Правильно

— Ты чего? — Тихий голос раздался откуда-то сверху, а на розовую макушку, унимая дрожь, легла широкая вечно холодная ладонь. Цзяоцю притерся носом к боку Моцзэ, чуть расслабившись, млея под еле ощутимой тяжестью знакомой руки. Он лежал, обняв ассасина поперек живота, и слушал мирный шелест переворачивающихся страниц какой-то книжки, которую тот читал перед сном. Через не зашторенные окна лениво пробивалось уходящее за горизонт солнце и укладывалось желто-оранжевыми полосами в небольшой спальне, грея души двух обитателей домика на Яоцин Сяньчжоу. — Нет, ничего, — приглушено бормотал Цзяоцю, вышедший из пучины тяготивших размышлений, вопреки своим словам сильнее прижимаясь к телу Моцзэ. — Ничего, о чем тебе стоило бы переживать, дорогой. — Точно? — Ассасин аккуратно пропустил пальцы сквозь распущенные волосы, привлекая к себе внимание. Лис вздохнул. Он знал, как свести чужое беспокойство на нет. Он мог бы поднять голову, взглянуть в аспидно-синие глаза, игриво сощуриваясь в свойственной себе манере, и покойно улыбнуться, мог бы заверить, что все в порядке, и это не вызвало бы дальнейших расспросов: врал Цзяоцю превосходно, в особенности близким. Он мог бы, ведь природная хитрость никогда не подводила. Но ему не хотелось. Так ему не хотелось лгать, смотря в эти самые глаза, глядящие с такой трепетной, почти искрящейся, как клинки Моцзэ, заботой, что он смог лишь смиренно промолчать, опустив веки и выдавив из себя невнятный стон. Хотелось же сказать все, что терзало его неделями, руки у него чесались сознаться в собственных переживаниях и избавиться от бременящих душу опасений. Но он не знал, что сказать и спросить в первую очередь. Все, что роем жужжало в голове, разом перемешалось в густую кашу и настойчиво плавило мозги. Цзяоцю было непонятно: зародилось же это все как-то само собой, так разве есть у этого клубка начало? Наверное, им можно назвать их третью встречу. Первые две были рабочей случайностью в кабинете генерала Фэйсяо и вовсе ограничены скупым обменом любезностей, как это бывает, когда видишь незнакомца, который никогда не перестанет им быть. Узнали друг о друге необходимый минимум: один – целитель, второй – ассасин, да, добрый вечер, приятно познакомиться, — большее требовать не приходилось, да и в общем-то не хотелось. Но через пару недель, в третью ничем не отличавшуюся от прочих встречу в дверях уже знакомого кабинета, за окном случился противный моросящий дождь. И он совершенно не взволновал ни Моцзэ, ни Цзяоцю. Но может мелодия бьющихся о землю капель, а может настроение, повисшее в воздухе, заставило мужчин повести себя чуть иначе. Пара слов о препротивной погоде, внезапно разродившийся разговор о работе, и, внезапно для обоих, они не нашли в себе сил остановиться. Речь лилась невероятно просто, словно они были старыми, давно не видевшимися знакомыми, и темы для бесконечной беседы всплывали без раздумий, ни на секунду не давая воцариться молчанию, что точно бы разрушило всю атмосферу. Хотя, если быть слегка точнее, вещал-то в основном лис. Он неторопливо говорил таким гласом, каким умел только он, чуть-чуть, почти элегантно жестикулируя, делился всем и вперемешку: от кулинарных новшеств до лекарских свершений. Он говорил и говорил, окутывая своей болтовней их обоих. Ассасин же, напротив, предпочел учтиво молчать. Конечно, он иногда возникал короткими фразами и глухо фыркал, оставаясь в лице совершенно невозмутимым, но по большей части лишь внимательно слушал собеседника, перепрыгивающего на новую мысль. И, несмотря на то, что из них двоих улыбался и как-то восклицал только Цзяоцю, все это было настолько непринужденно, что даже естественно. В такие моменты авторы, поэтичные люди любят использовать слово «правильно», но Цзяоцю оно казалось каким-то непозволительно обтекаемым и не передающим всего того спектра, что начинал цвести где-то внутри, там, в чем-то давно закрытом и заколоченном от бед подальше. Лис слегка терялся от того, как сильно проникся молчаливым спутником его беседы. Прошлое противно скреблось коготками в груди, напоминая о себе и предостерегая. Но сейчас, когда он так увлечен кем-то другим, что даже не сразу заметил, что терпимая изморось стала перетекать в ливень, насмешливо угрожая промочить мужчин до нитки, он предпочитал не думать о содранной коросте на душе. Впервые