Пророческое обречение

♝ ♝ ♝

Последние лучи звезды скользили по каменным плитам и ступеням. Тёмно-голубое небо нависло над городом, отражаясь в окнах многочисленных домов. Ненавязчивый ветер щекотал скулы, скользя вдоль лица, деликатно касаясь губ. В каждом переулке, у каждой стены кипела неутолимая жизнь — Китан цвёл вместе с Империей. Множество лиц, запомнить которые было крайне сложно, и тысячи фраз, врезающиеся в сознание на долю секунды. Голоса разной тональности слышались тут и там, словно поочерёдно сменяя друг друга. Различные запахи смешались в одну симфонию уникальных ароматов, впитываясь в ткани одежды. Ирулан, не уставая, шла вдоль улиц в компании Каэтана, будто старалась запечатлеть каждую трещину на ступенях и домах перед отлётом. Ей не до конца была понятна тяга к этому месту — она выросла не под этими тёмно-оранжевыми крышами, она не питалась за одним столом с десятью людьми и не зашивала старый кофтан рядом с матерью. Она здесь чужая, но этот народ принадлежит ей. Принцесса не знает никого в лицо, но её собственное снится множествам юных девочек, желающих стать такой же, как она. Ирулан поймала себя на странном страхе, что больше никогда не увидит их совсем — этих людей, этих домов, случайных улыбок и быстрых взглядов. Что всё это останется здесь, на узких улицах Китана, растворится в шуме и пыли, когда её шагов уже не будет. Мысли оказались тяжёлыми, почти навязчивыми, но от них не уйти. Её народ теперь там, куда ведёт судьба. На Каладане. Среди холодных морей и чужих камней, рядом с Полом, которому принадлежит её будущее. Среди тех, в чьих глазах метаются грозы вместо лучей далёких звёзд. Она смотрела на улицы так, будто пыталась вырвать из них последние мгновения, удержать их в памяти. Каждый дом становился особенным, каждый голос будто звучал для неё. Даже запахи показались важными — пряность хлеба, дым из глиняных труб, терпкая свежесть уходящего дня. Всё это обжигало сильнее, чем она ожидала, и внутри росло чувство утраты, хотя она ещё даже не покинула Китан. Моря Каладана никогда не будут так петь, как улицы Китана. Отец редко разрешал ей выходить в город, для него это было дико — сравнивать свой рост с простолюдинами, на которых он всегда смотрел свысока. Но Ирулан перестала внимать его запретам, когда сам Шаддам слёг в постель с недавних пор. Она не эгоистична, а лишь перестала слушать чужой эгоизм. Поощрила бы Преподобная Мать такой нежелательный просвет в душе? Ведь мрак — это то, чего она всегда добивалась. Уже приобретающий прохладу ветер скользнул под сиреневую мантию девицы, заставляя мурашки скользнуть по шее. Пальцами она коснулась тонких пластин маски, поправляя их у щёк и подбородка. Холодный металл откликнулся едва слышным звоном, будто каждое движение отзывалось на себя эхом. Проходя мимо рыночных прилавков, Каэтан, одетый в более скромную одежду, чем его сардаукарская форма, приблизился к принцессе. Над ухом раздался его чёткий тембр голоса. — Забавно, как люди живут без памяти о том, что им предшествовало, — Сказал он негромко, но отчётливо. — Их радость в купле и продаже, в простых словах и улыбках, а тени прошлого остаются невидимыми. Он чуть склонил голову, позволяя ей уловить оттенок его мысли. — Но для тех, кто связан клятвами и обязанностями, тени всегда длиннее. И нередко именно они определяют, куда приведёт будущее. Коррино слабо улыбнулась, поворачивая голову в его сторону. Совсем недавно ей довелось перебирать с ним вместе летописи верховного мейстера по приказу отца, который уже передала Эдвина. Множество историй в Верховной Библиотеке были вновь озвучены её стенам. Ирулан позабавил намёк своего протектора на одну из них. Песнь Кровавых Клятв. Удивительно, как людям удалось без жалости превратить подобную трагедию в обычную песнь. — Неужели, Каэтан, — Тихо заметила она, приподняв бровь. — Чтение Песни Кровавых Клятв так повлияло на тебя, что теперь ты говоришь её же строками? Она позволила себе чуть более явную улыбку, но в её взгляде мелькнуло внимание — то самое, которым она всегда сопровождала любые слова протектора. Он пожал плечами, но от девичьего взгляда не ускользнула его незаметная ухмылка. Песнь Кровавых Клятв слагала о Харконненах и Талигари — о двух Домах, некогда равных в славе, соединённых узами крови и величием. Гьеди-Прайм, суровый и железный, и Лампадас, светлый и гордый, жили в едином дыхании, как два мира под одной печатью. В песне говорилось, что Талигари первыми отвернулись от клятвы. Их принцесса, венчанная с наследником Харконненов, избрала союз с иными Домами, предала древнее соглашение ради выгоды и старых связей с Атрейдесами. Обеты, данные под сводами дворца, обратились прахом; клятва крови, заключённая веками ранее, оказалась поруганной. Так рождалось предательство, и с ним — война супругов. Они, что должны были быть единым сердцем, стали врагами. Муж поднимал войско против жены, жена взывала к роду и древним союзникам, и от их ссоры полыхали два мира. В песне говорилось, что Лампадас был опален, а Гьеди-Прайм опустился во мрак, ибо союз, державшийся поколениями, не выдержал тяжести гордыни и измены. И тогда певцы говорили о крови, предавшей саму себя, о древнем союзе, сожжённом до тла. Так два Дома, некогда величественные, прокляли друг друга, и клятвы, однажды забытые, стали именоваться Кровавыми Клятвами. Трагедия та случилась давно, столь давно, что ни одна книга не хранит её полного свода. Ни один летописец не возложил её на страницы, и только песнь, обращённая в устную память, донесла её сквозь поколения. Люди пели её без жалости, не ведая, что за словами скрыты судьбы, и что каждая строка — это кровь, обращённая в голос. «…Дома разбились там, где клятвы пали…» Наследница Талигари исчезла, но люди продолжали бороться за неё — кто-то осмеливался предполагать, что она была одной из солдат своих войск, скрываясь в рядах. Старший Коррино отдал приказ уничтожить любые упоминания о войне, но самые важные документы всё ещё хранились на полках Верховной Библиотеки. Харконненам это было только на руку — количество их преступлений было сокращено. Поразительно, как сам Дом Талигари продолжает хранить молчание. — Жаль, что очень малый процент знает о случившемся — инцидент предпочли стереть из истории Вселенной. — Произнесла Ирулан. — Незнание позволит подобному случиться вновь. — Иногда и знание не способно предотвратить повторение ужаса, а лишь делает его ещё более жестоким. — Сказал мужчина. Принцесса остановилась, касаясь локтя мужчины, заставляя его притормозить тоже. Зависит ли масштаб ужаса от того, кому принадлежит это знание? Вглядываясь в плиты перед собой, она вникала в чужие слова. Что-то в его голосе задело её сильнее, чем сама песнь. Девушка подняла взгляд, и на мгновение в её глазах мелькнуло непонимание. — Ты раньше не любил заводить разговоры об историях. — Заметила она почти невзначай, но её голос был внимательнее, чем обычно. Коррино уловила в его словах тень скрытого, слишком прямой намёк, чтобы быть случайным. И потому она впервые ощутила лёгкое сомнение: не одно лишь прошлое он имел в виду. Сардаукар поджал губы, кивая головой и слегка наклоняясь к уху Ирулан. Его голос слегка дрогнул в неочевидном страхе. — Во дворце вас ждёт послание, принцесса.

♝ ♝ ♝

Дворец поприветствовал младшую Коррино и её протектора гнетущей тишиной и мерцанием светошаров. Казалось, сардаукары сжимали рукояти мачете крепче обычного. Лоза на колоннах душила камень. На город опустился мрак, а дворец погрузился в привычную пучину тайн. Звуки торопливых шагов отдавались от шепчущих стен, будто предупреждая всех присутствующих в коридорах. Ирулан, сжав холодные руки в кулаки, направлялась в комнату Малого Совета, где уже ждали нужные люди. Брови её были нахмурены, мысли путались, натыкаясь друг на друга, возвращаясь к одному и тому же — к посланию. От кого? С какой целью? Послания всегда предназначались императору, а если тот не в состоянии — старшей Коррино. Но Каэтан оповестил только её одну. Значит, кто-то решил рискнуть. Значит, кто-то начал игру, выбрав её мишенью. Подобная адресация казалась ей слишком прямой манипуляцией. Будто чья-то рука намеренно выводила её из привычного круга, заставляя принять чужие правила. Даже если она пока является лицом короны, подобное — осквернение чести падишаха-императора. Значит, этот кто-то знал подробности его тяжелого состояние. Девушка раздражённо смахнула прядь волос в сторону, спуская капюшон на плечи. Стоило стоящим на посту сардаукарам завидеть её, как они мигом распахнули двери, впуская внутрь. Оказавшись на пороге, она окинула глазами присутствующих — Эдвина, сидевшая за столом, оперевшись лбом в ладони, и вставший Великий Мейстер вместе с председателем. Кивнув головой в знак почтения, она прошла к столу, Каэтан последовал за ней. Взгляд девичьих голубых глаз устремился на сестру, что, подняв голову, поджала губы. — Посланник передал письмо относительно недавно, — Сообщила она, кивнув в сторону свитка, что был в руках летописца. — Предупредил, что письмо должно перейти строго в твои руки. Председатель подал голос, откашлившись перед этим. — Принцесса, подобный открытый жест должен считаться за наглость! Великий Мейстер перебил его, подходя к юной принцессе. — Не совсем, если отправитель тщательно учёл правила, дабы не быть присечённым. — Поделился своей догадкой он. Прикусив нижнюю губу, младшая Коррино взяла из рук мужчины свёрток, холодный и тяжёлый. Металл был странного, почти чёрного оттенка, гладкий, с двумя красными камнями на торцах, похожими на капли запёкшейся крови. Поверхность несла чёткие линии выгравированных слов, словно они были вырезаны острым и горячим лезвием — стиль чуждый, жёсткий, с высокомерным изяществом. Холод от свёртка казался намеренным. Девушка ощутила, что этот металл хранит в себе не просто слова, но и чью-то волю, навязчивую и тяжёлую. Она медленно оттянула пальцами стальную оболочку, и первые строки открылись, как стальной удар по тишине. Формулы вежливости, клятвы верности, тяжёлые обещания, скользящие между подчинением и вызовом. «К Его Императорскому Величеству Шаддаму IV Коррино от барона Гьеди-Прайм и верного слуги Империи Фейд-Рауты Харконнена с пожеланием дать этому письму быть услышанным Принцессой-регентшой Ирулан I Коррино…» Девица ощутила, как челюсть сжалась до хруста, будто кости сами пытались удержать её от лишнего слова. Как он смеет? Холод прошёл по коже, но лицо осталось спокойным. Только взгляд выдал упрямую злость, что пряталась за безупречным бесстрастием на лице. Эдвина встала из-за стола, подошла к младшей сестре и положила ладонь ей на плечо. — Вы были правы, Мейстер, отправитель не глуп. — Прозвучал её твёрдый голос с некоторой неприязнью, стоило ей взглянуть на свиток. — Племянник убитого Владимира Харконнена решил затеять свою игру? — Тон Ирулан звучал высокомерно. — Зачем ему это? — Спешу предположить, что он осознал свои малейшие шансы на трон. — Председатель сделал паузу, взглянув на свиток. — Вероятно, ему важно показать, что и без короны он остаётся фигурой весомой, достойной того, чтобы говорить с вами напрямую. Его голос оставался строгим, но в интонации скользнул намёк — Фейд будто стремился утвердиться в её глазах, оставить за собой образ силы, не потерянной даже после поражения. — Если так, тогда он подозревает, что Паулюс Атрейдес заполучит трон? Но как? — Спросила старшая Коррино. — Он был у покоев Падишаха-Императора в день Ландсраада, — Неожиданно раздался голос Каэтана, все устремили взгляды на него. — Когда его Величество вызвал Атрейдеса, он стоял рядом. Юная девица покачала головой, устремив свой взгляд на стальной свёрток, читая дальше. «Принцесса-регентша Ирулан, вы услышите эти строки, и пусть одно будет известно сразу: вес короны Империи — ответственность, неподвластная капризу, пусть оно смело будет чужим обречением. Моя власть достаточна, чтобы держать под контролем доверенные мне миры, и сила моя соразмерна величию, которое требует Империя. Принятие Лампадаса возлагает на меня не награду, а обязанность. Я принимаю его с полной ясностью ответственности и без малейшего желания для себя. Этот дар подтверждает доверие, оказанное Империей, и подчёркивает, что даже в личных решениях я связан её законом и порядком. В свете этого прошу дозволения узаконить свою власть союзом с Аделаидой I Бреннан Талигари — представительницей дома, славившегося верностью и влиянием, ныне имеющего шанс обрести большее величие. Этот союз укрепит порядок, соединяя два мира под моей рукой, без малейшей тени измены. С сожалением замечаю, что вы, Принцесса-регентша Ирулан, вряд ли будете стоять рядом со мной в этих решениях, и, пожалуй, так лучше для всех, кто не желает быть вовлечённым в моё влияние. Но осведомлённость Принцессы гарантирует прозрачность и соблюдение порядка для Империи, верно? С преданностью воле Императора, жду скорейшего ответа, Барон Гьеди-Прайм, Фейд-Раута Харконнен.» Прочитав последние строки, Ирулан ощутила, как кровь разом ударила в виски, будто вскипела. Высокомерие, что прозвучало в письме, зашевелилось в ней самой — оно будто передалось от Харконнена, раздражая, словно он осмелился бросить вызов прямо в её лицо. Но её лицо оставалось холодным, взгляд ровным, ни на миг не выдающим того, что за тонкой вуалью спокойствия клокочет непринятие. Она уловила главное: Фейд-Раута вовсе не метил в неё. