За масками

      Месяц протекает медленно и нелегко, но позади остается успешная сдача совместного проекта и несколько написанных контрольных, не все из которых прошли гладко. Лишь на показательном примере Гриммджо убеждается, что учеба — действительно трудное и муторное занятие, и привычка осуждать людей за то, что они чего-то не знают или не успели выучить, теперь кажется будто бы нецелесообразной.       Середина мая этого года в Японии отличается ясными солнечными деньками и тридцатиградусной жарой, от которой можно спастись лишь поздним вечером, когда город окутывают бархатистые сумерки, и температура воздуха значительно понижается. Несмотря на то, что раскаленные дома и асфальт все еще пышут насыщенным теплом, это все же приносит спасение. Дышать гораздо легче и приятнее, а тело обволакивает блаженная контрастная прохлада.       В человеческой ипостаси иерро все еще защищает тело от повреждений, однако Гриммджо отчетливо чувствует на себе жар солнечных лучей и раздражение от того, что необходимо постоянно утирать лоб от пота, когда приходится ездить в душном общественном транспорте. Тело мокрое и липкое, сколько бы раз в день она не принимала душ; влажная одежда противно льнет к нему, и приходится ее постоянно одергивать. Особенно кажется лишним нижнее белье, которое она не привыкла носить, будучи в обличии арранкара.       В школьном кабинете Гриммджо чувствует себя не лучше. После обеда воздух особенно раскаляется, и в такой духоте почти невозможно сосредоточиться на учебе. Открытые настежь окна и облегченный вариант школьной формы, состоящий из юбки и тонкой блузки с коротким рукавом, ничуть не улучшают ситуацию. В подобные моменты она откровенно скучает по вечной прохладе Уэко Мундо, мечтая остаться там насовсем, а не на время тех коротких вылазок, которые совершает почти каждый день, чтобы погонять по пустыне безмозглых гиллианов и заодно сбросить эмоциональное напряжение, которым щедро обеспечивают бестолковые люди и их дурацкий мир с его чудными правилами. Она ловит себя на безрадостной мысли, что постепенно становится его полноценным обитателем, а не гостем.       Когда на одном из перерывов Ичиго приглашает на какой-то «пляж» в воскресенье, идея кажется интересной и привлекательной. Краем внимания из разговора одноклассниц она улавливает, что необходим «купальник». Но Гриммджо тогда еще не думает, что с его выбором могут возникнуть проблемы. Нужен тот, который бы надежно закрывал поясницу и одновременно выглядел эффектно. Изнывая от жары, она обошла уже несколько магазинов, и те модели, которые могли бы подойти, совершенно не нравятся ей по фасону. Слишком обычные, закрытые и неприметные. Либо же совершенно безвкусные, на ее взгляд.       Наконец Гриммджо все же находит слитный вариант с изящным декольте, вырезами по бокам, полуоткрытой спиной и леопардовым принтом, который ее полностью устраивает. Домой возвращается уже ближе к ночи, предварительно посетив кондитерскую и продуктовый. Потратила весь день, вымоталась, но зато чувствует себя более чем удовлетворенной.       Когда в назначенный день она приходит на автобусную остановку и, кроме самого Ичиго, видит ненужный балласт в виде его друзей, то не удивлена и не расстроена. Видимо, уже начинает привыкать, что они всюду за ним таскаются. К тому же, ей не терпится увидеть, что из себя представляют «пляж» и купание в море, о которых с такими энтузиазмом и восторгом щебетала Орихиме. Гриммджо может предположить, что эти эмоции сильно гиперболизированы, как и большинство прочих. Такова суть некоторых людей, которую арранкар уже немного начинает понимать.       Несмотря на раннее утро, в автобусе душно, и поездка не обещает быть комфортной. Гриммджо удачно занимает место рядом с Куросаки, чем заслуживает косые взгляды некоторых его товарищей. Она делает то, что хочет, и ей безразлично, что повышенный интерес к парню очевиден уже для всех.       