за долгое время ему было не до этого. Но дождь грозился прервать образовавшуюся идиллию, и Цзяоцю уже не смог бы вспомнить, чем он точно тогда думал и о чем, но считаными минутами позже Моцзэ оказался сидящим на его, целителя, кухне с полотенцем на плечах, продолжая внимать не прекращавшемуся потоку слов, делая глоток невероятно горячего, только заваренного чая. Капюшон его был наконец-то спущен, и лис украдкой смог вдоволь насмотреться на слегка промокшие пыльно-серые волосы. Цвет был неприметным, совершенно обычным и блеклым, но Цзяоцю находил их чересчур подходящими человеку пред ним. И все продолжало быть таким правильным, что ни единое действие не вызывало у него сомнений. Лис, совсем воодушевившись, но все же уточнив, голоден ли его спутник, и получив весьма положительный ответ, начал готовить, даже подпевая себе что-то под нос. Он мог бы не вкладывать в небольшой перекус всего себя (прошлое вновь игриво царапнуло в горле), да и выбрал бы даже самый простой рецепт, но будучи окрыленным возникшим из ниоткуда теплеющим чувством в груди, затмевавшим все болезненные всплески, он и вовсе словно колдовал над печью. И, конечно, он чувствовал бурящий его затылок пронзительный, всепоглощающий взгляд. В природе его он уверен не был, но в любом случае был невероятно польщен вниманием. Он совсем потерялся во времени, поглощенный чем-то внутренним, и очнулся только когда наконец поставил тарелки с горяченным, дышащим обжигающим паром блюдом на стол, призывая Моцзэ пробовать. Цзяоцю уселся напротив, в предвкушении помахивая хвостом за спиной, и с нескрываемым наслаждением наблюдал, как первый кусочек осторожно отправился в рот. То, как реагировал Моцзэ, лис отметил себе как маленькое произведение искусства и искренний комплимент: за секунду сверкнувшие глаза, слегка дрогнувшие, но, конечно, не поднявшиеся уголки губ и вмиг брошенный на повара восхищенный взгляд говорили громче и больше, чем всевозможные приходящие на ум слова. А дальше случилось то, почему Цзяоцю по сей день корил себя за бестактность. Он долго мог себя оправдывать тем, что и понятия не имел, но смотря сейчас, через призму времени и понимания, он грезил, что мог бы и догадаться. Моцзэ ел аккуратно: ни крошки, ни капли, — но так быстро, словно спешил куда-то, а спустя время в некогда заполненном исключительно восторгом взгляде появилось что-то еще. Что-то зверское и холодное. — Не спеши, — хохотнул тогда Цзяоцю с улыбочкой, которую держал при себе всегда, — я же не отберу. Моцзэ застыл. Глянул на лиса, на тарелку, слегка осунулся и еле видимо вжал голову в плечи. — Извини, — проговорил он, окружая себя напускной расслабленностью, и каким-то слишком равнодушным шепотом добавил: — тюремные привычки. И все тут. Цзяоцю молча кивнул, моргнул и тупо уставился на доедавшего уже с меньшим энтузиазмом блюдо ассасина. Улыбка сползла с его лица, вторя потухшему огню внутри. Закончилось все быстро и скомкано. Дождь прошел, оставив за собой только тянувшийся из открытого окна запах, душистый напиток выпит до последней капли, тарелки отставлены в сторону, а Моцзэ после неловкого прощания выпровожен за порог. В доме воцарилась странная, гнетущая тишина, словно коварно издевающаяся над Цзяоцю, в ответ которой он мог лишь задумчиво закусить губу. Неужто эта встреча была такой же, как и первые две? Ни о чем и без перспектив? Он все никак не мог понять, что ж его так тревожит, но казалось, что все и сразу. Во-первых, контактами они с молчаливым ассасином так и не обменялись: сначала как-то не в тему было, а потом… А потом и так понятно. Даже досадно, что ли. Во-вторых, прошлое, что, утихомирившись, до этого храпело где-то в глубине, подобно владельцу разнеженное трепещущим теплом, сейчас проснулось и вновь не давало покоя. Внезапный ком в горле был поспешно проглочен. В-третьих… Цзяоцю присел на кресло, подпирая рукой щеку. В-третьих, он уже и забыл, каково это: готовить для кого-то, кто оценивал его стряпню с подобным удовольствием и вниманием. Цыкнув языком, он вздохнул. Перед Моцзэ определенно стоило извиниться. Хотя бы для собственного душевного спокойствия. Тогда он и решил: немедля поговорить с ним при первой же встрече и надеяться на лучшее. Что конкретно он считал «лучшим», лис предпочел не думать. Но Моцзэ как сквозь землю провалился. Цзяоцю более не