Пророческое обречение

♝ ♝ ♝

Тишину в саду прерывал шелест листьев и шум воды, текущей сквозь замысловатый орнамент небольшого фонтана. Сквозь зелёную листву пробивались золотистые лучи звезды, поблёскивая на поверхности воды и пожелтевших страницах толстой книги. Лёгкий ветер подхватывал медовые пряди, слегка небрежно сплетённые между собой. Кристаллы античного венца на волосах переливались при каждом движении головы. Лазурные глаза неотрывно следовали за пальцами, мягко скользящими вдоль строк, написанных сияющими золотыми чернилами. Принцесса иногда засматривалась ввысь, когда слышала пение птиц, дабы отыскать взором среди них ту, чьи поэзии привлекали больше всего. Младшая Коррино уже в сотый раз погружалась в историю тех, чьи флаги были окрашены в тот же глубокий зелёный цвет, что и окружал её сейчас. Дом Атрейдес. Гласил заголовок старой книги о Великих Домах Империи. Множество имён предков Атрейдесов, что слетали с её губ подобно молитве, были уже немного стёрты от того, как часто проводилось по ним кончиками пальцев. Каждый раз, когда в истории владык зелёной планеты на глаза попадалось упоминание её Дома, так она непроизвольно улыбалась. Скамья из белого камня уже перестала быть удобной, но девушка никак не обращала на это внимание. Что бы сказала Преподобная мать, если бы застала за подобным занятием? Она бы не отругала свою ученицу за то, что та изучает историю Великих Домов. Однако точно бы высказалась по поводу того, что Ирулан никак не желала перелистывать страницу с до боли знакомым всем в Империи именем. Паулюс II Атрейдес. Коррино не совсем интересовала именно его биография, которая была известна ей от начала до конца. Скорее, пустая страница с заголовком «Браки». Такая же пустая, как и та, чьё имя будет на ней запечатлено. Великий Мейстер хранил пустую страницу — как будто и сам ждал, сдерживал перо, выжидал сигнала. Пола ещё не короновали, и она — ещё не его жена. Ирулан могла лишь только гадать, что же именно напишут о их браке на этой странице. Что же напишут о ней самой? Не то чтобы она затаив дыхание ждала рассказов о себе — нет, её учили иному. Отец и вовсе не позволял ей читать главу о ней самой в семейной летописи. Подобная недооценка её характера всегда раздражала. Как будто она позволила бы себе такую слабость — любоваться собственным отражением в словах. Она любила думать, что нет. Поэтому, сидя в одиночестве, глядя на пустой лист, как на своё отражение, Коррино словно придумывала себе совершенно иной образ. Образ той девушки, чьё сознание не было запятнано гессеритским хладнокровием и пустой любовью к тому, кому она принадлежала с самого своего первого вдоха. Ирулан, приходилось задумываться, точно ли это лично её чувства, а не чужие слова, завёрнутые в обёртку долга? «Ты станешь его законной женой, никто не может отнять этого у тебя». «Гордись, ты — его невеста». «Когда он станет императором, ты обязана быть подле него». Но никто никогда не говорил о любви. О любви, которой, казалось, и не было — ни с одной стороны. Принцесса помнила слова сестры. «В Империи нет места для любви». Ирулан не желала повторять судьбу Эдвины, что впервые позволила себе любить и в итоге стала жертвой в короткой, но ужасающей войне, потеряв того, ради кого отказалась от обета Дочерей Гессера. Разве Пол — тот, ради кого можно предать всё, из чего она соткана: холод, дисциплину, логику? Если бы да, она, наверное, с лёгкостью позволила бы себе исчезнуть. Целиком. И всё же, если бы в ней жила настоящая любовь, разве не почувствовала бы она её? Разве сердце не дрогнуло бы при его взгляде? Не затрепетало бы от прикосновения, пусть даже холодного, дипломатичного? Разве она не заметила бы сама в себе хоть мгновение того, что описывают в легендах и старинных хрониках — в тех самых, которые Бене Гессерит называли «бесполезными женскими фантазиями»? Нет. Всё было слишком чисто, слишком