Едут молча почти всю дорогу. Ичиго сонный и явно пытается собраться с мыслями, а Гриммджо, погруженной в себя, и так хорошо: молчание — золото, особенно с утра. Краем уха она слушает монотонный гул мотора и непродолжительные негромкие переговоры своих нежеланных спутников.       Когда они прибывают на место, она видит песок, простирающийся по берегу толстой бледной полосой, что кажется бесконечной. Когда ноги, обутые в босоножки, слегка увязают в нем, и песчинки забиваются под ступню колючей крошкой, она испытывает тянущее до болезненности чувство дежавю. Но сразу же отвлекается, подняв голову к яркому горячему солнцу и сощурившись под его лучами. Небо над ней насыщенного голубого цвета без единого облачка. Впереди сверкает волнистая морская поверхность, омывающая берег и стремящаяся к краю горизонта. Гриммджо прикрывает глаза и стоит так еще несколько мгновений, млея в ласковом утреннем тепле, медленно перерастающем в удушливый зной, и ярком свете, заставляющем неровные черные точки двигаться, прыгать, исчезать и вновь появляться под закрытыми веками.       Ребята располагаются под большим пляжным зонтиком, заботливо установленном Чадом. Все единогласно решают, что сначала стоит освежиться. Гриммджо лениво стаскивает с себя джинсовые шорты и свободную белую футболку. Следуя примеру Иноуе, собирает волосы в высокий пучок, чтобы не мешались. Ичиго и Чад хотят прыгать с уступа, и Куросаки активно уговаривает скептически настроенного Урю к ним присоединиться.       Орихиме и Тацуки, держащая подмышкой розовый надувной круг с головой фламинго, смотрят на Гриммджо выжидающе, и безмолвный, будто вынужденный вопрос тяжелым камнем повисает в воздухе. Арранкар отчетливо чувствует напряжение и легкое недовольство, исходящее от Тацуки, от которого даже Иноуе, привыкшей сглаживать углы, становится не по себе. Она стоит в смятении, несколько потупив взгляд и явно не знает, куда себя деть в такой гнетущей обстановке.       Игнорируя девушек, словно не существует ни их, ни отрицательных эмоций, вызванных ее присутствием, Гриммджо просто проходит мимо и направляется к воде, в которую уже вовсю один за другим прыгают парни, все же убедившие Исиду присоединиться к их маленькой авантюре. Сверкающие брызги разлетаются в разные стороны. Волна, омывающая берег, становится чуть больше и резче.       Гриммджо останавливается на темной полосе прохладного мокрого песка, чувствуя, как он липнет и остается на ее коже. Накатившая волна холодным сырым потоком окатывает ноги и вновь отступает назад. Арранкар широко распахивает глаза, чувствуя, как обдает приятной прохладой те места, куда смогла добраться пенистая морская вода, заключившая в себе редкие мелкие камешки. Нечто новое, необычное, неизведанное ранее. Это явно не идет в сравнение с пенной, душистой от масел водой личной купальни в Лас Ночес. Опомнившись, что другие могут увидеть ее неестественную реакцию, сразу же возвращает лицу нейтральное выражение.       — Ты… не умеешь плавать? — слышится совсем рядом.       Гриммджо поворачивает голову и видит Ичиго, по-своему истолковавшего ее замешательство. На нем нет ничего, кроме оранжевых плавательных шорт, и она может наблюдать, как прозрачные капли стекают вниз по его подтянутому телу, огибая небольшие бицепсы, рельефные мышцы крепкой груди и живота, впитываясь в ткань. Его широкие плечи покрывает бледная россыпь веснушек. Арранкар инстинктивно дергает головой, раздраженно откидывая возникшее желание дотронуться до него, чтобы размазать капли по гладкой коже. В глазах Куросаки читается легкое недоумение, вызванное ее резкой реакцией, но затем он понимает ее по-своему и поспешно извиняется, отчего Гриммджо лишь насмешливо фыркает.       — Да умею я плавать, Куросаки. Просто давно не была на море, — она смело идет вперед, наслаждаясь тем, как нагретое под солнцем тело погружается в воду, запуская в мышцы колючие импульсы контраста.       Ичиго с недоверием и легким беспокойством наблюдает, как девушка продвигается все дальше, и начинает следовать за ней. Параллельно с этим он не без удивления отмечает ее неоспоримую способность искать наслаждение в обыденном и доступном — цветущей сакуре или сверкающем безмятежном море.       По правде говоря, Гриммджо и сама не знает истинного ответа на его вопрос, однако вода ее не пугает, а наоборот — вызывает неподдельный интерес и нетерпеливую жажду познания. К ее горделивому удовольствию, тело само вспоминает необходимые движения, заложенные глубоко в рефлексах. Она плывет, уверенно держась в вязкой приятной прохладе, чувствуя лицом и мокрыми плечами жгучее солнечное тепло.       Рядом раздается тихий всплеск: Ичиго ныряет и выплывает на некотором расстоянии перед ней. Его некогда торчащие во все стороны волосы становятся прямыми и приглаженными, на пару тонов темнее. Он утирает лицо от капель, настойчиво забивающихся в глаза и нос.       Гриммджо хмыкает и повторяет за ним. Вода поглощает ее полностью, в ушах раздается гул, но она прекрасно может видеть все, что происходит под водой, да и воздуха, к ее удивлению, хватает надолго. Она опускается к самому дну, рассматривает его, перебирает в пальцах песчинки, камешки и осколки ракушек. Зачерпывает горсть песка и кидает его перед собой, с несколько восторженным интересом наблюдая, как он на мгновение замирает полупрозрачным расползающимся облаком, а затем медленно оседает на дно. В моменте с порицающим недовольством отмечает, что с подобными эмоциями все больше начинает походить на впечатлительных слабых людей.       Когда надоедает играться, она замечает нырнувшего и смотрящего прямо на нее Ичиго. Она плывет ему навстречу, задумав нечто коварное, однако нехватка воздуха вносит коррективы в ее планы. Приблизившись, Гриммджо несильно щиплет его за нос и всплывает на поверхность, ногами оттолкнувшись от дна. Веки разлепить несколько проблематично из-за воды и слишком яркого света, который под водной толщей казался приятным и приглушенным. Она протирает лицо и слышит всплеск рядом с собой.       — Не думал, что ты можешь так долго дышать под водой, — слегка взбудоражено говорит Ичиго, пальцами зачесывая назад мокрую липкую челку, загораживающую обзор. — Хотел уже тебя доставать.       — Не дождешься. За себя лучше побеспокойся.       Кажется, он уже не только привык к ее язвительности, но и выработал к ней иммунитет.       — А на спине плавать умеешь? — неожиданно спрашивает он с неподдельным интересом.       — Может быть, — в своей манере отзывается Гриммджо, хитро сощурившись. — А что? Хочешь выяснить, кто из нас круче?       — Может быть, — улыбается он, отвечая в ее стиле.       — И не боишься продуть девчонке?       Они неспешно плывут к мелководью, чтобы немного отдохнуть.       — Нет. Я обычно соревнуюсь не для того, чтобы утереть нос кому-то, а для своего собственного удовольствия и улучшения навыков. Этот совет мне дал наш тренер по плаванию еще в начале средней школы.       — И давно занимаешься спортом?       — Лет с пяти. Меня отдали в секцию карате.       — Сам захотел или твои родители? — Гриммджо продолжает расспросы, медленно и незаметно уходя чуть вперед.       — Сам. Отец поддержал. Тем более, он начал меня сам «тренировать» еще незадолго до этого, — улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям, он продолжает рассказывать, ни о чем не подозревая.       — Не зевай, Куросаки! — слышится надменный возглас, и Гриммджо резко вырывается вперед, обдав его колючей россыпью брызг. Купающиеся неподалеку ребята недоуменно смотрят в их сторону.       — Что?.. Ну ты же… — только и может выдавить парень, растерянно вытирая лицо. Однако он быстро понимает, что к чему. — Вот так, значит. Ну ладно. — В его уверенном взгляде теперь плещется запал, словно трепещущее огненное пламя, и парень отталкивается от дна, начиная быстро грести руками и ногами.       После того, как все вышли на берег, у Гриммджо и Ичиго возникает жаркий спор о первенстве, хотя была очевидная ничья. Ребята отвлекают их предложением поиграть в пляжный волейбол. Эту идею поддерживают все, кроме недовольно дернувшей щекой Гриммджо. Ичиго начинает уговаривать ее, приводя все возможные аргументы в пользу такого времяпрепровождения. Однако девушка непреклонна и лениво опускается на расстеленное покрывало, частично скрытое в тени зонтика. На ее ступни и лодыжки налип тонкий песочный слой.       — Нам стоит использовать солнцезащитный крем, — подает полезную мысль Исида, и все принимаются искать в своих вещах нужное средство. Гриммджо некоторое время с ленивым интересом наблюдает за ними.       — Не поделишься, Куросаки? — Она оборачивается, и ее пронзительный взгляд мгновенно цепляется за то, как он тщательно натирает грудь и плечи чем-то белым и полупрозрачным.       — Хорошо. Только потом ты намажешь мне спину. — Его голос звучит твердо и уверенно, однако почти сразу же он заметно тушуется, чуть покраснев и нахмурив брови, когда до него доходит смысл собственных, неосторожно брошенных слов. — А то я не дотягиваюсь. — Звучит поспешное неловкое оправдание, скорее, для друзей, чем для него самого.       На поникшую Иноуе и угрюмую Арисаву старается не смотреть, чтобы не усилить разъедающее чувство вины и безысходности; сейчас точно самое неподходящее время, чтобы заводить чуть ли не самый сложный в его жизни, но необходимый разговор, который уже некуда откладывать. Представить их реакцию и так не составляет труда, тем более, эмоции Орихиме сейчас порождают реакцию Тацуки, словно они связаны на ментальном уровне. Исида и Чад бросают ненавязчивые смешанные взгляды в их сторону, что еще больше вынуждает Ичиго чувствовать себя не в своей тарелке, словно он собирается делать нечто неправильное, предосудительное.       Его прикосновения к ее полуоткрытой спине осторожные, неуверенные, словно боязливые. Кажется, что намазать даже такой небольшой участок кожи, — для него невыполнимая задача. Со всем остальным Гриммджо справляется, но вот натирать самостоятельно спину действительно неудобно. Она прикрывает глаза и не сразу замечает, как начинает наслаждаться скольжением его теплых рук. Запоздало приходит и осознание, что она ведет себя в совершенно несвойственной ей манере, спокойно позволяя мужчине, тем более, человеку, себя трогать. О татуировке на пояснице не беспокоится: она надежно скрыта под купальником, и Куросаки не заметит ее, даже если случайно немного сдвинет эластичную обтягивающую ткань.       Ичиго добросовестно растирает крем, стараясь не пропускать ни одного миллиметра и силясь вспомнить, когда он в последний раз чувствовал себя настолько смущенно при контакте с девушкой. На ум совсем некстати приходит полностью обнаженная Йоруичи на целебном источнике, и это лишь усугубляет и без того неловкую ситуацию. Движения теперь поспешные, обрывочные, больше автоматические, чем полностью осознанные, а его щекам становится нестерпимо жарко, и явно не только из-за солнца. Он старается лихорадочно ввинтить себе в голову мыль, кажущуюся, на первый взгляд, спасительной. В отличие от Шихоин, Гриммджо одета. Ну, почти. К тому же, то волнение, которое он испытывает сейчас, едва уловимо, но отличается, имеет иной, более глубинный исток.       — Достаточно, Куросаки, а то сейчас в обморок шлепнешься от перевозбуждения.       