видел его ни у генерала, ни в коридорах Комиссий, ни на улочках, — нигде. Иногда ему казалось, что он замечал знакомую прикрытую капюшоном макушку и, обрадовавшись, пытался схватить беглеца. Но только он оказывался на расстоянии вытянутой руки к желанной цели, ассасин пропадал из виду, словно растворяясь в воздухе сиреневатой дымкой. Цзяоцю медленно начинал закипать. Что за совершенно детское поведение? В ход пошли запрещенные приемы и вопросы к Фэйсяо. Будучи личным целителем генерала, поговорить с ней не составило ему труда, а полученная информация оказалась ценнее золота. — Моцзэ? Умный малый, — говорила тогда Фэйсяо, сидя за столом и подписывая какие-то бумаги, — только молчаливый больно. Ну, оно и не удивительно, он немало в заключении пробыл. С нашими-то условиями удивительно, что остался профессионалом своего дела, — она подняла взгляд на Цзяоцю и ухмыльнулась. — А контакт тебе его зачем? Недели две назад видела: вы вместе шли. — К сожалению, не подвернулась возможность обзавестись, генерал, — Цзяоцю сверкал дежурной улыбкой и привычно сощуренным взглядом. — Исключительно рабочая потребность, не надумывайте. — Эоны с тобой, чуть позже отправлю. Так у Цзяоцю оказался номер Моцзэ. И одна беспроигрышная возможность исправить все. Он долго думал, что и как написать. Хотелось сделать все правильно, также обтекаемо правильно, как в тот вечер на кухне. И нужные слова нашлись как-то сами: Цзяоцю постарался не обдумывать дважды, иначе никогда б не собрался. Потому, спустя две недели после неловкого прощания, на телефон ассасина, помимо вежливого приветствия, пришло небольшое, но понятное сообщение: «Я приношу извинения за свои опрометчивые слова. Попрекать того, кто восхищается твоим блюдом, по меньшей мере неприлично. Если это возможно, я бы хотел пригласить тебя завтра на ужин. Я пробую новую рецептуру, и хотелось бы узнать мнение человека, по-настоящему ценящего вкус». Прошла минута, две, три… Цзяоцю не был уверен, почему он ждал моментального ответа, но когда на пятую минуту раздался кроткий звон, он быстро открыл переписку, расплываясь в совершенно глупой ухмылке. Такой непохожей на ту, что он обычно показывает людям. «Не стоит, ты прав. Чтобы достаточно прочувствовать блюдо, не следует торопиться. Но с чего ты взял, что я подхожу?» — гласил ответ, и лис не мог ничего с собой поделать, кроме как, все еще в ухмылке, прикусить нижнюю губу. «По глазам увидел.» «Тогда согласен. Во сколько приходить?» И тогда Цзяоцю почувствовал, как, волнуясь, забилось его сердце, отдаваясь во вновь потеплевшей груди глухим стуком, а щеки слегка порозовели, скрывая за этим нечто давно забытое, такое искреннее и живое, что становилось почти больно. Прошлое обиженно заурчало, а вскрытая старая рана на душе внезапно перестала кровоточить. Да, наверное, именно это и можно назвать началом. Тогда Цзяоцю впервые подумал, что, может, у вьющихся и заново прорастающих внутри него стебельков чего-то горячего и чувственного есть название. Кроткое и всем понятное. Но пока лис его не знал. Пока что лис наслаждался тем, как внезапно размеренная и не менявшаяся долгие годы жизнь завертелась, взбурлилась и переполнилась. Чем? Моцзэ и всем, что с ним связано. С тех пор они стали встречаться каждую неделю и никогда не смели этой образовавшейся традиции изменить. Для них это стало такой же рутиной, как работа, сон и душ по утрам. Они особо не обсуждали обоюдное желание видеться почаще, витавшее в воздухе, но сначала договаривались только на один день, видясь вечером драгоценного выходного дня. Они медленно подступались друг к другу за неспешными разговорами, действительно отдавая всех себя в эти пару часов. Позже, когда одним днем лис написал Моцзэ с невероятно срочной просьбой попробовать новый рецепт, так уж ему нетерпелось, они стали видеться по два раза на неделе, а чуть опосля встречи участились и до трех, иногда четырех. И Цзяоцю удавалось никогда не повторяться. Из раза в раз блюда менялись, словно он их сам и придумывал (что, отчасти, было правдой), и всегда походили на настоящее миниатюрное произведение кулинарного искусства. Цзяоцю мог, конечно, не лезть из кожи вон, его ведь никто особо-то не просил, но почему-то так невероятно хотелось угодить сдержанному ассасину, что решил не противиться глупому желанию. А Моцзэ же с готовностью