Пророческое обречение

♚ ♚ ♚

Холодное утро Каладана жестоко вытянуло свою гостью из хватки сна. Некогда тёплые простыни охладели, словно намеренно не давая молодой особе сонливо прикрыть веки. Пара прядей кудрявых волос щекотали девичье лицо, побуждая её раздражённо откинуть их на подушку. Воздух в комнате стоял неподвижный, плотный, словно за ночь натянулся и задубел, и теперь давил на кожу липкой прохладой. От простыней тянуло сыростью, тонкой, но въедливой, от которой не скрыться ни под одеялом, ни в себе. Пальцы неохотно шевельнулись, зябко сжались в кулак — суставы будто не до конца проснулись, тело всё ещё цеплялось за остатки тепла, как утопающий за обрывок сна. Такой планета встречала её каждое утро на протяжении месяца. С момента, как один из главных владык покинул её. Каладан не впускал — он обволакивал, держал, томил. Сухой свет просачивался сквозь панорамное окно, ложась на лицо не поцелуем, а выговором. Он не звал проснуться, он вынуждал. И каждый рассвет был почти одинаковым: вязким, тяжёлым, будто тянущимся сквозь вату. Сквозь эту густую, нищенски-тёплую плоть утра и проходила девичья нынешняя жизнь. Медленно, упрямо, без надежды на перемену. Но сегодняшнее на один оттенок светлее. Пол Атрейдес вернулся. Никогда прежде одиночные тренировки не казались Аделаиде столь невыносимыми. Ей приходилось тренироваться одной, даже когда он был во владениях, но мысль о том, что в любую секунду её глаза зацепят знакомую высокую фигуру в дверях в позе молчаливого высокомерия, сопровождала девицу. Подсознание на фоне выверенных мыслей разума грезило о том, что мужчина вот-вот окажется рядом с ней, прервёт её напускную сдержанность. Но в этот месяц она лишь надеялась, что в дверях не окажется леди Джессики, чьи поучения уже впились в кожу мёртвой хваткой. Ей удалось успешно подменить мысли ученицы на аксиомы гессериток. Но, видимо, не все. Талигари резко поднялась с постели, невзирая на ещё слегка сонное состояние. Одна из бретелек ночного платья соскользнула с плеча, рука автоматически потянулась поправить её, но замерла в миллиметрах. Воспоминание вспыхнуло почти без предупреждения — дыхание в темноте, близость, чужая рука, скользящая по девичьему бедру, и то, как мужчина, не сказав ни слова, склонился к её плечу и зубами подтянул бретельку обратно на место. Движение было неторопливым, будто намеренно растянутым, и в нём не было нежности, только сдержанная настойчивость, густая, как ночь. Его взгляд в тот момент был странно сосредоточенным, будто он видел не ткань, а саму её — открывшуюся, живую, без тени жестокой судьбы. Именно тогда Адель прижалась к нему крепче, почти судорожно, словно страх отдалиться стал сильнее стыда. Зачем повела себя так? Девичьи брови надломились, а нижняя губа слегка порозовела в тисках зубов. На фоне морозного утра отголоски прошлой ночи, полные страсти, заставляли принцессу, словно на подсознательном уровне, стремиться вновь ощутить тепло чужого тела. Как смею после стольких тренировок праны-бинду поддаваться человеческим влечениям? Аделаида поёжилась, прижав простынь к сухим губам, безрезультатно стараясь согреться. Но нужного тепла не находила. Потому девичья рука, словно всё ещё с налётом подлунного исступления, стала скользить вдоль кожи там, где ещё были запечатлены чужие чувства. Пальцы плыли по плечам, оставляя за собой согревающую, покалывающую дрожь. И вдруг в этом движении что-то изменилось, кожа отозвалась иначе, под ней будто шевельнулось нечто чужое, но давно родное. На запястье возникло ощущение сжатия — не резкого, не угрожающего, а плотного, почти заботливого, колючего. Как будто из глубин её собственных