Ичиго безотчетно вздрагивает и поднимает взгляд, слегка затуманенный активным мыслительным процессом, фокусирует его на ухмыляющейся Гриммджо, которая боковым зрением внимательно рассматривает его смущенное лицо, чуть повернув голову.       Арранкар полностью разворачивается, не спуская с него цепкого взгляда, словно способного проникнуть под кожу и в тайную бездну разума. Ведомая мимолетным порывом и сокрытыми шаткими желаниями, она подается вперед, и парень не успевает что-либо предпринять. Лишь замирает на месте и растерянно моргает, когда чувствует легкое прикосновение ее сухих мягких губ к своей пылающей щеке. Когда она быстро отстраняется, он все еще пребывает в оцепенении, все больше погружаясь в глубину насмешливого забавляющегося взгляда перед собой. Его сердце бьется чуть чаще, и Гриммджо отчетливо слышит его гулкий ритм. От Куросаки пахнет морской водой и приторной отдушкой крема.       — Чего завис? Поворачивайся. Намажу твою дурацкую спину.       Привычная ядовитая грубость немного отрезвляет, и Ичиго отворачивается, порывисто выдохнув и на мгновение зажмурив глаза. Запоздало вспоминает о друзьях, но, к счастью, они словно намеренно не обращают внимания, даже в их сторону не смотрят: каждый увлечен своим делом. Немного неестественно, как успевает заметить Куросаки.       Движения Гриммджо напористые, резкие, порывистые, приводящие в чувство, как потоки нагретого воздуха, что попеременно обволакивают уставшее тело при выходе из моря. Когда она заканчивает, все уже в сборе и ждут Куросаки. К этому времени ему удается привести в порядок мысли.       — Не надумала с нами?       Он пытается смотреть на нее прямо и бесстрастно, но все же не выдерживает и слишком резко опускает взгляд, рассматривая неровный от следов песок под ногами. Гриммджо отвечает ему скользящим равнодушным взглядом и отрицательно качает головой, после чего потягивается, подняв кверху руки, и ложится на покрывало, прикрыв глаза.       Когда ребята отходят на достаточное расстояние, приближаясь к натянутой волейбольной сетке, с ним равняется Исида, начиная негромкий разговор.       — Возможно, это не мое дело, но это для твоего же блага. Я бы не советовал ею увлекаться, — решительно и прямолинейно заявляет Квинси.       — Увлекаться? — растерянно переспрашивает Ичиго, чувствуя, как румянец неумолимо возвращается на его лицо и шею. Какая-то его часть готова вступить в упрямую конфронтацию и до последнего все отрицать. Но он молчит, потупившись и ожидая того, что дальше скажет друг.       — Твои реакции говорят вместо тебя. Тут и гадать не нужно, — продолжает он, хмыкнув. — Я и сам не хочу быть твоей нянькой, но просто держи в голове информацию, что все не просто так. С чего бы такой циничной высокомерной женщине, которая намеренно держится особняком, вдруг проявлять интерес к кому-то? Ее мотивы пока неясны, но велика вероятность, что она хочет как-то тебя использовать и поэтому пытается сблизиться. Будь на чеку и не теряй голову.       Слова Урю поднимают в нем неприятную болезненную волну с горьким привкусом. Он хочет рьяно вступить в спор, отрицать, привести тысячу и один аргумент, что он не прав, однако вязкий ком, образовавшийся горле, мешает говорить, а мысли мечутся в голове, не давая возможности упорядочить их и сконцентрировать внимание на одной нужной.       — Я согласна с Исидой. — В их личный диалог вклинивается Арисава, перетягивая все внимание на себя. — Она слишком навязчива с тобой. Такое поведение недопустимо для достойной порядочной девушки. — Она переводит беглый взгляд на смущенно молчащую Орихиме, между строк ставя ее в пример, затем вновь обращается к Ичиго, — Я бы тоже советовала тебе не терять с ней время.       — Вижу, она теперь отчего-то тебе не нравится, хотя сначала ты пыталась с ней подружиться, — несколько обвиняюще замечает Куросаки, окинув подругу хмурым взглядом.       — Пыталась. Но до тех пор, пока не узнала ее получше, — Тацуки скрещивает руки на груди, обозначая свою непреклонность. — Она сама себе на уме и считает себя лучше других. Мне явно не по пути с такими людьми, — девушка осекается, нервно тряхнув головой, — или кем бы она там ни была.       — Наше дело — лишний раз предостеречь и дать совет, — подводит итог Урю. — В любом случае, окончательное решение, как к этому относиться, — за тобой.       Куросаки не становится легче от их напутствий. Смута в ясном разуме лишь усиливается, подкрепленная тяготящим чувством, медленно, но верно расползающимся в груди.       Находясь в отдалении, Гриммджо прекрасно слышит каждое их слово и отчетливо видит выражения лиц. Их диалог вначале немного даже забавен, затем не вызывает ничего, кроме скуки, подобно детской возне в песочнице. Сама ее суть — сильнейшая, совершенная, яростная — есть неоспоримое преимущество перед всеми этими людьми. Ей не стоит беспокоиться. К тому же, Ичиго не кажется человеком, которого трудно обдурить. Если она захочет, то будет настолько убедительной, что никакие предостережения товарищей не помогут.       Разум выхватывает из толщи одну единственную мысль о ее истинных мотивах. Она не может припомнить, когда в последний раз манипулировала кем-то, чтобы использовать в своих целях. Но определенно, тогда похожих чувств не возникало ни на йоту. Ко всем она испытывала искреннее однозначное презрение. Такое родное и привычное. Гриммджо не позволяла себе даже прикасаться к кому-либо, не говоря уже о постыдном признании в том, что ей приятно проводить время в компании человека. В случае с Ичиго она сдалась как-то слишком быстро, больше не пытаясь отрицать свой интерес к нему, который нельзя назвать поверхностным и ограниченным действиями в рамках ее намерений.       Она знает, что арранкары, созданные как боевые единицы и имеющие лишь одно предназначение, не способны привязываться, влюбляться и даже испытывать легкую симпатию. Однако в пустыне ей не раз встречались особи, вступившие в нечто большее, чем в выгодный союз, ограниченный совместной защитой и добычей пропитания. Они образовывали пары и просто заботились друг о друге, не стремясь к потребительству. Если кто-то лишался своего партнера, то испытывал скорбь, утопая в своей личной трагедии. Глядя на них, Гриммджо невольно чувствовала острую тянущую нехватку. Но чего именно — об этом думать себе не позволяла, а мысль о том, чтобы испытать боль от утраты и вовсе выворачивала наизнанку, искажая, увеча тот скудный спектр чувств, на который она все еще способна.       Теперь же, когда задает себе вполне риторический вопрос: «пытался ли кто-нибудь о ней заботиться?», на ум вдруг приходит лаконичный и обезоруживающий ответ, которого не должно быть. «Ичиго». И-чи-го. Так просто, тягуче, неуверенно-ласково. И даже не «Куросаки», обычно выплюнутое с плохо скрываемой брезгливостью, которая теперь уже кажется навязанной. Успокаивает лишь осознание, что в своих мыслях она свободно может делать то, что ей вздумается.       Игра вовсю уже началась, но Гриммджо она безразлична. Все ее внимание сосредоточено теперь на одном человеке, странное отношение к которому арранкар готова обозначить как наиболее желаемое и удобное — «одержимость», упрямо исключая все остальные варианты, робко и безуспешно стремящиеся к первенству.       Домой возвращаются уже ближе к вечеру. Выйдя из раскаленного за день автобуса, насквозь пропахшего металлом и людьми, Гриммджо наслаждается контрастом, когда остывающие воздушные потоки обдувают тело, липкое от пота и остатков морской воды. К ее ленивому удовольствию, непрошеные спутники уже разошлись по домам, и они вдвоем с Ичиго бредут по пыльному тротуару, заполненному людьми. Она слишком утомлена этим днем, чтобы раздражаться на толпу, поэтому просто старается игнорировать ее, перебирая едва копошащиеся в голове мысли, думая обо всем и одновременно — ни о чем.       