Девушка горько усмехается в своих мыслях и скрещивает руки на груди. В школе сейчас относительно тихо: большинство учеников предпочитают обедать либо в учебном кабинете, либо в буфете. Слоняются по коридорам в поисках подходящего места лишь немногие.       — И зачем тебе столько друзей, когда ты не можешь поделиться с ними тем, что тебя беспокоит, — негромко и задумчиво начинает она, рассматривая противоположную стену, где находится дверь, ведущая в пустой музыкальный класс.       Ичиго отрывает взгляд от учебника и смотрит на нее со смешанным выражением на лице: в очередной раз пытается сделать вид, что все в порядке, но глаза лгать не умеют. В них отчетливо читается легкая печаль, подавленное беспокойство и усталость.       — Ичиго, — вздыхает она, подбирая нужные слова и стараясь на него не давить вопреки своим привычкам. Противостояние ее воинственному характеру — последнее, что ему сейчас нужно. — Я всегда готова тебя выслушать. Когда избавляешься от ненужных эмоций, решение проблемы приходит гораздо быстрее.       Ичиго некоторое время молчит, с глухим хлопком закрывает учебник и откладывает его на подоконник. Откидывается назад, упираясь лопатками в его жесткий край, и нервным движением взъерошивает волосы на затылке, подняв блуждающий отрешенный взгляд к потолку. Волнуется, медлит, никак не может решиться, хотя понимает, что ему это нужно. Арисава молчит, терпеливо ожидая, уперев напряженный взгляд в один из пестрых плакатов с музыкальными инструментами, украшающий стену.       — Тацуки… я давно хотел поговорить с тобой насчет Иноуе. — Первые слова даются с большим трудом, и Ичиго вновь замолкает, опутанный ощущением, что сделал нечто в корне неправильное.       Девушка вскидывается, будто утомленная очень длительным ожиданием, но сразу же берет себя в руки, пресекая острое желание начать дотошный расспрос. Нужно позволить ему договорить в том темпе и объеме информации, в котором он сам посчитает нужным.       Наконец завершив изнурительную борьбу с собственными сомнениями, Куросаки продолжает. Первый шаг дается труднее всего, но если он сделан, то следующие будут гораздо легче.       — Я заметил, как она относится ко мне. Но мог неправильно все понять, поэтому хочу уточнить у тебя.       — Ты ей нравишься, Ичиго. И очень давно, — выпаливает на одном дыхании Арисава, все же не сдержавшись.       — С начала средней школы, верно?       Его голос обманчиво спокоен, словно они обсуждают погоду за окном, и Тацуки напряженно кивает, подтверждая его слова. Всю ее уверенность постепенно вытесняет смутное беспокойство, обволакивающее тонкой холодной пленкой.       — Так ты знал все это время? — запоздало изумляется она.       Куросаки кивает чуть виновато.       — Просто я… не знаю, как к этому относиться.       — Не знаешь?       Снова кивок. Пауза затягивается. Он ломает голову над тем, как объяснить все так, чтобы было понятнее. Тацуки кладет руку на его запястье и слегка сжимает в успокаивающем жесте.       — Мне не хотелось давать ей ложных надежд или причинять боль. Я пытался разобраться в себе все это время, но у меня ничего не получилось. Все только запуталось еще больше.       Он горько усмехается, совсем некстати вспомнив поцелуй с Гриммджо. Уголок губ дергается в вымученной улыбке. Защитная реакция. В груди неприятно кольнуло, и начала образовываться эфемерная тяжесть, отчего машинально захотелось оттянуть ворот черной футболки, надетой под серый пиджак.       — Ты не знаешь, что чувствуешь. — Теперь она начинает понимать его. — Ты никогда не влюблялся, я права?       На периферии сознания возникает и неприлично долго задерживается образ Гриммджо. Уже привычная усмешка, искажающая красивые островатые черты лица, глубокий, немного низкий голос, ласкающий слух даже тогда, когда звучат совершенно не ласковые слова, яркие волосы, на ощупь мягкие, словно шелк (ему явно мало пары кратких мгновений, когда она случайно коснулась ими его лица из-за своих резких движений, к которым так привыкла).       