Спасая бабочку

      На утро, Тараэль, проснувшийся раньше, отмерял равными шагами помещение кухни-столовой, злясь на себя и мир вокруг. Появление Джеспара вчера его порядком взбесило. Однако, Лари не выглядела обеспокоенно, говоря о том, что они друзья. Тараэль ведь знал, что близость приносит только боль, и зачем он позволил себе окунутся в это чувство? Зачем он позволил ей приблизится к себе, успокаивать себя. Это все неправильно! Так быть не должно. По нему никто не должен горевать, его никто не должен обнимать ночами. Его удел — кружка кислого пива ночью в таверне и одинокий сон на тюке сена. Какая кровать? Какая женщина рядом?       Расхаживая туда-сюда, он пытался успокоится, однако, лишь больше распалялся. Может я и могу? Могу что? Быть здесь? Так неправильно, словно смоляное пятно на белоснежном фартуке. Теплый желтый свет, заливающий весь дом, аромат еды, трав и меда забивающий нос. Мягкое тело, с гладкой кожей, прижимающее к себе. Кровать, подушка и одеяло. Тараэль дернулся, словно увидел что-то мерзкое. От собственной слабости, от того, что позволил себе поверить, хоть на секунду. От того, что вчера, даже после их неловкого разговора, она пришла ночью и обняла его. А он позволил себя обнять, поддался искушению быть утешенным, окунулся в волны ее любви и жалости, и упивался ими. Жалкий червь.       Найдя на одной из полок бутылку с медовухой, он сделал большой глоток и выдохнул. Надо успокоиться. Близость с людьми может приносить боль и сжигать все внутри, Тараэль почувствовал это вчера очень отчетливо, когда увидел, что она общается с другим. Надо лишь закрыть себя за толстой дверью от всего мира и повесить огромный замок. Тогда не будет неловких странных чувств. Он позволил себе испытать слабость после событий в Храме. Дал возможность приблизиться к себе, почувствовать себя, отчего теперь испытывал неловкий стыд вперемешку с яростью, отчего кулаки сжимались до белых костяшек.       Он тихо выругался, допивая большим глотком остаток бутылки. Идиот и придурок! Это было так ожидаемо. Топот на лестнице заставил резко обернуться.       Ей так идет это платье.       Твою мать.       Отвернувшись, Тараэль сел за стол, развалившись безучастным мешком с костями и уставился в огонь очага. Почувствовав на себе теплый женский взгляд, он схватил стоящую на столе кружку и принялся активно изучать ее содержимое.       — Ты сегодня рано, что снилось?       — Храм — буркнул он в кружку, отчего его голос смешно исказился. Лари негромко усмехнулась этому, заставляя его скосить глаза в свою сторону.       — Ясно, надо поработать с твои состоянием, это не дело, ты плохо спишь, — будничным тоном вещала Лари, разогревая еду над очагом.       — Ага, — его так взбесила ее беспечная обеспокоенность им. Словно в мире нет больше других проблем кроме его плохого сна. Тараэль где-то в глубине души сам удивлялся своим сегодняшним чувствам, однако не мог побороться с ними и отдался их разрушительной силе. Отчего сейчас смотрел на женщину волком.       Повесив на крючок котелок с травяным отваром, Лари присела за стол, наблюдая за жидкостью. Абсолютная тишина никак не вязалась с тем, что происходило последние дни, отчего сердце неприятно кольнуло. Что-то идет не так, совсем неправильно, не так как она себе представляла. То и дело она бросала на полуаэтерна косой взгляд, пытаясь понять причину резкой перемены настроения. Еще вчера он утыкался в ее грудь, всхлипывая во сне, словно дитя, а сейчас сидел хмурый и раздраженный, словно ему говна на лопате принесли.       Может причиной тому стал Джеспар? Нет, это так глупо, мы уже не юнцы. Я ведь все верно сказала, нигде не соврала. Это абсолютнейшая глупость — ревновать и что-то подозревать!       — Тараэль, что случилось? — она разрывает тишину тихим вопросом, не смея, однако взглянуть в его глаза. Боялась увидеть там то, что может изменить ее отношение к нему.       — Ничего, — мужчина старался сделать голос безучастным, но сквозь безразличность сквозила какая-то злость.       — Уверен? — Лари старалась сдержаться, быть мягкой, она понимала, что то, что случилось в Храме, нанесло определенный вред его сознанию, однако поднимающая внутри волна заставляла тело подрагивать.       — Абсолютно.       — Отлично, — Лари резко встала, опрокинув стул, — рада, что ты выздоровел, — ее голос сквозил раздражением, отчего Тараэля неприятно кольнуло в груди.       — Отлично, — он вторил ей, распаляя ситуацию все больше, — я пойду.       — Куда? — внутри все опустилось. Мысленно, Лари ругала себя за слабость и несдержанность, она не хотела, чтобы он уходил. Растерянно хлопая глазами, она ловила каждый его шаг.       — Не твое дело, — Тараэль не мог понять всю ту гамму чувств, что испытывал, от этого ему было еще хуже. Какая-то боль, обида, жалость к себе и безумное желание теплых медовых объятий смешались в один странный коктейль и доставляли жуткий дискомфорт. Хотелось сбежать далеко из этого дома. И тут же хотелось вновь ощутить травяной аромат мягкой кожи, сжать в больших руках тонкий стан и ощутить тот покой, который приходил к нему ночами.       Он выскочил на улицу, громко хлопнув дверью и привлекая этим внимание буднично прохаживающейся знати. Оставляя в нависшей больной тишине растерянную женщину. В таком чудесном платье. С такими красивыми волосами. Он мотал головой, отгоняя наваждение и уходя все дальше. Хочется зарыться в нору. В свою нору. Там все просто и понятно. В Подгороде нет ничего светлого и приятно пахнущего. Есть крысы и болезни, есть морок ангельской пыли и беззубые шлюхи, есть маленькая пыльная каморка с кособоким шкафом и всяким мусором, что служила ему домом. Уходя все дальше, вглубь города, оставляя позади теплый светлый дом, Тараэль чувствовал, как по щекам бегут горячие дорожки, а ком в горле душит и не дает нормально вдохнуть. Раздраженно ударив стену ближайшего дома, он взвыл, не имея возможности справится с чувствами. Пыльная яма! Вот ответ. Неспешно прогуливавшаяся парочка с интересом наблюдала за мужчиной, колотившим ни в чем неповинный дом.       — Прекрасно! Ну и вали обратно в свою гадюшник! — в воздухе коротко свистнул кухонный нож и воткнулся в перила лестницы, — Отлично! Пиздуй на все четыре стороны, уебок!       Лари кричала и ругалась как портовый грузчик. Злобно рыча, одним махом сдернула скатерть и все, что было на ней, со стола. Разбрасывала любовно расставленные вещи и сосуды по всему дому. Пинала манекен для брони, топтала и мяла листья и коренья, швыряя их в стены. Чуть не разбила свой алтарь фазмалиста, швырнув в него нож и промахнувшись. Рыдала и выла, размазывая грязными руками слезы по щекам. Обнимала себя, вспоминая силу его рук и размеренное тихое дыхание. От него уже пахло ее травами, медом и теплой печалью. Он уже крепко обнимал ее, зная, что она придет ночью на его зов. Он касался ее так тепло, отчего ее лоно наполнялось теплом и влагой. Она лишь хотела любить и быть любимой кем-то. Кем-то конкретным, кто заставлял ее сердце биться быстрее, а ноги судорожно сжиматься. Кем-то с такими безумными глазами, что смягчались, когда глядели на нее. Она уже приблизилась достаточно, чтобы помочь. Что могло случится?! Почему он изменился так сильно и так быстро. Она была недостаточно мягкой? Недостаточно понимающей?       Я лишь хотела помочь ему! За что?       Успокоившись, она обнаружила себя в груде разбросанных вещей и испорченных ингредиентов. Сердце кольнула жалость. Она так долго и упорно все это собирала. Стало обидно, что ее бросили вот так, ничего не объяснив. Обидно, что позволила себе такую вспышку ярости. Нахлынули воспоминания обо всем, что происходило с ней за последнее время. Стало не просто жалко, а чудовищно жалко себя.       Поганый Тараэль. Испортил все вокруг. Он не достоин спасения. Пусть гниет в свое долбанной норе, если ему так угодно. Волна злости подстегнула, заставила встать. Убрать весь беспорядок. Обмыть испачканное тело. Собрать растрёпанные волосы обратно в тугой пучок. Встать к очагу и заново заварить травяной чай. Судорожно сжимая губы, не давай себе возможности пролить хоть одну слезинку сесть обратно за стол и выпить теплый сладковатый отвар. А затем с силой бросить кружку в стену и снова окунуться в жалость к себе, словно в океан. Рыдать и размазывать слезы по щекам. Судорожно хватать себя за плечи, пытаясь успокоиться. Пытаясь снова, хоть на секунду ощутить те чувства. Пытаться вспомнить, что все еще в душе осталось что-то, что она могла бы назвать любовью.       