пробовал все и никогда не отказывался: он скупо, в свойственной себе манере хвалил наваристые супы и кротко улыбался, чувствуя, как тает на языке островатый стейк. И все продолжало быть по-приторному правильно. Дошло даже до того, что, когда они по случайности пересекались в коридорах Комиссии, Моцзэ мог подойти только за тем, чтобы узнать, чем же лис удивит его на этот раз. Совсем-совсем редко у него получалось выпросить ответ. Тогда, в надежде сыграть на неожиданности, ассасин завел привычку выплывать из своей серовато-фиолетовой дымки и появляться у Цзяоцю за спиной все с тем же вопросом, пугая его до невнятного ойкающего звука. Пару раз лис проговаривался, после чего недовольно щурился и шипел на виновника, но со временем как-то попривык к чужому ребячеству и даже как-то умудрялся схватить Моцзэ за руку буквально за секунду до очередной попытки спросить: «А что сегодня на ужин?». Только потом, спустя с дюжину щелбанов, обиженных потираний лба и лисьих самодовольных улыбок, Цзяоцю понял, что в их случае этот вопрос имел намного больше, чем просто скудный интерес и попытки выесть повару мозги чайной ложечкой. Это было чем-то личным, почти интимным, что понимали только они двое, и никто другой не был достоен подобного знания. Их маленьким неизменным ритуалом. От осознания такой простой и очевидной мысли у лиса пробегали мурашки по спине и рукам, мягко будоража все его существо, ушки чуть дергались, хвост подмахивал настроению хозяина, а улыбка вновь смягчалась в предвкушении следующей встречи. И между делом они продолжали сближаться, смакуя новый шедевр повара-целителя или выпивая только-только заваренный чай, они делились каждый раз чем-то новым, что не рассказывали другому раньше. Возможно, даже не рассказывали никому. Цзяоцю нашел в Моцзэ необъятное, нескончаемое утешение, и вещать ему о семье, разбитом сердце, взлетах и падениях, сожалениях и намерениях оказалось так просто, что от привычного внимательного взгляда и вскинутых в понимании бровей сосало под ложечкой. Моцзэ же, не изменяя себе, говорил мало и по делу, но спустя время смог доверить лису историю своего заключения и, словно боясь оступиться, неуверенно открыть чужаку тревоги, в которых погряз с тех пор. Поделился своим пунктиком на чистоту (после которого хозяин домика стал чуть усерднее убираться), страхами прошедших дней, ужасами, с которыми столкнулся. И так Цзяоцю проникся чужим бременем, что как-то, совсем растрогавшись, позволил себе аккуратно коснуться холодной ладони ассасина, успокаивающе дотрагиваясь кончиками пальцев. Его не оттолкнули. Скорее даже чуть придвинули руку, чтобы лису было проще поглаживать ее по костяшкам. Цзяоцю млел, а свербящее чувство где-то на самом дне сознания только усиливалось. Иногда он замечал, как падал в пропасть собственных размышлений, позволял себе утонуть в бесконечно спокойном тембре, не прекращая размеренных нежных движений по напряженной прохладной ладони. Он думал, что, возможно, у натянутой внутри струны, дрожащей от чужого низкого голоса, у желания касаться и слушать всегда сдержанного, а сейчас непозволительно открытого собеседника, у совершенно глупого и детского желания улыбаться так, как умел только Цзяоцю перед Моцзэ, у всего, что заставляло бабочек трепетать в животе, порхать в желании выбраться на волю от преизбытка чувств, у всего-всего было название. Какое-то емкое и очевидное. Но лис его пока не знал, хотя и начинал догадываться. И позже, в тишине наедине с самим собой, понимание, что, вероятно, он вновь наступил на те же грабли, ужасало его посильнее прочего. Но, вопреки собственным опасениям, спустя какие-то месяцы, что для представителя долгоживущего лисьего народа были сущим пустяком, Моцзэ вновь оказался в его доме, но уже с вещами и прочим неразнообразным имуществом. А если совсем просто — они съехались. Сейчас-то Цзяоцю понимал, что это было самой опрометчивой, неожиданной, странной и гениальной идеей одновременно, но тогда это казалось личной маленькой катастрофой. Причины переполоха в голове, на самом же деле, толком и не было: очередной ужин, рука Моцзэ греется в руке целителя. Мягкую невесомую тишину разрушили пара слов о том, как ассасину нравится домик Цзяоцю, и чистосердечное признание, что в нем так уютно, что покидать с каждым разом становится сложнее. Вот он, с позволения