выверено. Пол был не мужчиной — а задачей. Будущим, короной. Её обязанностью. Наследница училась различать истинные чувства от навязанных. Но с каждым днём всё труднее было отделить своё собственное от чужого. Как будто кто-то попытался влить в её вены чужую кровь, которая пыталась заставить сердце биться, но не получалось. Иногда ей казалось, что даже мысли принадлежат не ей. А чувствовать — значит предавать порядок. Порядок, в котором девочка Коррино станет женой Атрейдеса, а потом — его тенью. Но в это утро, одна, перед пустой страницей, она позволила себе слабость. А что, если не хочу? Мысль ослепила, как вспышка. Мгновенная, почти кощунственная — и всё же правдивая. Не как приказ, не как сомнение, а как отчаянный голос из самых глубин её, не обученной, не выдрессированной, не политической сути. Она не хотела этого брака. Но только через него — шанс править, пусть даже из тени. Шанс — однажды выйти из неё на свет. Склонив голову к плечу, Ирулан медленно прикрыла глаза, будто боялась, что кто-то уже читает её мысли. Так вот, что чувствуют женщины перед тем, как стать пешками в чужой игре? Позади послышались тяжёлые шаги, которые Коррино сразу узнала. Медленным движением руки она закрыла книгу, глянув назад через плечо. Сир Восс сдержанно кивнул головой, вызывая у девушки слабую улыбку. — Принцесса, леди Эдвина ожидает вас за завтраком. — Раздался его бархатный голос. Протектор, что присягнул Ирулан три года назад, даже спустя просьбы не лишался формальностей. За это время она уже успела привыкнуть к нему, что обращение по статусу и тем более на «вы» крайне резало слух. Младшая Коррино сама удивилась, когда фраза «оставить официальность» соскользнула с её губ, не дав ей возможности подумать над подобным требованием. Она осознавала, что при дворе ей хотелось иметь хоть кого-то близкого, желательно не из родни. Впрочем, мужчина не дал точного ответа. Он носил имя, забытое в летописях провинциальных Домов — Каэтан Восс, сын Дома, что больше не упоминался при Императорском дворе. Ирулан никогда не спрашивала о его прошлом. Но знала: он выжил в этом мире, потому что умел быть незаметным, оставаясь собой. Принцесса такого не умела. Вся её сущность стремилась быть в центре внимания, при этом оставаясь самой собой. Настоящей собой. Наследница медленно встала со скамьи, позволив складкам золотого оттенка платья опасть вдоль тела, будто подчёркивая каждое движение. Сад, залитый золотым светом, дышал тишиной. Солнечные лучи скользили по колоннам, по влажной плитке, по боковым панелям шёлковых ширм и, наконец, легли на него. Кайрен Восс стоял у одной из колонн — как часть интерьера. Он не носил парадной брони, не позволял себе ни позолоты, ни лишних деталей. На нём был приглушённый бронекомпозит, встроенный в плотный тёмно-серый мундир, подбитый на плечах и груди гладкими защитными пластами. Материал не блестел, но в утреннем свете будто дышал: мягкий отблеск проступал по сгибам и краям, подчеркивая форму, не нарушая сдержанности. Его лицо — резкое, но точное, почти выточенное. Челюсть, на которой задерживался свет, глаза, будто вырезанные из камня. Волосы были коротко выбриты — строго, аккуратно, но не начисто: тонкая щетина покрывала череп, придавая голове правильные очертания, как у статуи. Он был неподвижен, и в этом молчании заключалась сила. Дочь Императора взглянула на него — бегло, машинально, как на кого-то слишком знакомого, чтобы задерживать внимание. И всё же отметила, как свет скользнул по его затылку, подчеркнув рельеф черепа, и исчез, оставив только тень. Вскоре они вышли из сада. Идя по коридорам дворца, Ирулан намеренно замедляла шаг, чтобы идти рядом со своим протектором. Её не устраивала мысль того, что Каэтан идёт позади неё. Именно рядом с ним, в спокойной тишине и деликатном напряжении, ей хотелось позабыть, кем она была рождена и кем должна стать — и просто… Быть.