воспоминаний, из сумеречного леса, запечатлённого во взгляде ментата, вырвалась тонкая живая лоза, обвилась вокруг руки, пошла вверх, повторяя путь девичьих пальцев. Веки сомкнулись, ресницы затрепетали, а в мыслях, словно разбивались капли, всплывало увиденное — отблески взгляда, затяжные выдохи, тепло ладоней, касавшихся её так, словно под кожей было что-то живое, хрупкое, стоящее обожествления. Девушка искала то тепло в себе, в воздухе, в движениях рук, но оно не возвращалось, оставалось недостижимым, как сон, ускользающий с рассветом. И потому ей оставалось лишь вглядываться в то, что некогда согревало её без усилий, воскрешая в памяти каждую деталь, вплоть до дрожи под рёбрами и медленной, едва заметной судороги в пальцах. Она чувствовала, как эта тёплая, липнущая к коже хватка медленно ползла вдоль предплечий, щекотала локти, охватывала плечи, скользила по ключицам. Её дыхание сбилось, грудь вздрогнула, но не от страха — от узнавания. Ветвь добралась до шеи и, задержавшись, сомкнулась на ней — нежно, как будто бы с лаской, но достаточно крепко, чтобы почувствовать: отпустить уже не сможет. Не захочет. Ладонь поднялась выше, скользнула по подбородку, пока не коснулась губ, будто ища на них остаток чужого дыхания. Она открыла глаза, медленно, с дрожью в ресницах, и внезапно поняла, насколько глубоко увязла — как стала отражением того, чего некогда боялась. Значит ли это, что теперь ей придётся бояться самой себя? Талигари отпрянула от собственной руки, словно обожглась. Веки медленно приоткрылись, а ладонь, будто стыдливо, нырнула обратно под одеяло. В комнате было холодно, пусто. Пола рядом не оказалось — он ушёл ещё до рассвета, оставив лишь тишину и лёгкий запах на ткани. Ни прикосновения, ни тени присутствия. Ощущение пустоты проникло глубже мёрзлого утра, и в этом молчании она ясно поняла: чужое тепло теперь — только воспоминание, не способное согреть. Откинув одеяло, Аделаида позволила мягкому холоду в комнате коснуться её тела. В голове отчеканили слова Джессики, сказанные ею пару дней назад. «Я вижу, как ты стараешься докопаться до истины, и твоё время пришло. Как только герцог Лето вернётся с Ландсраада, ты сразу же получишь всю необходимую информацию». Слово «необходимую» по-прежнему вызывало в ней сомнение — слишком выверенное, слишком холодное. Как будто и без того отмеренная истина могла быть дозирована. Прошедший месяц под гнётом гессеритской дисциплины вытянул из неё всё излишнее. Тело привыкло подчиняться, дыхание стало ровным, движения экономными. Она научилась следить за мельчайшими изменениями в голосе, темпе речи, тенями в зрачках. В девичьем взгляде стало меньше вопроса и больше анализа. Меньше колебаний и больше чёткости. Но вместе с этим уходило и что-то иное. Что-то, что не отработаешь в стойках, не удержишь в жесте — её живость, искренность, изъяны. Они не стирались насильно — исчезали, будто сами собой, под натиском того, чему её учили. Аделаида чувствовала, как становится другой. В чём-то более сильной, в чём-то более пугающей. Будто бы кожа осталась той же, а то, что под ней, сменилось. Меньше человечности. Меньше себя. Может, такой она и должна быть? Без дрожи в голосе, без спонтанных желаний, без утренней слабости в воспоминаниях о руках мужчины? Может, именно такой понравлюсь тебе больше? Сквозь зубы сошёл тихий шик, принцесса уткнулась лицом в ладони, делая пару выдохов, словно старалась лишить саму себя всё ещё оставшейся уязвимости. Но было слишком поздно. В её дыхании — теперь его дыхание. В изгибе спины — отголосок его ладоней. В каждом выверенном движении тонкий страх сорваться, снова позволить себе быть слабой.