Лари обнаружила себя на кровати Тараэля, завернувшуюся в его волчью шкуру. Она пахла им, вперемешку с травой и медом. Она не знала, сколько прорыдала, лелея чувство обиды и жалости в себе. Встав, она пошатнулась, на долю секунды теряя равновесие. Лицо опухло и покраснело, перед глазами все плыло от слез и странной дремы, в которую она провалилась, выбившись из сил.       Умывшись и приведя себя в подобающий вид, Лари не знала, что делать дальше. Просто жить? Ждать, когда он сам объявится? Идти его искать?       Что мне делать, черт возьми?!       Ждать было бы глупо. Он не собака, чтобы каждый раз возвращаться на место. Однако и где искать его она представляла смутно. Явно не в Храме Ралаты. Старый сарай. Возможно приют.       Секунду поколебавшись, рядом с манекеном с броней, Лари протянула руку и коснулась грубой кожи. Может все-таки не надо? Может…       Сомнения одолевали, забираясь под кожу мелкими мурашками. Заставляли ладони сжиматься, а ноги не двигаться. Что же делать?       Плюнув на все, Лари схватилась за завязки домашнего одеяния и сбросила его с себя в один миг. Принялась надевать доспех. С каждой закреплённой деталью она набиралась как решимости, так и сомнений. А что, если он не захочет вернуться? Говорить с ней. Возможно даже видеть? Может она зря бегает за ним, как собака за телегой мясника? Или все-так нет? Ему тяжело, ему нужна помощь. Ее помощь. Закладывая кинжалы в ножны, Лари уже определившись, двинулась в сторону двери. Даже если он сбежит от разговора, для нее это будет достаточным ответом.       Спуск в Подгород был на удивление быстрым. Возможно потому, что она неслась, словно птица на воздушных потоках. Дав себе возможность отдышаться, и морщась от вони, Лари постаралась простроить в голове маршрут поисков. Старый сарай. Таверна «Ложный пес». Старый приют. Бордель. На последнем пункте ее лицо невольно сморщилось. Помотав головой, отгоняя нежеланные картинки, она двинулась вглубь пещер, широко шагая и не давая себе лишний раз думать. Косая дверь, протяжно скрипнув, ударилась о стену, открывая перед женщиной безмолвную пустоту сарая.       Черт.       Зайдя внутрь, она быстрым взглядом пробежалась по бедному убранству. Как-будто тут ничего не поменялось. Толстый слой пыли на всем давал понять, что тут никого не было. Злобно пнув ближайший ящик, Лари тут же закашлялась, в поднявшемся облаке пыли и поспешила выйти наружу. Следующий пункт.       Завсегдатаи Ложного Пса встретили ее косыми взглядами не всегда пары глаз. Мужчина за стойкой осклабился щербатой улыбкой, при виде молодой женщины. Лари вторила ему широкой улыбкой, напоминающей скорее волчий оскал, отчего тот дёрнулся и прекратил улыбаться.       — Высокий мужчина, полуаэтерна, был здесь? — она начала без расшаркиваний и приветствий, положив руку на рукоять кинжала.       — Хм, девушка, — мужчина вновь заулыбался, — знаете, за информацию, здесь принято благодарить. Тонко зазвенела сталь. Кинжал прижался к грязной шее, мешая сглотнуть.       — Жизнь — достаточная благодарность? — прошипела Лари, краем глаза замечая, что люди вокруг напряглись.       — Да, вполне, — проблеял мужик и забегал глазами по помещению, — мужчина такой не заходил сегодня.       — Уверен?       — Да, — Лари тут же отняла кинжал от шеи хозяина таверны и ринулась прочь из помещения. Посетители, однако, не последовали за ней, послушно кивая хозяину, который отрицательно помотал головой. Для себя он решил, что с жителями с поверхности, носящими знак Храма и дорогое оружие водиться себе дороже.       В приют хотелось идти меньше всего. Хоть они и зачистили его вместе с Тараэлем, не было никакой уверенности в том, что там опять не завелась какая-нибудь неприятная живность. Стоя перед дверьми, ведущими в нужный район, Лари пыталась отдышаться и успокоиться. Чуть было не нарвалась на драку с местными, о чем она думала вообще?       О любимом.       Мысль пролетела так быстро, что Лари даже не успела остановить ее. Широко распахнув глаза, она удивлялась собственным чувствам, не в силах справиться с нахлынувшим потоком сознания.       Он кусок говна, а не любимый. И при встрече я ему об этом сообщу!       