хозяина, полюбившееся местечко и не покинул. Но, конечно, кое-что продолжало пугать лиса до глубины измученной души — все продолжало ощущаться правильно. Словно так все и должно было быть, и, вообще, какой Цзяоцю глупец, раз не предложил переехать к нему раньше. Так они стали жить вместе. И, честно говоря, никто из них не жаловался. Произошедшее быстро улеглось в голове и превратилось в такую же рутину, как и все до этого: работа, сон, душ по утрам, но теперь еще и с внезапными, непривычными им обоим совместными завтраками. Да и спали они вместе. Цзяоцю, естественно, сначала учтиво предложил Моцзэ вполне удобный диван, но тот, смерив лиса непонятным взглядом, молча улегся рядом с ним. Как выяснилось позже, Цзяоцю был совсем не против, хотя первые пару минут усердно упирался. Ассасин даже почти поверил! Таким образом, целитель узнал в своей жизни, с недавних пор переполненной Моцзэ, еще пару занимательных потрясений. Во-первых, запах. У любого существа был свой характерный шлейф, который Цзяоцю, в силу профессии и происхождения, невероятно чутко слышал. И иногда этот самый запах был так противен, приторен, что свербел в носовых проходах и вызывал искренне желание уйти. Моцзэ же пах как-то совсем по-особенному. Так, что, принюхавшись, лис осознал, что в комнате полной людей, он найдет ассасина за считаные секунды и не ошибется. Он даже не совсем понимал, как описать этот смешанный аромат: он пах камерной сыростью, кровью собственных жертв, отголосками отчаяния и смертельного бессилия. Он пах так, что Цзяоцю становилось жутко. Но в то же время он пах чем-то пряным, вероятнее всего, приобретенным за время проживания у повара-целителя, и мускусом, от которого у лиса дергались уши, подкашивались колени и помутнялся взгляд. Он почти пьянел от нахождения в одной комнате с мужчиной. Это пугало, настораживало и распаляло одновременно. Во-вторых, он вспомнил, что прошлое никогда не уходит бесследно. К сожалению, Моцзэ не избежал участи стать заложником пережитых дней, но явно постарался скрыть это до конца. Даже почти удачно. Ему снились кошмары. Цзяоцю бы никогда и не выяснил: так поражающе скрытен был ассасин, — мастер своего дела, и правда ведь, — если бы сам одним днем не мучался с бессонницей. Тогда он, пытаясь заткнуть навязчивый голос в голове и заснуть, почувствовал, как судорожно дергается тело на второй половине кровати. Он услышал его неровное тяжелое дыхание и как тихо скрипнула половица под его весом. Моцзэ почти бесшумно оказался у окна, приоткрывая его и глядя в бесконечную темень Яоцинской ночи. Цзяоцю тогда тихо приподнялся на локтях, не теряя манящей возможности засмотреться на слаженную фигуру мужчины, слегка подсвеченную лунным отблеском, и на цыпочках подошел к Моцзэ, осторожно опуская ладонь на его плечо. — Разбудил? — хрипло прошептал тот, не отводя взгляд от тусклых фонарей на улице. Он задумчиво смотрел в самую даль и кусал губы, стараясь прийти в себя. — Извини, может мне и правда стоило остаться на диване. Думал повезет… Не хотел тебя беспокоить. — Дурак ты, — Цзяоцю приподнял уголки губ, подходя совсем близко и склоняясь к плечу ассасина, утыкаясь в него виском. — А тебя ведь генерал умным называла. Моцзэ перевел на приподнявшего голову лиса нечитаемый взгляд. Цзяоцю на это лишь по-доброму вздохнул и, мягко взяв мужчину за предплечье, потянул за собой на кровать. — Теперь точно никаких диванов, дорогой. Они легли, и ассасин уже собирался отодвинуться подальше, как целитель, ни секунды лишней не задумываясь над своими поступками, притянул его к себе в объятия, утыкая его лицом себе в грудь. Может, Моцзэ сначала и продумывал пути отступления, волнуясь, что Цзяоцю делает это все из внезапной жалости, но когда большой пушистый хвост опустился ему на бок, вторя хозяину, прижимая его поближе, он решил смиренно принять свою участь. Так они и уснули. Цзяоцю, наконец провалившийся в сонное забытие почти сразу же, как большие сильные руки обняли его в ответ, и Моцзэ, долго слушавший мирно бьющееся сердце лиса, словно намеренно убаюкивающее своим стуком. С тех пор кошмары снились ему невероятно редко. А спать в объятиях друг друга стало привычно и слишком правильно. И казалось, что воцарившуюся идиллию было ничем не очернить. Но Цзяоцю, будь его склонность к обдумыванию всего дважды неладна, неожиданно