♚ ♚ ♚

Тяжёлые двери скользнули в стороны с едва слышным гулом, будто отпирались не просто створки, а сама ткань пространства. Талигари вошла, ступая по каменному полу. Сводчатый потолок уходил вверх, растворяясь в полумраке, а тонкие лучи дневного света, пробивающиеся сквозь прорезные окна, висели в воздухе, как пыльные знамёна. Эхо шагов терялось, не смея отразиться от мрамора. В этой тишине даже лёгкое шелестение её ткани казалось неуместным. Платье глубокого, почти ночного синего — цвет, который не принадлежал этим строгим, серым стенам. Бархат ловил скудный свет, словно вода в лунном озере, не отражал, а приглушал его, хранил внутри. В нём было что-то лишнее для этого места. Что-то живое, не подчиняющееся той суровой строгости, в которой дышал каждый камень зала. Тяжёлые рукава, касавшиеся пола, будто оставляли за девицей след, едва уловимый, но не исчезающий. Узкий подиум в центре с одиноким сиденьем, возвышающимся над полукругом готических колонн, давал понять: здесь решения не искались, а принимались. Именно здесь проходили семейные собрания, которых не касалась внешняя политика, но которые решали судьбу рода. Здесь Лето молча принимал тех, кто приносил клятвы. Здесь перед ним склоняли головы те, кого он считал достойными или нужными. Аделаида подошла ближе и, не торопясь, заняла место в одной из ниш ближе к центру, стоя, как и полагалось. Тяжёлый воздух сразу обволок её, сухой — словно настоянный на старом пепле и железе. Невысказанные ожидания сгущались над головой, будто свинцовые капли, готовые пролиться любым словом. Эта сдержанная, почти монашеская строгость Каладана давила, заставляла ощущать себя гостьей, даже пленницей — не по приказу, но по духу. Молчание камня словно намеренно напоминало, что она не дома. Талигари скрестила руки на уровне живота, судорожно выдыхая заточённый в лёгких воздух. Её матовые при тусклом свете глаза скользили вдоль орнамента, цепляясь за скрытое изящество и до жути правильную геометрию. Готические арки выгибались над ней, будто держали свод не из камня, а из воли. Пахло запекшейся пылью, тканью и маслом для оружия. Тишина сгущалась, медленно текла меж колонн, повторяя узоры на стенах. Она словно скопилась в ногах принцессы и медленно поднималась вверх — безжалостно поглощая. Девушка стояла как вкопанная, будто сама стала частью этого пространства. Веки дрогнули, как от жара, и она едва заметно отдёрнула руку от подола платья, словно коснулась чего-то обжигающе живого. Себя. Своей дрожи. Стук её сердца отдавался глухо, словно было оно вовсе не в девичьей груди, а в камне, в самом помещении. Оно было местом приведения в исполнение. И сейчас — пришло время исполнить то, что было решено без неё. Её будущие секунды. Её же судьба. Аделаида боялась думать, что готова ко всему — она даже не могла предполагать, что будет озвучено. Об этом очень хорошо позаботились. Главные фигуры ещё не пришли, и в этом было что-то странно правильное — будто ей дали на мгновение остаться с этим местом наедине. Почувствовать на себе взгляд стен. Услышать, как между ними движется время. Словно позволили подготовиться к казни, взглянуть на секиру, что вот-вот замахнется над её шеей. Принцесса слегка опустила голову, прикрывая веки. В голове пошёл медленный отсчёт перед тем, как кто-нибудь наконец войдёт в двери, прервёт девичьи истязания. Раз… Два… Двери позади отворились, слабый ветер поддел пряди кудрявых волос, щекоча кожу на шее. Её глаза медленно приоткрылись. Шаги позади были тихими — слишком осторожными, словно кто-то не хотел нарушать тишины. Принцесса не двигалась. Ни один мускул не дрогнул, хотя её тело насторожилось до боли в пояснице — так, будто спина знала раньше сознания, что за ней наблюдают. Осматривают. Напряжение окутало её, словно слишком тесная вуаль, прилипшая к коже. Шаги за спиной были будто выверены заранее — не спешные, но и не замедленные нарочно. Они звучали так, будто человек точно знал, куда идёт, и всё же не хотел быть услышанным. В этом молчаливом приближении не было ничего робкого, только затаённость, как у зверя, что крадётся по знакомой территории, скрываясь от чужого взгляда. И всё