♝ ♝ ♝

Столовая была просторной, но не вычурной. Пропорции зала соблюдались строго, без намёка на избыточность. Стены, выкрашенные в мягкий оттенок слоновой кости, были украшены тонкой геометрической резьбой — едва заметной, больше ощущаемой взглядом, чем читаемой. Узоров было немного: акценты расставлялись точно, как в имперском приказе. Длинный стол из светлого дерева занимал центр комнаты. Он не был рассчитан на сотню гостей, всего дюжина мест, выверенных по расположению, будто каждый гость играл заранее определённую роль. Стулья с высокой спинкой, обитые гобеленовой тканью, повторяли тон стен, а ножки и подлокотники были покрыты тем же матовым защитным лаком, что и панели на полу. Потолок оставался высоким, но лишённым хрустальных люстр — вместо них от встроенных в потолок ниш мягко светили сферические лампы, светошары, как и полагалось императорскому стилю. Свет не слепил и не рассеивался — он подчёркивал. Всё в комнате было рассчитано на сдержанное величие, в котором ни одна деталь не смела нарушать строгости порядка. Здесь принимали пищу, не наслаждаясь, а демонстрируя стабильность. Здесь не разговаривали громко. Ирулан это знала — она выросла в таких залах. В этих позолоченных узорах и дорогой роскоши выделялась женская фигура, уже сидящая за столом. Медно-рыжие волосы дамы не давали обратить должного внимания на интерьер, словно намеренно нарушая выверенные имперские творения. Эдвина обернулась, стоило Каэтану закрыть дверь за своей принцессой. Мягкая улыбка заиграла на её розоватых губах, а глаза заискрились при виде сестры. Встав со своего места, она поспешила обнять Ирулан, ласково проводя руками по девичьей спине. — Как же я успела по тебе соскучиться. — Проговорила она. — По тебе, по дому, по отцу… Младшая Коррино уткнулась старшей сестре в плечо, прикрывая веки, вдыхая знакомый аромат сандала и кедра с примесью дымчатого гваяка. Примерившая на себе тысячи ролей, начиная от матери, заканчивая верной подругой, Эдвина всегда оставалась ближе всех к сердцу девицы. — Ты сильно похудела, неужели путешествия так вымотали тебя? — Спросила наследница, отстраняясь. Женщина скромно посмеялась, сплетя пальцы рук с Ирулан. — Ты просто меня давно не видела, а вот путешествия пошли мне на пользу. — Ответила она. — Как-нибудь позже расскажу тебе, что же мне довелось повидать на дальних планетах вселенной. Девушка сдержанно улыбнулась, следуя за Эдвиной к столу. Её платье глубокого голубого оттенка словно выступало как протест в стенах Дома, чьё знамя являлось золотым. Старшая Коррино всё реже и реже надевала цвета своей семьи, предпочитая носить одежду цвета, который ассоциируется у неё с погибшим возлюбленным. Елена Мохийям осуждала свою бывшую ученицу за подобную открытую слабость, но Эдвина стояла на своём, заявляя раз за разом, что это напоминание тем, кто позволил Ксиону погибнуть. Но Ирулан знала, что это скорее напоминание сестры самой себе о том, чем она могла обладать по праву. Любовь. Насколько же мы не похожи. Запах только что испечённого хлеба на мгновение отвлёк её от мыслей: тёплый, плотный, с пряным оттенком зёрен и соли. На столе уже были поданы тонкие ломтики холодного мяса, тёмные ягоды в фарфоровой посуде, маслянистые оливки, лёгкие сыры в сдержанной подаче. Всё выглядело аккуратно, почти схематично — как и должно быть в доме, где пища подаётся не ради удовольствия, а ради порядка. Принцесса не стала дожидаться слуг и принялась самостоятельно наливать себе чай. В присутствии Эдвины все остальные слуги немедленно удаляются, поскольку она предпочитает полное уединение. Такая черта сестры нравилась младшей наследнице — её нежелание подстраиваться под определённый типаж женщин Великих Домов. — Всё ещё блуждаешь по страницам истории Атрейдесов? Или наконец нашла что-то, что не звучит как агитация для юных патрициев? — Иронично спросила женщина, отпивая из своей чашки чая. Рука девушки, державшая нож, замерла в воздухе, когда она намазывала масло на хлеб. Ирулан стрельнула в сестру недовольным взглядом. — Следишь за мной? — Видела, что в библиотеке вновь отсутствует эта книга. — Её губы дрогнули, едва сдерживая улыбку. — История Дома Атрейдесов — прекрасный сон для