вспомнил то, что откладывал еще с первой, которая на самом деле была третьей, встречи. Все же глуп он не был, да и вновь врать себе, признаться честно, не хотелось. Устал он как-то. Догадаться ведь, как же звалось все то, о чем он думал и что вспоминал некогда одинокими ночами, было несложно. Сложнее было принять и поверить. Всего три слова: «Я его люблю», — застревали в горле и в сознании, заставляя лиса вариться в этом тягучем киселе осознания, до последнего не давая выплыть со дна. Сидя в одиночестве, Цзяоцю часто кусал губы и пальцы в тщетных попытках распутать весь этот комок из чувств и ощущений, что преследовали его, подобно тени, последний год. Но даже собственные чувства не пугали его так сильно, как незнание, взаимны ли они. Мальчик он взрослый, обряд закалывания волос уже многие годы как позади, свои трепетания и воздыхания перетерпеть он мог. А вот мысль, что он единственный, кто все это переживает, уже страшит похлеще пучка кинзы в идеальном блюде. Хотя, казалось бы, и думать нечего: живут вместе, вместе завтракают, обедают, ужинают, читают и далее по списку всего того, что они делали вместе, иногда держась за руки или оказываясь в объятиях друг друга. Но коварный чертенок сомнения резво бесился в груди, прыгая со стенки на стенку, заставляя нервно вздыхать. Опасения холодной коркой покрывали только-только распалившуюся заново душу, мучая ее сильнее и сильнее, а доселе обижено мурчавшее прошлое зашипело с новым зверством. Цзяоцю не знал Моцзэ всего; он не знал его, как знал себя, и глупый, совершенно глупый страх, что мужчина ведет себя так, только потому что они сказочно хорошие друзья, проедал в целителе зияющую кровоточащую дыру. А слепо довериться и сказать вертящиеся на языке три слова он, к сожалению, не мог. «Все как и раньше», — корил себя засевший в непонимании и трусости Цзяоцю, обнимая себя руками. — «Все как и раньше, бесполезный ты неудачник... Сделай же что-нибудь…» И тогда, спустя часы потрясывания ногой и одну прокушенную до крови губу, выдохнувшись и решив, что терять ему, кроме веры в себя самого, собственно, нечего, он смирился. Опустил руки, сдался, поднял белый флаг — обзывайте как хотите, а он решил, что любой ценой дождется от Моцзэ трех желанных, решивших бы все слов. Но с пришедшим осознанием собственных ранее закупоренных чувств, которые будто только и ждали, когда же этот глухо забитый ящик вскроют, ждать стало невыносимо тягостно. Ловить на себе взгляды, перехватывать их, многозначительно глядеть в аспидно-синие глаза со слепой надеждой, что ассасин внезапно научился читать мысли. Самому неприкрыто пялиться на Моцзэ, когда тот выходил из душа, разгоряченный и расслабленный, такой, каким он бывает только дома. Он пялился, как по бледной шее стекали капельки воды, закатываясь за воротник. Он проводил каждую взглядом, жалея, что не может подойти и слизать их, провести языком по всей длине влажной кожи. Он прикрыл глаза и чертыхнулся. С каждым днем ожидание все больше превращалось в помешательство. И все стало ощущаться как-то неправильно. Засыпая, он дышал Моцзэ, утыкаясь носом точно в серую макушку, просыпаясь, первое, что чувствовал, был Моцзэ, варивший на кухне кофе. Уходя на работу, в коридорах комиссии он иногда слышал отголоски той самой неповторимой смеси мускуса и безнадежного ужаса, и медленно понимал, что сходит с ума. Потому как желание бросить все и найти обладателя пьянящего запаха затмевало все остальные мыслительные процессы; в ушах набатом стучало сердце, а ладони начинали потеть. Цзяоцю нагло грезил о Моцзэ, о его прикосновениях, голосе, руках, которые недавно, хвастаясь, феерично вертели клинки, и о трех словах, которые ассасин не сказал ни через месяц, ни через два. Сомнения же у лиса разрастались прямо пропорционально. А затем случилось то, что привело Цзяоцю туда, где он был сейчас. Случилась торжественная церемония в честь чего-то, чего он так и не выяснил, да это и не важно. Далеко не о ней пойдет речь. Лиса тогда пригласили без права на отказ как личного целителя генерала Фэйсяо и строго наказали хотя бы на пару минут заявиться в зал. Ему оставалось лишь вздохнуть и надеяться, что за день до торжества какой-нибудь стелларон внезапно обрушит крышу Комиссии. А еще он честно не был уверен, что именно взыграло в его голове: может желание хоть как-то