На светофоре, горящем предупреждающим красным, Ичиго вдруг обхватывает ее запястье. От прикосновения теплой шероховатой кожи Гриммджо едва заметно вздрагивает и изумленно косится на него. Нега усталости, обволакивающая на грани приятного и блаженного, на мгновение отступает, но не исчезает полностью. Такое нежное и бережное прикосновение к телу, за сотни лет привыкшему к боли и жестокости, кажется совершенно чужим, инородным.       — Извини, — он поспешно убирает руку, тут же запустив ее в волосы на затылке и опустив взгляд. — Мне показалось, что ты чуть не пошла на «красный».       — Так сильно перегрелся, а, Куросаки? — Ее тонкие брови приподнимаются в немом укоре. — Я что, по-твоему, совсем идиотка?       — Нет… просто я… — он начинает оправдываться, но тут же останавливается, махнув рукой куда-то в сторону. — А знаешь, забей. Могла бы просто поблагодарить за заботу.       При слове «забота» у нее внутри будто все переворачивается, напоминая о недавнем внутреннем конфликте, оставившем неизгладимый отпечаток на ее мироощущении. Гриммджо дергает подбородком и склоняет голову чуть вбок, заглядывая ему в лицо.       — Ага. Тысячу раз, — насмешливо тянет она, тонко оскалившись. Ее глаза недобро сощуриваются, словно предвещают стремительное нападение.       Загорается «зеленый», и человеческий поток тянет их вперед, на противоположную сторону. Когда они переходят, Куросаки окидывает свою спутницу странным противоречивым взглядом, словно ведет сложную внутреннюю борьбу. Гриммджо дергает уголком губ.       — Что?       — Ничего, — мягко парирует он и упрямо смотрит перед собой.       — А вот я так не думаю. Выкладывай все, как есть!       Она ускоряет шаг и останавливается прямо перед парнем, преграждая дорогу. Напротив них с одной стороны — давно закрывшийся магазин одежды, с другой — толстое вековое дерево, тросовое ограждение и оживленная дорога, по которой нескончаемым потоком едут машины. В этом ответвлении улицы нет никого, кроме них. Откуда-то доносится прогоркло-сладкий запах чего-то прелого.       — Прям все? — Ичиго скрещивает на груди руки с вызывающим скептицизмом. — И почему это я должен быть откровенным, когда ты не собираешься отвечать взаимностью?       — Да что ты несешь? Когда я была с тобой неискренней? Если меня таковой считают твои лицемерные дружки, то это уже не мои проблемы, — она сжимает кулаки и явно начинает злиться.       — Они здесь ни при чем. Не впутывай их. Я и сам все способен увидеть. Не слепой. — В противовес ее боевому настрою, его голос звучит уравновешенно, даже несколько отрешенно, будто Ичиго пребывает в глубине собственных мыслей.       — Да? И что же ты увидел?       Подобно Куросаки, Гриммджо становится заметно спокойнее, но в словах сквозит дерзкая усмешка, а во взгляде — острая провокация. Она всем своим видом подначивает: «Чего же ты ждешь, глупый? Сделай то, чего так давно хочешь! Отпусти наконец свои дурацкий, никому не нужный контроль!».       И Ичиго подается вперед в своей полной перед ней капитуляции, откинув, словно ненужные, мешающиеся под рукой детали, собственные принципы, формированные годами, внутренние ограничители и бесконечные заботы о том, что подумают другие. Быть до тошноты правильным и удобным для всех, оказывается, порядком утомляет.       