же в них не было угрозы — только тень присутствия. Слишком уверенного, чтобы пройти мимо. Слишком знакомого, чтобы сразу опознать. Три… Девичьи губы приоткрылись, брови сдвинулись, сознание старалось угадать личность за спиной. Оно уже предположило Джессику или кого-то из тех, кто обучен гессеритским искусствам. Но разве они стали бы вот так, в открытую, играть с наследницей Великого Дома? Только если это кто-то уже играл с ней прежде. Аделаида скользнула взглядом в сторону. Шаги приближались, поднимались по ступеням. Она прислушалась к дыханию, и в его спокойной, выровненной глубине услышала слишком знакомую закономерность вдохов и выдохов. Только аристократы дышат с такой вызывающей непоколебимостью. Четыре… Она уже была готова обернуться, столкнуться лицом к лицу, но чужая ладонь коснулась поясницы. Прикосновение было лёгким, почти уважительным, но тело отреагировало, словно по нему прошёлся ток — кусающийся, острый, но приятно отрезвляющий. Пальцы скользнули вдоль ткани платья, будто щупая бархат, проверяя его плотность, сдержанную роскошь. Аделаида повернула голову вправо, когда мужчина оказался рядом. Дыхание перехватило, стоило ей столкнуться с полумглой чужих глаз. Их глубина будто намеренно втягивала внутрь, дальше, в темноту, в которую уже не хотелось возвращать свет. Пять. На губах ментата появилась слабая, почти незаметная ухмылка. Он не усмехался — он заставлял девицу вспоминать, ведь помнил сам. Его глаза скользили по её лицу, как будто улавливали не черты, а колебания под кожей. Не спешили, не блуждали — они слишком хорошо знали, где искать. Изучали с той особой уверенностью, в которой не было любопытства, лишь память, живущая вместе с чувствами. И вместе с этим взглядом что-то коснулось её кожи, почти невидимое. Лоза словно снова проснулась, обвилась вокруг шеи, мягко, будто с нежностью, которой раньше в ней не было. Извиваясь, она щекотала подбородок, скользила по скуле, будто выискивала трещину в маске, поддевая кудрявые пряди, втягивая их в свой танец. Не давила, не душила — но и не отпускала. Это прикосновение, как и его взгляд, были слишком осознанными, слишком живыми, чтобы быть случайностью. Пол прервал мимолётный контакт кожи к коже, сцепив руки за спиной, продолжая зрительный разговор. Девичьи брови дрогнули в непонимании, что отозвалось на его лице не скрытым довольством. Аделаида хотела было произнести что-то, но двери открылись повторно — впуская герцога Лето, а за ним леди Джессику. Никого больше, лишь главные шахматисты, готовые расставить своих пешек так, — как им угодно. Принцесса в мгновение возвратила своему лицу былую непробиваемую маску, невзирая на трещины, возникшие по вине мужчины. Стоило старшему Атрейдесу занять своё место и гессеритке оказаться чуть поодаль своей ученицы, Талигари подняла на них глаза. Её крайне удивило, что наследник стоял совершенно рядом, не со своим отцом — по центру, словно разделял с ней одну казнь. Или одно преступление. Стоял с той же готовностью принять неизбежности, что наталкивало девицу на противоречивые мысли. — Принцесса Аделаида Талигари, день, когда вам раскроется подлинная истина вашего предназначения, наконец настал. — Он говорил ровно, не повышая голос, но каждое слово звучало так, будто отмерялось, как доза редкого яда. — Мы утаивали от вас детали, и у нас были причины. Это не было предательством, это было необходимостью. С каждым словом, с каждой паузой между предложениями сердце стучало всё чаще и чаще. Девушке уже начинало казаться, словно она качается вперёд-назад — настолько были мощны его удары. Будто всё её тело знало тяжесть будущих слов, кроме неё самой. — Прошу, начните, герцог Лето. — На удивление сдержанно сошло с девичьих губ. Джессика, всё это время наблюдающая за Аделаидой, перевела взгляд на Лето. Он поджал губы, слегка откидываясь на спинку своего сидения. — Вы оба, — Лето перевёл взгляд на Пола. — Имеете большую значимость в системе. Но теперь пришла пора не значимости, а действия. Действия в тандеме. Талигари сглотнула, судорожно выдыхая через нос, когда герцог вновь обратил на неё внимание. — Вы часть большего плана, Аделаида. Слишком