скрасить вечер, а может кризис среднего возраста, — но одевался он чуть более открыто, чем обычно, и подбирал наряд так скрупулезно, словно точно хотел привлечь чье-то внимание. Острое чутье подсказывало ему, что это было необходимо, и, о Эоны, чтоб он хоть раз после этого в своей интуиции засомневался. На церемонии было ошеломляющее множество существ со всех уголков их необъятной вселенной. Все были заняты собой и тем, как бы правильнее пощеголять перед генералом, чтобы запомниться в лучшем свете. На целителя, пусть и небезызвестного, внимания, к его радости, почти не обращали. Шум разговоров, дорогой алкоголь и светское общество превратили Цзяоцю в плывущее само по себе облако. Он разговаривал вполголоса, редко встревал в обсуждения, да и вовсе находился в какой-то прострации. Оказалось, переживать о своем, внутреннем, в окружении толпы было ничем не хуже, чем в одиночестве. И так могло продолжаться вечно, вплоть до самого позднего вечера, утра и следующего дня, если бы только случайно в нос не ударил едва ощутимый знакомый терпкий запах и не заставил резко обернуться. Моцзэ стоял, глядя на разодетого лиса, приложившись спиной к стене, и прожигал его изучающим, немигающим взглядом. Цзяоцю почти чувствовал скользящий по его изгибам взор, почти взаправду ощущал его руки на себе, и, несмотря на множество существ в зале, несмотря на гам и гул, окруживший его, для целителя на долю секунды все перестало звучать и иметь какое-либо значение. Гудящая тишина, перехваченный говорящий все на свете взгляд, немой вопрос в глазах, и кроткий, никому незаметный кивок заставил содрогнуться повисшее сквозь расстояние напряжение. Раздумывать дольше они не намеревались. Одни Эоны знают как и с какой скоростью мужчины оказались дома. Только-только захлопнув дверь, звонкий стук словно чуть пробудил их от странного забытия, и они переглянулись. Стоя друг на против друга с минуту, казавшейся обоим совершенно бесконечной, Моцзэ проследил за тем, как Цзяоцю медленно облизался, и первым прильнул к нему, вжимая во входную дверь, касаясь своими губами его. Этот поцелуй не был наполнен той страстью, с какой они бежали, чтобы уединиться; они даже чуть стукнулись зубами, что вызвало у лиса глупую, смущенную улыбку. Этот поцелуй не был пылким и напористым, но он опьянял посильнее дорогого алкоголя на церемонии. Этим поцелуем, как казалось целителю, Моцзэ старался сказать все то, что не произносил ранее, передать то, что витало в воздухе немым, но искренним признанием. Цзяоцю всерьез чудилось, что былые тонкие стебельки только посеянных чувств теперь стремились прорасти его насквозь, хотели расцвести, оплетали его ребра, сжимали и рвались наружу, как и истерично бьющееся сердце. Его вело от легкого прикосновения к губам, и только руки Моцзэ, предусмотрительно умостившиеся на его талии, притягивавшие ближе, удерживали лиса от того, чтобы рухнуть в пол на подкашивающихся коленях. Цзяоцю точно в какой-то момент обезумел и не заметил. Потому как, если бы его спросили, что случилось после этого невинного прикосновения, которое он посмел осквернить словом «поцелуй», он бы точно запутался в показаниях. Его трогали, гладили, сжимали, Моцзэ окружил его собой со всех сторон и не планировал отпускать. Лис цеплялся за сильные плечи, когда его, не прекращая целовать, чуть ли не вылизывать, отнесли и уронили на застеленную кровать, прижимая к прохладному одеялу собой. Цзяоцю было обжигающе жарко, он горел изнутри, дрожал и весь сжимался от льющихся через край ощущений. Он выгибался под испещренным шрамами телом, царапал коготками напряженные плечи, громко вздыхал и вскрикивал от каждого движения Моцзэ внутри него. Нежность в глазах напротив, глядящих, осматривающих, упивающихся открывшимся видом, восхищающихся, заставляла Цзяоцю обреченно скулить и жмуриться, посильнее прижимать ассасина к себе. Его ласкали до поджимающихся пальцев ног и казалось, что широкие, неизменно холодные ладони были везде: аккуратно проводили короткими ногтями у основания хвоста, зарывались в розовые волосы, чуть тянули за них, гладили прижатые к голове и подрагивающие ушки. И так по нескончаемому кругу. Но точкой невозврата для Цзяоцю стал сделанный после особо точного толчка глубокий глоток воздуха, заставивший рецепторы ощутить и впитать запах Моцзэ во всем его естестве, смешавшийся