Проморгавшись и выбросив эту дурь из головы, Лари шепотом наложила на себя заклинания невидимости и обнаружения нежити. Даже с разбойниками не так неприятно столкнуться, как с заблудшими. С этими жителями континента Лари не любила видеться больше всего.       Неслышной тенью она скользнула в двери заброшенного квартала, стараясь как можно быстрее оказаться в стенах приюта. Пыльная постройка встретила ее звенящей тишиной. Внимательно оглядевшись, она обнаружила парочку заблудших, сиявших красноватым светом где-то в помещениях кухни. Тихо прокралась в спальни. Пусто. В кабинете Ша’Гун, старой владелицы, тоже. В помещении столовой аналогично. Чертыхнувшись про себя, она прокралась к кухне, задержав дыхание. Кроме блуждающих иссохших тел, никого не было. Надо сваливать.       Выбравшись из заброшенного квартала, Лари облегченно выдохнула, разминая затекшие ноги. Тут же кольнула неприятная догадка. Три из четырех ее мест поиска оказались пустыми. Последним был бордель. То, чего она опасалась больше всего. Лучше бы она нашла его, сожранного кем-то, чем в объятиях местных шлюх. Сжав кулаки, пылая праведным гневом брошенной женщины, Лари пошла в сторону Серебряного облака, намереваясь как следует надрать задницу сраному остроухому козлу. Раздраженно топая к своей цели, Лари не заметила, как чуть не запнулась о пару бедняков, распивающих какую-то самопальную бадягу из грязных бутылок. Пробормотав извинения она было уже ломанулась вперед, однако один из мужиков, обругав ее, следом произнес слово «Яма», обращаясь к своему собутыльнику. Острое ухо уловило его, посылая сигнал прямиком в мозг. Лари остановилась как вкопанная, слушая пьяный разговор. И как она сама не догадалась!       — Он дьявол, режет людей как мясо, — закашлявшись вешал один пьяница другому, сидя подле обшарпанных стен близко стоящих домиков, — сходим посмотрим?       — У нась несь денег, — шепелявил наполовину беззубым ртом второй.       — Да мы без ставок, просто глянем, — подбивал первый, — пошли, чего сидеть. Заметив, стоящую рядом девушку он скривился.       — Че смотришь, солнечное дитя, нравится вид? — он дразнил их невольную слушательницу, облизываясь, — хочешь еще че покажу, — грязная рука потянулась к паху, отчего Лари скривилась и дернулась к кинжалу.       — Сиди смирно, мусор, — она дрожала от ярости и омерзения, — кто борется в Яме?       — А что мне с этого будет? — заулыбался бедняк.       — Ай, иди к дьяволу, — фыркнула Лари и развернулась, собираясь уходить. Не даром она не любила это место. Гадливее еще поискать надо. Проще уж самой туда сходить.       Преодолевая расстояние, она все больше пыталась убедить себя, что он действительно там. Сбрасывал гнев. Или зарабатывал денег. Мотивы его были вторичны для нее, сейчас главным было увидеть его лицо. Задать вопрос. Или отрезать тупую остроухую башку.       В Яме было пыльно и душно. Соответствует названию. Разношерстная толпа улюлюкала, во все глаза глядя на маленькую арену внизу под собой. Шаг за шагом, подходя все ближе, Лари чувствовала, что ее сердце колотится о ребра все сильнее. Протолкнувшись сквозь грязные потные тела, она вцепилась в перила, глядя куда-то в потолок. Ей и хотелось, и не хотелось обнаружить его там. Почему бы ему не прогуляться на лугу с бабочками, хоть разок? Вечно надо лезть в какую-то задницу. Опустив глаза вниз, она так сильно сжала сухое дерево, что оно застонало. На арене дрался мужик с топором. Человек.       Твою мать!       Оттолкнувшись от перил, она снесла собой пьяную парочку, отчего те разразились гневными ругательствами. Не обращая на пьянь никакого внимания, Лари решительным шагом приближалась к распорядительнице боев, неизменно сидящей в отдалении и считающей монеты.       — Высокий мужчина, полуатэрна, дрался сегодня? — глаза Лари пылали яростью. Мысль о том, что он в борделе в окружении шлюх жгла глаза безвольными слезами.       — М-м-м, Безымянная, ищешь кого, — дернула бровями девушка, — ты же знаешь правила.       — На, — в раскрытую грязную ладонь упала тройка монет, — отвечай.       — Был, победил, — улыбнулась лысая, мечтательно глядя в потолок, — такой красавчик, даже шрамы не портят. У Лари чуть пар из носа не пошел от злости.       — Куда направился после?       — Мне не докладывают, куколка, — рассмеялась девушка, — может, хочешь поучаствовать сегодня?       — Окажусь, пожалуй.       — Зря.       — Ага, — уже уходя бросила Лари. Она не хотела, чтобы кто-то видел, что щеки уже прочертили блестящие дорожки.       Что же мне делать?       Выйдя на поверхность, Лари с разочарованием отметила, что солнце уже клонилось к закату. Весь день она провела в чертовых катакомбах в поисках остроухого придурка, который возомнил о себе невесть что. Приближаясь к дому, она все больше позволяла слезам стекать, отчего узкие дорожки на щеках превратились уже в дороги, капая вниз с острой челюсти.       Пусть подавится своей пылью и шлюхами! Затрахается до смерти и сгниет там! Самое место!       Ревность, змеей сжимала тонкую шею, душила и бесила. Толкнув дверь дома, и тут же обругав себя за то, что выскочила, не закрыв на ключ, Лари напряглась, заметив краем глаза тёмный силуэт за столом.       — Нагулялась? — знакомый голос снес крышу.       — Ты-ы-ы-ы, — зарычав словно львица, Лари молниеносно дернула кинжал из ножен и бросила прямо в мужчину. Тот ловко увернулся и стрелой рванул к ней. Лари не успела произнести и слова заклинания, как ее накрыли горячие удушающие объятия.       — Уебок, мразь, тварь, — она металась в кольце его рук, безвольно повиснув, кричала и билась, словно птица.       — Да.       — Пизда, что ты мне тут дакаешь, — рычала она, пытаясь выбраться. Но он всегда был таким сильным. Сильнее ее во многих смыслах. Она заметила его короткую усмешку. А после, почувствовала, как горячие сухие губы накрыли ее бранящийся рот. Обжигающий язык и острый вкус алкоголя. Он, несомненно, пьян и возбужден. Отчего она взбесилась еще сильнее. Собрав все силы в кулак, Лари укусила его за губу и оттолкнула.       — Ты козел, Тараэль Нарис, — отдышавшись, она с удивлением заметила собственное возбуждение, отчего тут же стало стыдно.       — Я знаю, — лыбился тот. Она смотрела на него ровно секунду. Смотрела пока решалась. А затем кинулась в горячий обжигающий омут. Пусть она не спасет его. Но она позволит себе ощутить, хоть на миг, то, чего так отчаянно желала все это время.       Тараэль был и собой и не собой в это мгновение. Целуя жадно и дико, словно желая съесть ее, он был готов отдать весь мир за то, что имел возможность. Ее белоснежная шея, гладкая кожа и бьющаяся под ней венка, сносили крышу наповал. Тело, горячее словно кипяток, запах трав дурманил и уносил сознание куда-то далеко. Весь этот день он размышлял. Глушил чувства и тут же давал им волю. Однако сейчас, они наконец-то нашли верный выход, утопая в податливой плоти, тающей в его больших руках. Он сжимал и кусал, целовал и лизал, наслаждался каждой клеточкой этого прекрасного создания, что нежилось в его объятиях. Прямо на этом столе, обвив его кольцом стройных ног, она стенала и просила, умоляла наполнить ее, придать ее существованию смысл. Очертить ее границы, ведь сейчас Лари казалось, что она весь мир. Ей было необходимо, чтобы ей придали смысл.       Горячая плоть коснулась ее сперва несмело, отчего по телу пробежала дрожь. Лари сжала ноги крепче, намекая, разрешая, не давая пути обратно. Тараэль, прозрев на секунду, в этом облаке возбуждения, заглянул в ее блестящие глаза. Она смотрела так, как никто. В этих океанах плескалось все, от ярости до желания, затуманивая его разум, вовлекая за собой в пучину чувств, которых он так боялся и, одновременно с этим, так желал.       Внутри безумно узко и жарко. Сжав выгнувшуюся назад женщину, Тараэль, наконец, понял, что это. Что это за чувство. Вот оно какое. Ранящее и исцеляющее, дающее и отбирающее. Двигаясь размеренно, набирая скорость, с каждым толчком, с каждыми стоном, он все ближе подходил к принятию. Это чувство заполняло его, просило выхода, трепетало в груди. Сознание сузилось до точки, мир вокруг кружился и танцевал. Томная нега накрывала его постепенно, он двигался яростнее, желая разрядки. Чувство уже царапало душу когтями, рвалось наружу, рычало и кусалось. Лари металась и стонала под ним, распаляя его внутренний огонь, доводя до предела, до точки кипения, до невозврата.       — Я… — толчок такой глубокий, яростный и дикий.       — Я…       Горячее лоно наполняется семенем. Лари рвано и часто дышит, цепляясь за широкую спину, прижимаясь так близко, так отчаянно сильно.       — Ты…говна кусок.