большого, чтобы вы могли видеть его очертания. Мы стремились сохранить не только баланс сил, но и ваше право на выбор. — Он сделал паузу. — Но выбор стал роскошью, которую больше не можем себе позволить. Талигари будто ничего не почувствовала, хотя позвоночник отозвался мелкой дрожью, стекающей вниз, к пояснице. Она всё так же стояла, скрестив руки, взгляд её не дрогнул. Лицо было бесстрастно, лишено эмоций. Только кожа на шее чуть натянулась, выдавая, что в груди всё-таки происходило движение — медленное, мучительно осознанное. Как если бы кости знали то, что слуху ещё не открыто. — Вы будете обручены с Фейд-Раутой Харконненом, бароном Гьеди-Прайм. — Медленно, даже торжественно сошло с его губ. Девушка перевела взгляд на Джессику, слегка щурясь, словно не веря до конца. Ещё до этого дня, в последние недели месяца, Аделаида позволяла себе осторожность вопросов. Между занятиями, в коротких промежутках между тренировкой и анализом, она будто невзначай обращалась к Джессике. Не о прошлом Харконненов — это было бы слишком прямолинейно. Она спрашивала, какими они стали. Что изменилось, когда должность барона занял Фейд-Раута Харконнен. Как менялся Дом, когда власть сменила лицо, но не породу. Джессика отвечала без лишних слов, с тем спокойствием, за которым пряталось многое. Принцесса слышала не только то, что говорилось, но и паузы между. Хотела, чтобы знала своего врага в лицо? Фейд-Раута Харконнен, по словам Джессики, не унаследовал престол своего дяди — он его забрал. Жестоко, как подобает каждому, в чьих венах течёт замёрзшая кровь первых людей Ланкивейла. Молодой гепард — прозвали его. Он устроил масштабную чистку Прайма не по приказу — по собственному праву. Сверг и превратил в ничто всех, кто присягнул Владимиру Харконнену. Уничтожил былые знамёна, сравнял с землёй дворец дяди, возведя на его останках новый, вырастающий из камня, как пламя из пепла. Красный, как кровь тех, кто был лжив и нечестив, стал не просто цветом Прайма — он стал самим Раутой. Напоминанием. Знаком. Предостережением. И всё же над этим раскинул крылья чёрный грифон. Древний символ Харконненов, забытый, вычеркнутый из гербов, но возвращённый Фейдом с той мрачной торжественностью, что сопутствует перерождению рода. Он не стал бароном — он стал началом новой эпохи. Продолжил линию дяди, но уже не в его имени, а в собственной воле. Властью, что шла не от крови, а от подчинения. Теперь Гьеди-Прайм жил иначе. Не только по законам, но по темпу. По сердцебиению, которое задавал он сам и оно больше не было судорожным, как при Владимире. Оно било ровно, с отчётливой гордостью имперского зверя, привыкшего к победе. Фейд не правил — он был законом. И каждым своим действием показывал: Гиеди Прайм больше не склонял головы — лишь перед одним человеком. Он стал его сердцем, глоткой, кровеносной системой. Всё, что прежде казалось грубой промышленной массой, теперь обрело лицо. Его лицо. Аделаида могла лишь гадать, что произойдёт, когда к багровому высокомерию прибавится синяя капля гордости. Две противоположности, две стихии — небо и земля — теперь обретают союз. Слишком дерзкий, слишком хрупкий, такой союз не укрепляет империю — он держит её на грани. Талигари прикусила внутреннюю сторону щеки, хмуря брови. — Почему вы так уверены, что барон захочет видеть меня своей женой? — Озвучила она свои подозрения. — В Империи есть тысяча женщин, способные поравняться с ним тем же величием. Джессика откашлялась, обращая на себя внимание. — Фейд-Раута не так прост, брак — для вас обоих выгоден, но дело скорее в том, кто и как успеет повернуть выгоду в свою сторону. — Начала она. — Родина твоего Дома находится именно у него под контролем — Лампадас. Он желает сделать свою власть ещё значимее, взяв в жёны ту, кто является прямой правительницей этой планеты. Старший Атрейдес вмешался в разговор. — Ваша задача вернуть Лампадас себе — для этого вы обязаны заполучить доверие Харконнена. Задача больше походила на вызов — так ли просто заполучить доверие того, кто перечеркивает жизнь каждого осмелившегося хоть дыхнуть в сторону предательства? Ментат не проронил ни слова, но Аделаида чувствовала, как