Ичиго согласно кивает головой, отвечая на ее вопрос. Слишком активно. Но это почти не помогает. Какая-то часть его внимания все равно сосредоточена не на разговоре.       — Я даже не знаю, что испытывают люди, когда влюбляются.       Кажется, в этом он пытается убедить больше себя, чем Арисаву. Погрузившись в такое привычное, успокаивающее отрицание, он ожидает, что ответит подруга.       Тацуки молчит, тщательно что-то обдумывая, затем все же решается, быстро сжав и разжав кулаки, лежащие на коленях.       — Знаешь, я была влюблена в средней школе. Не взаимно, как я могла тогда судить. — Слова идут легко, словно маленькие пташки вспархивают с деревьев. Она давно «переболела» и теперь вспоминает эти моменты с мягкой ностальгической улыбкой. — Я так и не нашла в себе силы ему признаться. Совсем не похоже на меня, так ведь? — она тихо и коротко смеется. И в этом смехе нет ни тяжести, ни напряжения. — Но несмотря на это, я была счастлива. В тот момент я будто обрела крылья, у меня во всем повысилась продуктивность, и я начала делать то, о чем в обычном состоянии и не помыслила бы. Да, Ичиго, я говорю о моем внезапном порыве играть на скрипке, который вас всех так ошарашил, — она усмехается в своей дерзкой манере, с явным удовольствием предаваясь воспоминаниям.       — Ты продолжаешь заниматься собой и своей жизнью, но параллельно часто думаешь об этом человеке, фантазируешь, как было бы, если бы вы состояли в отношениях. Таким образом, он становится незримой частью твоей жизни. Когда видишь, пытаешься запечатлеть в памяти любую мелочь во внешности, стиле, поведении, оценить, представить рядом себя. Но когда влюбляешься, то часто закрываешь глаза на недостатки, даже на самые недопустимые для достойного человека. Тут нужно быть осторожнее и не терять голову.       Все это время Ичиго внимательно слушает, не перебивая. Когда подруга замолкает, он решает задать один из волнующих вопросов.       — Где он сейчас?       — Не знаю, — Тацуки коротко пожимает плечами. — Он куда-то перевелся в начале старшей школы, и с тех пор я о нем ничего не слышала. Когда перестала его видеть, где-то через год пропали и мои чувства, словно их и не было.       Судя по приподнятым бровям, ее слова вызывают у Куросаки изумление.       — Да, Ичиго, не удивляйся. Когда по той или иной причине нет возможности узнать душу, то нам только и остается, что влюбиться в образ. От таких чувств достаточно легко отделаться.       Она намеренно говорит обобщенно, не делая акцент на себе, словно стыдится того, на какие глупости была способна раньше. Только вот Ичиго совсем не считает это глупостями.       — Почему ты так ему и не призналась?       — У меня не было шансов изначально: я прекрасно видела, какие девушки ему нравятся. — Она неопределенно взмахивает рукой, словно заранее отгоняя сомнения. — В этом не было никакого смысла, да и удар по гордости получить не хотелось.       Ичиго опускает взгляд, чуть сведя брови. Тяжело и неприятно допускать мысль, что Гриммджо не разделяет его чувств, а просто играется, чтобы пощекотать собственное эго или, чего предполагать особенно не хочется, — она может оказаться врагом и пытаться использовать его в своих интересах. В душе становится до невозможности гадко. Он не сразу замечает, как перестает ковырять ногтем пуговицу на пиджаке, и сильно сжимает ее между пальцами, оставляя белые следы на коже.       Тацуки отодвигается чуть в сторону — туда, где вместо жесткого края подоконника начинается гладкая опора в виде стены. Прислоняется, заложив руки за голову.       — Ты общаешься с Орихиме давно и знаешь ее настоящую, а не просто образ. Скажи, ты испытываешь что-то похожее к ней? Ну, из всего того, что я тебе описала, — осторожно начинает Арисава как бы невзначай. Лениво копошащаяся внутри тревога так никуда и не делась.       Ичиго уже знает ответ, но выразить его словами гораздо сложнее. Вместе с этим он испытывает горячую признательность Тацуки за то, что своим откровением помогла многое понять и разложить на свои места. Но благодарить рано. Он осознает, что ответ ей очень не понравится, и невозможно предугадать, насколько бурно она отреагирует. Его благодарность для нее может оказаться каплей в море — такой же незаметной и бесполезной в бескрайней толще эмоций и переживаний.       — Нет. Она дорога мне, но лишь как подруга. — Слова звучат отчетливо, но до его собственного слуха доносятся приглушенно, поглощенные гулкими размеренными ударами сердца и мечущимися в беспорядке мыслями, что громче всякого голоса.       Тацуки мгновение растерянно моргает, укладывая и переваривая в голове услышанное. Нельзя отрицать, что какая-то ее часть была готова к такому ответу. Затем будто резко прорывает высокую плотину, и слова льются почти безудержно. Ее уже не волнует, что их могут услышать.       — Так скажи это ей, дубина! Не мне! Правда — это меньшее, что заслуживает Орихиме.       Она говорит что-то еще, но слова доносятся до него как сквозь водную толщу. Лицу становится невыносимо жарко, затем внутри все холодеет. Он концентрируется на собственных ощущениях, стараясь думать о чем-то нейтральном и более приятном, выравнивает дыхание и постепенно возвращает душевное равновесие. Медитации и дыхательные практики от Йоруичи иногда выручают и в обыденных повседневных ситуациях. Он чувствует сильную вину перед обеими девушками, но не позволяет ей захлестнуть прочие эмоции. Для начала нужно успокоиться, а затем уже пытаться решать проблемы по мере их поступления.       — Да, я понял. Прости, Тацуки. — Его голос звучит тихо и напряженно.       — Дурак! Да за что ты извиняешься? Думаешь, я или Орихиме станем хуже к тебе относиться? Ничего не изменится. Ты по-прежнему останешься нашим другом.       Ее искренние слова, идущие от сердца, оказывают нужный эффект. Ичиго чувствует, как буря заканчивается, превращаясь лишь в тень себя, отголоски.       — Спасибо тебе, — он заключает подругу в порывистые крепкие объятия, отчего Арисава на мгновение теряется, замерев. Но затем обнимает его в ответ, уткнувшись в широкое плечо лицом, чуть раскрасневшемся из-за выплеснутых эмоций.       — Чем раньше ты с ней поговоришь, тем лучше, — строго замечает она, окончательно успокоившись и отстранившись. — И, Ичиго…       Он поднимает на нее решительный взгляд, ожидая совершенно неожиданного продолжения, прозвучавшего дальше.       — …я рада, что ты открылся мне и поделился хотя бы одной из своих проблем.       После уроков он с непоколебимой уверенностью и одновременно с ядовитой горечью осуществляет задуманное. Видеть расстроенное лицо Иноуе, прячущей слезы за улыбкой — выше его сил. Он теряется, не имея ни малейшего представления, что делать в такой ситуации, и как не усугубить. Хотя, казалось бы, куда уж хуже.       Тацуки появляется внезапно, но как нельзя вовремя. Заключает девушку в объятия, одним лишь взглядом убедив Ичиго уйти и временно оставить ее в покое. Куросаки полностью с ней согласен: это меньшее, что он может сейчас сделать. Позже Арисава пишет ему сообщение, что с Орихиме все будет в порядке. Нужно время. Парень чувствует слабые отголоски облегчения, но не позволяет себе упиваться ими. Он еще долго не сможет простить себя за то, что причинил ей боль.       Некоторое время спустя, глядя в нерешительности на погасший экран телефона, он все же начинает искать нужный номер. Медленно, словно оттягивая неотвратимое и сомневаясь, уместно ли это почти сразу после того, как он уже сильно расстроил одну девушку. Но сразу же на ум приходит достаточно весомый аргумент: Гриммджо тоже выглядела очень разочарованной. И злой. До мурашек, мелкой дробью пробежавших вдоль его позвоночника.       Немного резким движением отложив телефон, он хватается за голову, массируя виски и вплетая пальцы в непослушные торчащие волосы. Сидит так неопределенное время, слушая спутанные, хаотично мечущиеся мысли и размеренное тиканье будильника.       «Чем раньше ты с ней поговоришь, тем лучше.»       Простой совет Тацуки оказывается не только полезным, но и универсальным. Он отчетливым набатом звучит в голове, превращая сторонние размышления и внешние звуки в фоновый бессмысленный шум.       Он вновь берет телефон, приняв твердое, окончательное решение, и набирает номер, прижав экран к уху и слушая гулкие удары собственного сердца. Тишина длится больше положенного, а затем он едва вздрагивает из-за напряжения, когда слышит безразличный механический голос: «Вызываемый абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, оставьте сообщение…».