уже с его, лиса, собственным. Весь мир вмиг сжался до маленькой точки, до двух тел, отчаянно жмущихся друг к другу и шепчущих какой-то неразборчивый успокаивающий бред, и, когда чувств стало чересчур много, когда каждый низкий вздох Моцзэ стал сопровождаться звонким, протяжным, слегка хрипящим из-за сорванного голоса стоном, Цзяоцю исступленно закатил глаза и вздрогнул всем телом, не в силах более ни секунды выдержать такой сладостной пытки. Перед заполоненными пеленой глазами плясали искры, в голове было ошеломительно пусто, и казалось, что грудная клетка давно пробита взбушевавшимся сердцем. Три просящихся наружу слова рвались из глотки, но лис, горько хмыкнув, смог только провалиться в туманную истому, опуская дрожащие веки. Он не был уверен, сколько пролежал неподвижно, приходя в себя, но, когда очнулся и приоткрыл один глаз, он оказался абсолютно чист, укрыт, а рядом, читая какой-то среднесортный детектив, сидел совершенно нагой Моцзэ. Цзяоцю вмиг зажмурился, отвернул голову и почувствовал, как густо краснеет. Да, невероятно подходящее время, чтобы стыдиться своих поступков и чужого тела. Однако, невероятно привлекательного… От этой мысли он побагровел еще сильнее. Погодя пару минут, полежав в уютном тепле собственной постели, примирившись и с внутренним бесом, которому как-то наскучило скакать внутри, и с заткнувшимся прошлым, что недоуменно тыкало когтем куда-то под ребра и уже само подгоняло хозяина что-то сделать, он перевернулся на бок и придвинулся к ассасину, обнимая его поперек живота. Как он и говорил: терять ему, кроме веры в себя, было, собственно, нечего. И вот, мы вернулись к тому, с чего начинали: к подвешенной тишине залитой закатным светом спальни, к ладони на розовой макушке и к уткнувшемуся в бледный бок носу. Но слова, до сих пор казавшиеся такими жуткими и постыдными, теперь же как-то сами выпали изо рта, не давая Цзяоцю передумать. — Моцзэ, дорогой… — он приподнялся на руках и сел, скрестив ноги, смотря точно в глаза отложившему книгу мужчине. Тот терпеливо глядел в ответ, внимательно ожидая продолжения. — Я люблю тебя. Воцарилось странное молчание. — Я знаю, — кивнул Моцзэ, а его уголки губ тронулись в неширокой улыбке. — Я тебя тоже. И Цзяоцю застыл. Несмотря на слепую надежду на лучшее, то самое «лучшее», которое он предпочел не уточнять, — это было не то, чего он ожидал. Успев напридумать всевозможные варианты того, как и что пойдет не так после этих, как оказалось, совершенно обычных трех слов, получить взаимный отклик было… Неожиданно. Но совсем не неприятно. Как там он это обзывал? Точно! Правильно. — Выглядишь так, словно не знал, — пошутил Моцзэ в своей манере и, не услышав привычного мягкого смеха, потерянно зыркнул на целителя. Видимо, по ошеломленному состоянию, в котором пребывал застывший мужчина, ассасин понял многое, потому что далее последовало совершенно пораженное: — Ты что, не знал? Цзяоцю прикрыл глаза ладонью, нервно хихикнул и помотал головой. — Откуда бы…? — Я думал, это было довольно… Очевидно. Моцзэ почесал лоб и ошарашено выдохнул. Секундой позже на щеки все еще приходящего в себя лиса опустились шершавые ладони, вынуждая поднять усталый взор на ассасина. — Я люблю тебя, Цзяоцю. Люблю тебя, люблю, — уверено твердил низкий, гипнотизирующий голос, пока сверкающие синие глаза глядели на целителя. — Я не знал, что это нужно уточнять. Мне казалось, я довольно прямолинеен и понятен в своих действиях. Цзяоцю глядел перед собой и никак не мог перестать широко и зубасто улыбаться. Хвост за его спиной совсем разошелся, а уши чуть опустились. Он тихо, наконец расслабленно, рассмеялся. Оказывается ощущение спавшей с плеч непосильной ноши было невероятно приятным. — Потому что ты дурак, — и, чуть погодя, добавил: — И я дурак. Я, все же, дурак чуть побольше. И не собираясь терять более ни секунды драгоценного времени, Цзяоцю мягко поцеловал Моцзэ, притянув его за шею. Они обнимались, целовались до самой поздней ночи, будто заново познакомившись и узнав друг друга. Лис зацеловывал лицо ассасина, касался губами всего, до чего мог дотянуться, не оставив ни сантиметра без своей бескрайней любви, а Моцзэ на это, так несвойственно себе, улыбался и фыркал, мягко прижимая Цзяоцю к себе. Тело к телу, губы к губам, душа к душе. И все это было так изумительно правильно.