он напрягся. Его дыхание стало тише, будто он сдерживал себя, плечи выдали напряжение — слишком прямые, слишком собранные. Он не касался её, не смотрел, но его молчание стало гуще воздуха. Лето поджал губы, переключая внимание вновь на сына. — Пол поможет вам с этим, Аделаида. — Произнёс он сухо, побуждая мужчину опустить глаза. — Став императором, он сможет легитимно вернуть Дом Талигари в участники Ландсраада, если вы примите заявку. Девушка повернула голову в его сторону — лицо оставалось стойким, но в глазах блеснуло: не вспышка, а тонкий, едва уловимый отблеск боли. Тихая скорбь, вплавленная в разочарование. Что-то внутри надломилось, почти беззвучно, но с хрупкой, окончательной ясностью. И в этот момент она поняла. Поняла по тому, как он не взглянул на неё, как выдержал паузу, слишком длинную, слишком выверенную. Он станет императором, и Ирулан — дочь Шаддама IV. Всё стало на свои места. Её выбор всё ещё маячил на горизонте. А его — уже стоял напротив, в этом зале, в этом взгляде, в этой чужой, безукоризненной тишине. Принцесса отвела взгляд, сцепляя руки за спиной, сжимая пальцы до боли в суставах. — Каким именно образом возвращение в Верховный Совет поможет мне втереться в доверие барона? — Бесстрастно спросила она. — Он любит шахматы, особенно с людьми вместо фигур. Иметь такого союзника, как вы, ему очень выгодно. — Ответил неожиданно Пол, но Талигари не взглянула на него. — Всё верно, особенно если вы оба выступаете на Совете в одиночку — хорошо сработает на его подсознании. — Джессика продолжила мысль сына, слабо улыбаясь. — Он начнёт присматриваться к тебе, искать схожесть с самим собой. Играть в грязную, подобно ему? Способна ли на такое? Талигари кивнула, отводя взгляд в сторону. — На этом всё? — Вопрос прозвучал намного безразличней, чем ей хотелось. Гессеритка окинула ученицу недоверчивым взглядом. — Если у вас пока нет вопросов, то можете идти. — Несколько удивлённо ответил герцог. Аделаида поклонилась, не по протоколу, не по этикету, просто чтобы никто не заметил, как дрожат губы. Ноги сами несли её на выход, пальцы сжимались так сильно, что уже покраснели. Стоило двери захлопнуться за спиной, как с уст сошёл тяжёлый вздох. В коридоре стояла всё та же тишина, что была ранее в зале, словно где бы она ни оказалась — стены замолкали. Намеренно давали ей слышать собственные мысли слишком чётко. С каждым выдохом грудь мощно содрогалась, буквально отталкивая всё тело назад. Оперевшись спиной о стену, девица прикрыла глаза, касаясь затылком твёрдой поверхности. Она бы хотела оставить свою будущую жизнь там, за дверями — чтобы оно было лишь словами, когда-то произнесёнными вслух, но не явью. Стать участницей Верховного Совета. Обмануть одного из опасных людей Империи. Вернуть Лампадас своему Дому. Но разве не к этому всё это время она столь жадно готовилась? Поглощала в себя каждую частичку знаний Гессера, но для чего? Чтобы заполнить ту пустую часть себя или чтобы опустошить слишком заполненную? Или забыться — не думать о нём? О Поле. Имя звучало в голове с опасной ясностью, словно выцарапанное на внутренней стороне век. Она даже не сразу поняла, почему вспоминать его сейчас казалось особенно невыносимым. Может, потому что он стоял рядом, слишком молчаливо, слишком близко, и всё же был дальше, чем когда-либо. Потому что не отверг — лишь подтвердил чужие слова. Он знал, знал заранее и всё равно стоял в этом зале, позволяя ей услышать приговор, не дрогнув. Аделаида резко выдохнула и стиснула зубы. Это не было предательством — ни дружбы, ни союза, но это было молчаливое согласие. Спокойное, императорское. Она чувствовала, что утратила в нём нечто большее, чем союзника — иллюзию. Маленькую, хрупкую надежду, которая жила в ней с того самого момента, как он впервые позволил себе приблизиться. В темноте собственных покоев. В ночи, что знала их больше, чем день. Она слышала, ещё задолго до прибытия на Каладан, что герцог продвигает мужчину как претендента на престол. Слухи ходили между людьми отца, но были разрозненными, старевшими на слуху. Девушка тогда не поверила, не хотела верить. А теперь это прозвучало из его уст, теперь