юных невест. Ты, похоже, решила задержаться в нём подольше. — Я просто проверяю, не стали ли они скромнее за последние сутки. Пока нет. — Младшая Коррино слабо улыбнулась. — Не пойми меня неправильно, Паулюс Атрейдес действительно очень хорош собой, — Сказала леди Эдвина. — Я наблюдала за ним на ассамблее. Что ж, если он и не станет достойным императором, то уж точно будет красивым. Ирулан с возмущением выдохнула, в то время как её старшая сестра залилась смехом. — Сомневаюсь, что из него выйдет плохой император. Его растили для этого. — Произнесла девица, словно говоря больше о самой себе, нежели о Поле. Однако её саму не растили быть императрицей. Лишь супругой. Эдвина поджала губы, уводя свои карие глаза в сторону. — Уже предвкушаю духоту конклава. — С лёгким презрением проговорила она. — Можно лишь догадываться, что нас ждёт, когда он покинет Ландсраад и станет правителем. Несомненно мы получим тысячи заявок на его место. Поднеся чашку к губам, младшая Коррино замерла, хмуря брови и прикрывая глаза. Она подумала о тех, кто уже готовил почву: о кланах, до сих пор державшихся в тени, и о тех, кто скрывал острые зубы за витиеватыми фразами дипломатии. Едва Пол уйдет из Верховного Совета, его место не останется пустым и часа. Ландсраад всегда был ареной, но теперь — ареной с сорванными цепями. Она знала, что предстоящий год принесёт не только официальную коронацию, но и бесконечные сессии, торги, союзы, угрозы, выжидания. Её отец считал, что подобное время идеально для Коррино — если только дочери смогут занять верную позицию. А принцесса привыкла к правильным позициям. Но этот новый игрок, упомянутый вскользь в докладе на прошлой неделе… Она никак не могла выкинуть из головы это имя. Незначительное, провинциальное. И всё же слишком часто звучащее на устах тех, кто предпочитает шептать, а не говорить. — Надо отдать место тем, кто стоит наравне с Атрейдесами. — Произнесла девица почти спокойно, будто между делом. — Не отдать, а скорее вернуть. Пауза была короткой, но ощутимой. Леди Эдвина медленно отложила свою чашку, не сводя взгляда с младшей. Она поняла, о ком речь. Дом Талигари. Ирулан подумала о них — о Доме, чьё имя произносили шёпотом на приёмах, не из страха, нет, но из-за определённой уклончивости, с которой даже самые влиятельные дома предпочитали обходить прямые сравнения. Все знали: когда Ксион Талигари и Эдвина были помолвлены, Дом Талигари приблизился к трону ближе, чем кто бы то ни было за последние десятилетия — даже Атрейдесы, несмотря на своё обаяние и безупречную репутацию, не стояли так близко к сердцевине Империи. Эдвина никогда не говорила этого вслух, но младшая видела, как та держала себя — будто носила не фамильное кольцо, а саму корону. Владыки Лампадаса — планеты, где ментатство не просто традиция, а дыхание самого ландшафта, где даже дети говорили, будто записывая мысль для анализа. В крови каждого из них, как считалось, текла древняя формула — остаточная память первых ментатов, сумевших выстроить общество, где логика не подавляла чувства, но направляла их. Лампадас был чужд сентиментальности, как и сами Талигари: отточенные манеры, тонкие лица, глаза, будто вырезанные из нефрита — и при этом в каждом из них ощущалась глубинная, опасная сложность, как в искусной конструкции, которую лучше не трогать без плана. Младшая Коррино знала, что Талигари — тема, которой лучше не касаться в присутствии сестры. И всё же политика не спрашивает разрешения, когда стучится в двери. Особенно в их Доме. — Если говорить о старой знати… — Начала Ирулан, прощупывая почву, наблюдая за реакцией сестры. — Талигари ведь не лишены титулов, просто не участвуют. — Анил, — Кивает Эдвина. — Всегда был осторожен. Мои письма отклонялись самыми вежливыми отказами, которые я когда-либо читала в своей жизни. — Не станем ему писать, Анил сделал свой выбор, а у Дома Талигари есть и другие наследники — не менее достойные. Женщина чуть дернула уголком губ, нервно усмехнувшись — почти с жалостью, почти с вызовом. — Я бывала на Россаке не раз, после гибели Ксиона и позже. — Она постаралась сказать стойко. — И всё же других наследников я там так и не встретила. Ирулан нравилась мысль, что