***

      Гриммджо опускается на прохладный песок и прислоняется к неровному скалистому выступу, освещенному ярким лунным светом. За ее спиной — внушительная куча из тел гиллианов и адьюкасов, медленно распадающаяся на частицы рейши. Густая кровь, обильно сочащаяся из-под них, также постепенно превращается в исчезающие духовные частицы. Песок, потревоженный и вздыбленный в пылу сражения, вновь приобретает свой первозданный оттенок.       Гриммджо прикрывает веки, подставив расслабленное лицо под ровное холодное свечение, которое, в отличие от солнца мира живых, не раздражает глаза. Слабые потоки воздуха монотонно играются с мелкими песчинками, перегоняя их с места на место и образуя рябь, напоминающую морскую.       Она чувствует мягкое удовлетворение, погружающее тело и разум в объятия блаженной ленности. Она несколько удивлена, что ни разу не представила Куросаки, когда нещадно терзала пустых, которым не повезло с ней столкнуться. Гриммджо предпочитает не думать о нем слишком часто, заведомо зная, что ни к чему хорошему это не приведет. Лишние, незнакомые ранее чувства блокирует намеренно, не позволяя самой себе их исследовать. Важно одно: она всегда получает то, что хочет, и Ичиго не отделается от нее одними лишь словами. Особенно после того, как она, наконец, соизволит с ним поговорить. Мысль о необходимости в этом разговоре отравляет хороший настрой, и арранкар оттесняет ее как можно дальше. Куросаки уже принадлежит ей, и его собственные желания в расчет не берутся.       Достаточно длительное время она сидит в умиротворяющей тишине, прежде чем чувствует чужое присутствие. К ней быстрым шагом направляется Джио Вега, даже не пытаясь скрывать свою рейацу.       «Если его послал Барагган узнать о результатах миссии, то я просто убью его и вернусь в мир живых.»       Мысль приходит на ум слишком просто и кажется совершенно обыденной, будто речь идет не о королевском фрассьоне, а о безликом пустом-прислужнике.       — Рановато ты начала Великую Охоту. У тебя хватило наглости не дожидаться распоряжения Его Величества, — с долей осуждения замечает он, окинув цепким взглядом ее обманчиво безмятежное лицо.       — Не воспринимай каждую летящую сверху каплю как плевок в сторону «Его Величества». Я просто развлекалась, — невозмутимо парирует она, лениво приоткрыв один глаз. Джио хмыкает, убирая руки в карманы белых хакама.       — После Великой Охоты господин Барагган обещал усилить наши способности, — с долей хвастовства произносит он. — Не думаю, что ты удостоишься этой привилегии.       — Посмотрим. — Она начинает раздражаться, но не показывает этого: многовато чести для одного наглого самоуверенного слуги, который смеет с ней фамильярничать. Барагган не заявлял лично об ее исключении, а значит, она все еще Секста Эспада. — Чего пришел?       — Ничего, — Джио с напускным равнодушием пожимает плечами. — Просто любопытно, как у тебя продвигаются дела. — Молодой шелестящий голос звучит так, словно арранкар действительно о ней беспокоится.       «Формулировка намеренно размыта: он явно прощупывает почву. Для Бараггана вынюхивает или в своих интересах?»       — Что, Барагган уже отправил тебя за отчетом? — прямо спрашивает, усмехаясь.       — Нет, но думаю, что скоро это случится, — он хитро сощуривает глаза, поблескивающие янтарем под массивным наростом саблезубой маски.       — Все идет как надо, — беззастенчиво врет она. — Есть некоторые помехи, но я могу это исправить.       — Помехи, связанные с его друзьями шинигами? — предполагает Джио.       — Ага, с ними самыми. — Ей откровенно лень придумывать что-то другое, поэтому соглашается.       — Советую тебе поторопиться. Его Величество достаточно милосерден, особенно в последнее время, но его терпение не безгранично.       Гриммджо едва не прыскает со смеха при слове «милосердный», отнесенном к Бараггану, однако сдерживается, вспоминая о фанатичном благоговении Джио перед Королем. Еще начнет спорить и засорять ей голову бесполезной информацией. А это ни к чему. И без него есть, о чем подумать.       Ей даже не требуется еще раз смотреть на луну.       «Узкий месяц, похожий на серп. Молодая луна, стремящаяся к первой четверти. Через две фазы будет полнолуние, в которое Барагган традиционно проводит Великую Охоту. Значит, начать войну он планирует в убывающую луну или последнюю четверть. Осталось минимум тридцать девять дней до нападения на шинигами».       Во время Великой Охоты Пустынный Король, его фрассьоны и прочие арранкары, которые решили к ним присоединиться, выслеживают и массово убивают пустых со слабым потенциалом, которые не стали арранкарами и не примкнули к армии Бараггана. Этот ритуал совершается, чтобы Король и его подданные напитались духовными частицами, образующимися после распада умирающих пустых. Луизенбарн верит, что эта «чистка» не только улучшит «качество» новоявленных адьюкасов и васто лорде, но и принесет удачу для его подданных в будущих боях и еще больше укрепит его власть.       Обменявшись с Джио несколькими дежурными фразами, Гриммджо открывает гарганту и исчезает в ее провале, донельзя недовольная и раздраженная. Все напряжение, еще недавно выплеснутое в битве, неумолимо и стремительно возвращается вновь. Она стискивает зубы и с тихим свистом выдыхает, продолжая мысленный счет, который с недавних пор решила увеличить до двадцати. Вязкую тишину разрывает оглушительный рев, и в плотную завесу темноты прорываются первые лучи тусклого света мира живых. Видимо, уже ночь или поздний вечер. Гриммджо дергает уголком губ, полностью скрыв духовное давление, и применяет пескису, выискивая шинигами.       Она опускается на землю в каком-то полуосвещенном переулке и принимает человеческий облик прежде, чем гарганта успевает закрыться, предварительно извергнув из себя нескольких резвых пустых. Она без особого интереса наблюдает, как Жнецы душ, подоспевшие почти сразу же, с возмутительной легкостью рубят их на куски.       Отвернувшись, Гриммджо медленно идет по улице, прикидывая, какой транспорт все еще ходит, и как долго ей придется добираться до его дома. Ей предстоит наступить на горло собственной гордости и впервые за эти два дня заговорить с Ичиго.       Телефон, покоящийся в кармане кожаной куртки, внезапно «оживает». Арранкар достает его и видит номер, который, судя по высветившейся строке «пропущенные», уже звонил до этого четыре раза. Она ухмыляется и, не раздумывая, принимает звонок.       — Чего? — Лаконичное, бесстрастное и на грани грубости. Будто виделись только что, и его навязчивость уже начинает порядком ей надоедать.       В трубке на некоторое время воцаряется тишина. Гриммджо чувствует, как с каждой утекающей секундой разрастается ее недовольство. Затем она слышит тихий судорожный выдох, искаженный помехами, и удивленно приподнимает бровь.       — Куросаки?       — Гриммджо, ты… в порядке? — Его голос слегка дрожит, словно он долго пребывал в перманентном состоянии стресса.       — Нет, Куросаки, я не в порядке. Я в полном ахуе, — многозначительно заявляет она, стараясь звучать серьезно, хотя продолжительный смех так и рвется наружу. Услышав его голос, она чувствует какое-то странное воодушевление, которое ей отчасти не нравится. Оно явно не похоже на то мрачное ликование, которое она обычно испытывает перед боем.       В трубке раздается нервный смешок.       — Тебя два дня не было в школе, — словно пытаясь временно отложить переход к самой сути, он начинает говорить о маловажных вещах. Гриммджо хмыкает.       — Я знаю. Так чего хотел? — Она не любит ходить вокруг да около.       — Слушай… — Вновь возникает непродолжительная пауза, и по голосу она может понять, что ему неловко. Раздражение начинает медленно отступать, возвращая ее привычный язвительный настрой. — Ты дома сейчас?       — Нет. Иду по улице. А что? — Гриммджо произносит это так, что становится непонятно, серьезна она или же в очередной раз язвит.       — Мы можем увидеться? Сейчас. — Кажется, он наконец пришел к душевному равновесию. Его голос вновь звучит спокойно и уверенно.       — Можем, — она хищно скалится и в тягостном предвкушении облизывает верхнюю губу кончиком языка. — Если ты в этом уверен, конечно.       Куросаки на мгновение замолкает, пытаясь хоть как-то интерпретировать ее слова, а затем безо всяких сомнений произносит:       — Уверен.       — Хорошо. Тогда жди меня в том сквере, который недалеко от твоего дома.       Воздух пропитан ночной прохладой и терпким запахом зелени. Слышится отдаленный аромат, миллионами нитей исходящий от пышного кустарника с крупными белыми цветами. Узкие дорожки, выложенные брусчаткой, выделяются на фоне аккуратно подстриженного газона светлыми извилистыми полосами. В тишине раздается глухой неровный звук. Ичиго постукивает пальцами по шероховатой спинке скамейки, рассматривая темное безоблачное небо с россыпью бесчисленных мелких звезд. Прекрасный вид и ночная тишина временно успокаивают, погружая сознание в умиротворение и позволяя абстрагироваться от всех тревог и неприятных эмоций. Неподалеку размеренно и тихо гудит высокий фонарь, распространяя свое рассеянное мягкое свечение.       Он слышит приближающиеся шаги и поворачивает голову, выцепив из полумрака знакомый силуэт. Гриммджо останавливается напротив, окинув его хмурым взглядом. Ичиго невольно задерживает на ней внимание. Впрочем, она и не планировала позволять ему заговорить первым.       — Ну что, может, объяснишь наконец, что это было? — она словно припирает его к глухой стене, отрезая всякие пути к отступлению. — Меня не устраивает то, что ты тогда промямлил.       — Да, — Ичиго коротко прочищает горло, — ты права. Я как раз хотел поговорить об этом.       Ему кажется, что все слова, которые он знает, начинают стремительно заканчиваться и исчезать без следа.       — Для начала, я хотел бы перед тобой извиниться.       Гриммджо лениво взмахивает рукой куда-то в сторону, призывая его остановиться.       — О, оставь все эти сантименты для своих изнеженных подружек, — она убирает руки в карманы кожаной куртки и коротко качает головой, откидывая назад прядки из высокого хвоста, зацепившиеся за хлястик на плече. — Скажи лучше вот что: ты хочешь просто меня трахнуть или планируешь создать со мной пару? — Ее голубые глаза хищно прищуриваются, а острый взгляд цепко прикован к лицу парня.       Ичиго давится воздухом. И не только из-за ее кричаще откровенной, отчасти странной формулировки. Он никак не мог ожидать, что их разговор придет к этому настолько быстро. Пауза затягивается, но Гриммджо терпеливо ждет, с ухмылкой наслаждаясь тем, как беспокойно мечется его взгляд, задерживаясь то на ней, то на окружающих объектах.       — Второе, — наконец произносит он. По интонации она понимает, что он сделал свой выбор и полностью уверен в нем.       «Интересно, надолго ли? Не изменишь ли ты свое решение сегодня же?»       На втором мысленном риторическом вопросе ее дерзкая ухмылка медленно разглаживается, губы сжимаются в тонкую полоску, а глаза опускаются. Должно быть, она выглядит грустной со стороны.       — Гриммджо?       Арранкар вырывается из зыбкого наваждения, резко подняв на него глаза и обжигая пристальным, колючим взглядом. Таким привычным для него.       Ичиго в легком волнении и недоумении. Ждет ее ответа, каким бы он ни был. «И кем бы она ни оказалась в итоге», — запоздало добавляет, чувствуя несколько пугающее равнодушие к этому существенному допущению.       Не говоря ни слова, Гриммджо резко хватает его за ворот толстовки. Куросаки невольно вспоминает первый день знакомства, когда они шли домой после дежурства. Ее дыхание горячей волной опаляет его холодные губы, после чего он растворяется в настойчивой влажной мягкости, проникающей в его рот. Ичиго прикрывает глаза и расслабляется, полностью отдаваясь воле чувств. Плотный, надоевший комок тягостей наконец вытесняют трепет и долгожданная легкость. Не разрывая поцелуя, Гриммджо опускается на корточки, расположившись между его ног. Парень наклоняется чуть вперед, теряясь в ее напористых, немного резких движениях. Их губы и языки беспорядочно соприкасаются. Он исступленно оглаживает ее плечи, спину, заднюю сторону шеи, чувствуя тыльной стороной ладони короткие мягкие касания ее волос. Свободной рукой Гриммджо несильно сжимает его колено, вдавливая пальцы в гладкую ткань спортивных штанов. Чуть отстраняется, прикусывает его нижнюю губу и легонько ее оттягивает, после чего продолжает его целовать, и в первый раз и сейчас действуя по наитию.       Они оба не умеют этого делать. Но, как успевает отметить Гриммджо, получается сносно. Еще немного потерзав его и насладившись долгожданной близостью, жаркую потребность в которой даже не осознавала ранее, она нехотя отстраняется и садится рядом с ним.       В ночном безмолвии она слышит его немного сбившееся дыхание, почти слившееся с ее собственным — шумным и глубоким. Она быстро и изящно облизывает губы, ощущая на кончике языка тонкий привкус мяты. Она еще чувствует ненавязчивый запах мужского шампуня, перемешанный со свежестью чистой одежды, исходящий от Ичиго.       Арранкар поворачивается к нему и встречается с теплым взглядом карих глаз. На губах парня играет легкая, почти лукавая улыбка. Гриммджо резко отворачивается, приподняв брови и упрямо глядя перед собой. Она отмечает, что это чуть ли не выбило почву у нее из-под ног.       «Да, именно так и выражаются люди в подобных ситуациях.»       Гриммджо совершенно не хочет думать о том, как сейчас выглядит ее лицо, поэтому резко и коротко мотает головой, окончательно развеивая наваждение и приводя в порядок эмоции.       «Он не должен видеть больше, чем я ему позволю. Но, черт возьми, как же мне понравилось!»       — Я слышала, твои друзья говорили, что я не та, за кого себя выдаю, — начинает издалека, готовая презирать себя за нерешительность, возникшую непонятно откуда. Однако она уже сделала свой выбор, как и Ичиго — свой.       — Это так. Но к чему ты клонишь? — Его голос звучит спокойно, почти безмятежно, словно они обсуждают совершенно нейтральные вещи. Она не смотрит на его лицо, но готова поклясться, что оно уже приобрело типичное хмурое выражение.       — Барагган со своей армией нападет на шинигами чуть больше, чем через месяц. Тридцать девять дней, если точнее. Я могу пообещать, что буду на твоей стороне. И на стороне твоих друзей-недомерков, которые мне уже осточертели за все это время. — Вначале она вполне безразлична и спокойна, но последние слова чуть ли не выплевывает, повышая голос в презрительном недовольстве.       Гриммджо замолкает и ждет его ответа. Не слышно ни единого шороха, хотя знает, что он все еще сидит рядом, не отодвинувшись ни на йоту. Она нетерпеливо разворачивается, встречаясь с его ошарашенным взглядом и периферией зрения замечая причудливую деревянную дощечку, зажатую в его пальцах.       Она уже осведомлена, что это. Тайком наблюдая, не раз видела, как он выходит из своего тела, чтобы сразиться с пустыми, появившимися внезапно. Широкая довольная улыбка озаряет ее лицо.       — Ха! А мне нравится ход твоих мыслей.       Голос делается звучнее и грубее от перевозбуждения, волной захлестнувшего разум. Она рывком поднимается и встает напротив, выпрямившись во весь рост. Куросаки не спускает с нее цепкого настороженного взгляда. В нем плещутся холод и колкость, которые она еще не видела. Кажется, что обещания помочь ничуть не усыпили бдительность временного шинигами. Ей нравится.       Человеческий облик стремительно тает, являя печально известное черно-белое одеяние, голубые ножны, прикрепленные к поясу, бирюзовые росчерки эстигмы под выразительными глазами и костяной осколок маски, украшающий правую сторону ее точеного лица.       — Сразись со мной, Куросаки!