это стало фактом. Он станет императором, и она знала, что не будет стоять рядом с ним. Потому что рядом с ним уже стоит другая. Ирулан. Та, что носит в крови золото Коррино, та, чью улыбку воспитывали как оружие, та, чьё имя произносили как титул задолго до того, как оно стало политическим инструментом. Принцесса чувствовала, как горечь растекается по горлу — терпкая, почти благородная. Не ревность, вовсе не так. От осознания: всё это было предрешено задолго до неё. Атрейдес выбрал. Не потому что хотел, а потому что должен — разве это не одна из причин зарождения того, что всё ещё отрицается? За эту его страшную, жестокую, прекрасную способность нести на себе судьбу, не споря с ней. Но теперь это касалось её, теперь судьба, которую он принял, исключала её из будущего. Аделаида открыла глаза, медленно отлепляясь от стены. Взгляд её был неустойчив, как у человека, потерявшего точку отсчёта, но в этой неустойчивости начинала зреть сила. Она почувствовала, как между рёбер поднимается та самая тишина, что прежде пугала. Теперь она стала её дыханием. Он женится на Ирулан Коррино. А она — станет женой Фейд-Рауты Харконнена. И пусть каждый из них думает, что это было их решением. Или, быть может, их личное решение ещё впереди? Талигари услышала, как за дверями ещё продолжался разговор. Стараясь успокоиться, она подошла ближе, прислушиваясь. — Если меня пытались выкрасть Харконнены, когда я был младенцем, думаете, этого не сделают с ней? — Послышался решительный голос ментата. — Если это действительно было необходимо… почему не тогда, когда она была ещё ребёнком, беззащитной и подвластной? — Искренне спросил Лето. — У них были связи с Талигари? Вряд ли. Их Дом из тех, что действуют в тени. История знает немало событий, за которыми стояли именно они, незаметные, но неотвратимые. — Ответила Джессика. Аделаида нахмурилась, вслушиваясь внимательнее, будто в поисках тонов, которые могли бы выдать подлинный страх. — Они легко пробрались сюда незамеченными. Не все последователи Харконненов, как казалось, лысые дистрофики. — Нам важно быть готовыми ко второй попытке, если она случится. — Сказал герцог. — Её не будет, — Уверенно проговорил Пол. — Чтобы организовать второе покушение, им нужно больше времени. Они не захотят повторять ошибки. — Вероятнее, ко второй попытке Аделаида уже будет на Прайме, — Сделала предположение гессеритка. Девица резко сделала шаг назад, хмурясь. Запястья дрожали, будто запомнили прикосновение чужих пальцев — не тёплое, не мягкое, скорее, на грани хватки. Этой ночью Атрейдес пришёл в её покои без слов, без стука, без объяснений. Движения были отрывистыми, резкими, и всё же в них была тревога. Теперь, слушая обрывки разговора, она поняла: он пришёл не просто так. Не от скуки, не из желания снова коснуться. Он искал кого-то, вернулся снаружи, это стало ясно сейчас. Одежда была влажной, рукава тёмные, не от тени, а от воды. Волосы спутаны, и дыхание — слишком глубокое, слишком неровное, чтобы поверить, что он просто прошёл по коридору. Он проверял её — молча, вглядывался в лицо, проводил пальцами по скулам, задержался на ключице, словно искал улики. Следы борьбы, кровь, и только потом ослаб. Значит, он знал или чувствовал, что покушение было ближе, чем они полагали. Он не пришёл за утешением. Пришёл за подтверждением. Аделаида отошла от дверной щели, чувствуя, как сдавливает грудь. Все говорили о ней, обсуждали, предугадывали, страхи облекали в слова. Но только он, молча, проверил, не оставил ли враг след. И только тогда позволил себе выдохнуть. Стоило ей сделать пару шагов назад, как дверь открылась. Пол сделал тихий, но уверенный шаг, его взгляд сразу упал на Аделаиду. Она стояла с прямой спиной, не двигаясь, руки опущены, пальцы слегка сжаты. Голова приподнята, лицо собранное, но в глазах — напряжение. Он задержался, не говоря ни слова, секунду они смотрели друг на друга. Она не отвела взгляда. — Вы знали всё с самого начала, но продолжали подпитывать иллюзии. — Тихо, но обвиняюще сорвалось с девичьих губ. — Даже стали её частью. Глаза мужчины слегка сощурились, словно ему не понравилось формальное обращение. — Иллюзия — это то, что было сказано за этой дверью, — Процедил он сквозь зубы, указывая пальцем назад. — Я желал её разрушить. Аделаида нахмурилась, не сходя с места, позволяя мужчине подойти непозволительно близко. — Я начал и не намерен останавливаться. Талигари усмехнулась, не веря. — Наши судьбы вам не позволят. То, кем вы должны стать — не позволит. — Шикнула она. — Ох, давайте вините меня за то, чего я не выбирал, пока сами живёте под тем же гнётом. Оба говорили полушепотом, словно если заговорят во весь голос — поведают стенам о своём обречении. — Легко говорить о гнёте, когда от вашего слова меняются приказы. А от моего ничего! — Сказала она. Атрейдес закивал головой. — Вот она, истинная Аделаида, а не та, что скрывается под маской гессеритского хладнокровия. — Глаза его блеснули. — В вашей обученной личности я не нуждаюсь. Принцесса прикусила нижнюю губу, взгляд её будто сбежал с лица, цепляясь за пустоту между ними. — Разве вы не берёте в жёны такую? — Голос звучал ровно, почти без надрыва, но он был внутри. — Холодную, расчётливую, такую, что не позволит себе сгореть. Разве не с такой вам нужно быть рядом, как Ирулан, как вы? Девушка прокляла себя за такую искреннюю рьяность. Пол не сразу ответил. Его черты заострились, словно слова её распластались внутри него, в самые кости. — Я и взял такую, как и вы, того, кто соответствовал ожиданиям. Мы оба сделали правильный выбор… если смотреть со стороны. — Он отстранился, говорил негромко, но с той ясностью, что разрезает. — Только вы пока не знаете, кем он на самом деле будет, а я — не уверен, что могу привыкнуть к той, кого выбрал. Где-то внутри всё скрутилось, не от слов, а от того, как легко он разрезал их общую иллюзию. Будто под кожей прошёл холод, тягучий и густой. Аделаида не шелохнулась, только пальцы чуть сильнее впились в ткань, как если бы удерживала себя на месте. Мысль о Фейде вдруг показалась чем-то посторонним, липким, отталкивающим, как ткань, прилипшая к влажной коже. А рядом с Полом снова стало тесно в собственном теле — будто он видел в ней то, что она сама пыталась не замечать. Атрейдес медленно развернулся спиной, собираясь уйти. Но не успел он отойти и на несколько метров, как девичий голос вновь разрезал тишину. — Разве я позволила вам уйти? — Проговорила она сдержанно, но властно. Он обернулся, не спеша. Склонил голову чуть вбок, будто раздумывал, проверял границы. — Приказываете наследнику престола? — Произнёс без насмешки, лишь с намёком на интерес, поворачиваясь обратно к ней. Аделаида стояла ровно, сжала пальцы в кулаки, будто силой собирала самообладание. Подбородок чуть выше, чем нужно, но не нарочито. — Он присягнул мне. Ментат положительно промычал. — А говорили, что ваше слово ничего не весит. — На губах его прорезалась слабая ухмылка. Она не ответила, но тело её выдало напряжение. Лопатки чуть сдвинулись, как перед шагом назад, но она осталась на месте. — Впрочем, вы правы. — Он наклонился вперёд, дыхание его задело карамельный локон девицы. — Нам стоит держаться вместе, как говорил герцог. Девушка позволила себе коснуться его груди — неуверенно, скорее, чтобы обозначить границу, чем нарушить её. — Вы имели в виду действовать в тандеме, как напарники? — Голос звучал ровно, но взгляд не позволил ему уйти от смысла. Брови Пола чуть приподнялись. Он кивнул почти незаметно. Челюсть при этом дрогнула, будто он сдерживал не слово, а что-то более резкое. — Разумеется, тем более совсем скоро состоится бал. Намерения некоторых гостей остаются туманными. Намекаешь на того посланника Харконненов? Хочешь, чтобы стала приманкой? — Не беспокойтесь о платье. Я обо всём уже позаботился. — Его голос был мягким, но тоном он вновь захлопнул двери над её уверенностью. Пол сделал шаг назад — медленно, как будто обдумывая собственные слова. Его глаза на секунду зацепились за её губы, потом за ключицы. Он будто собирался что-то добавить, но передумал. Мужчина развернулся и ушёл без её разрешения. Второй раз за час. Аделаида осталась на месте, не шелохнувшись. Только через мгновение осознала, что стоит с полуоткрытым ртом — и что он точно это заметил и, возможно, добивался именно этого.