она одна из тех, кто знает больше. — Ты думаешь не о тех наследниках. — Её глаза сверкнули, а на губах прорезалась мягкая ухмылка. — Вспомни тех, кого никогда не признают наследниками. Рука леди дрогнула, глаза заморгали чаще. — Дочь? Неужели у них есть дочь? — В трещинах её голоса слышалось небольшое возмущение. Ирулан медленно и торжествующе закивала. — Аделаида Бреннан Талигари, первая своего имени. — Медленно, словно стараясь проанализировать личность через имя, произнесла девушка. Ирулан не знала дочь Анила Талигари лично — лишь смутные сведения, обрывки донесений. Но имя её, обрамлённое тем же холодным сиянием, что и фамилия, звучало с той же недосказанностью, с какой говорят о людях, способных не только выжить, но и переписать правила, по которым выживают другие. Эдвина прикусила нижнюю губу, отрицательно покачивая головой. — Нет, — Вырвалось из неё едва слышно, но с тем типом категоричности, что звучит тише шёпота, но громче крика. — Нет… Её не могли скрывать, я бы знала. Голос был ровный, без изломов, но в глазах — буря: смятение, подогретое праведным негодованием. Женщина не металась, не повышала тон, но её дыхание участилось, и пальцы, стиснутые в перчатке, едва заметно дрогнули. — Если же… если же всё-таки скрывали, — Отчеканила Эдвина, будто слово «если» нужно было обнажить, как клинок.— То это делалось не по доброй воле. Не просто так. С какой-то… определённой целью. Последнее слово она выговорила почти со вкусом, как яд, от которого заранее знаешь: обожжёт горло. Ирулан наблюдала за ней с безмолвным вниманием, скользя взглядом по почти идеально собранной женщине, чьё лицо сохраняло дворцовую выправку, даже когда под ней сдвигались пласты уверенности. Удивительно, как сдержанность могла выглядеть одновременно и как броня, и как трещина в ней. Не лжёт. Она правда не знала. Или хорошо делает вид, что не знала. Но что-то в этой реакции, в том, как Эдвина проговорила «определённой целью», — подсказывало: теперь она захочет узнать всё. И, возможно, больше, чем следовало бы. — Я уже жалею, что рассказала тебе. — Улыбка, мгновение назад тёплая, соскользнула с лица младшей Коррино, оставив губы сжатыми в тонкую, почти упрямую линию. — Я надеюсь, ты помнишь слова отца: «Коррино не замешаны ни в чём, кроме политики и власти». Не так ли? Эдвина бросила на сестру взгляд, в котором вспыхнуло мимолётное оскорбление — почти обида, и всё же это была лишь маска. В её глазах уже заплясал тот знакомый, холодно-расчётливый блеск, с каким она принимала политические удары и делала их оружием. Ирулан опустила глаза. Неужто от Ксиона переняла эту ментатскую маниакальность? Леди Эдвина резко встала из-за стола. Ножки стула с неприятным скрежетом прошлись по гладкой поверхности пола, как будто сами выразили несогласие с тем, что только что было сказано. — Я не обладаю навыками боевого искусства, участвовать в грядущей войне я не собираюсь. — Голос её был низким, почти шипящим, но пальцы дрогнули в воздухе, приказывая молчать. — Но не смей меня предостерегать. Она метнула пальцем в сторону сестры, и тот жест показался резким, почти болезненным. Юная принцесса хмыкнула, прикрывшись холодной насмешкой, но внутри у неё всё сжалось. — Аделаида нужна мне. — Добавила женщина, теперь уже почти без эмоций, с такой уверенностью, будто имя это значило для неё куда больше, чем стоило признаться. — Что ты имеешь в виду? — Голос сорвался резче, чем Ирулан бы хотелось. — Я не позволю тебе манипулировать этой девушкой ради мести, которая так и не будет написана в летописи. — Я напишу, если понадобится. — Глаза Эдвины остекленели, словно внутри неё что-то закрылось окончательно. Боль уступила место намерению. — Я не буду в этом участвовать, даже не проси. Эдвина натянуто ухмыльнулась, без капли веселья, как человек, уже решивший всё до последней детали. Её шаги были быстрыми и решительными, и, когда она повернулась через плечо, лицо её было мраморно серьёзным. — Я и не стану. — Слова были сказаны глухо, но вес их будто на мгновение осел на плечи младшей. — Когда долг заговорит, ты не сможешь молчать. Тревожная пауза осела на обеих сестёр. — Аделаида Талигари нужна мне на ассамблее. Отдай ей место Атрейдеса.