Их губы сливаются в поцелуе — робком, потому что вся инициатива исходит от него. Гриммджо замирает под его слабым, словно истончившаяся дымка, натиском, ошарашенно распахнув глаза и чувствуя почти невесомые прикосновения на своих плечах и пояснице. Но наваждение, вызванное эффектом неожиданности, испаряется быстро. Она жадно, порывисто обхватывает его плечо и затылок, грубовато вплетая тонкие пальцы во влажные мягкие волосы. Прижимается ближе, углубляет поцелуй, беспорядочно, почти исступленно двигаясь и случайно задевая кромкой верхних зубов его нижнюю губу. Плотно прижимается к груди, чувствуя сквозь два слоя одежды обжигающе горячую кожу. Порывисто гладит его через ткань футболки, ощущая крепкие мышцы под подушечками пальцев.       Куросаки, будто очнувшись от внезапного наваждения и вернув оковы осознанности, пытается мягко отстранить девушку, случайно прикусив ей язык и чувствуя себя еще больше виноватым. Гриммджо нехотя отодвигается, все еще ощущая его вкус у себя во рту, и смотрит на парня слишком уничижительно, хмуро, с недовольством, а в остром взгляде отчетливо читается резкое и раздраженное: «Ну что еще?».       Ичиго отступает на шаг назад, не замечая, насколько тяжело он дышит и в каком беспорядке находится его одежда. Гулкое биение собственного сердца заглушает все внешние звуки. Помутненный жгучим стыдом и чувством вопиющей неправильности, разум, как за спасательный круг, хватается за вполне очевидные и элементарные мысли: «он никогда раньше не целовался; Гриммджо первая, с кем ему захотелось попробовать». Но их быстро сметает тяжелое стремительное осознание, страхом и чувством вины заглушившее все прочее: «он так и не объяснился с Иноуе».       Молча наблюдая за тем, с какой бешеной скоростью сменяются эмоции на его резко побледневшем лице, Гриммджо подавляет в себе странное неприятное предчувствие, взявшееся непонятно откуда. Решив, что лучшая защита — это нападение, тем более, ситуация вполне благоволит этому, наконец подает голос, полностью избавив его от лишних отголосков ранее испытанного восторга и удовлетворения.       — Ну и что это, черт возьми, было, а, Куросаки?       — Извини, — единственное слово, которое он может с трудом выдавить.       В этот момент Ичиго был бы благодарен, если бы земля под ногами разверзлась и поглотила его в свои темные давящие недра.       — Что? — шепчет неверяще и ошарашенно. Это явно не то, что она ожидала услышать.       — Извини, — повторяет тихо и покорно, будто вынужденно. — Я не знаю, что на меня нашло. Это было ошибкой… — слова начинают литься потоком, будто через край, но он резко замолкает, глядя на нее.       Гриммджо выдыхает порывисто и шумно, медленно сжимая и разжимая кулаки. Ее руки чуть подрагивают.       — И это все, что ты можешь мне сказать? — Ее голос обманчиво спокоен, но с отголосками какого-то странного рокота, словно лавина, начавшаяся еще на вершине огромной горы, теперь стремительно скатывается к ее подножью, пожирая все, что попадается на пути.       Ее кровь как раскаленная лава. Она готова его убить на месте. Отрезвляющее осознание, что они находятся посреди улицы, даже не возникает.       Вдох-выдох-вдох. Ее глаза прикрыты, а крылья носа едва заметно раздуваются. Она делает шаг вперед. Немного резкий. Понимает это по тому, как Ичиго вздрагивает. Осознание, что, должно быть, на ее лице сейчас непередаваемая гамма эмоций, проскальзывает слишком быстро, чтобы закрепиться в чертогах разума. Она приближается, слушая гулкие удары его трепещущего сердца, которое она еще мгновение назад чувствовала под пальцами.       «Вырвать бы его, к чертям собачьим!»       Она равняется с ним, стоящим неподвижно. Тоже замирает, стесненная бурной внутренней борьбой. Требуется несколько секунд на то, чтобы одна из ее частей одержала победу.       Гриммджо делает такой ненавистный, но одновременно желанный шаг вперед, после чего ускоряется и идет по пустой улице, в монотонном шуме машин, проезжающих за тросовым ограждением, не слыша его затерявшийся окрик. Если у Ичиго получится ее догнать, то на этот раз она точно не сможет сдержаться.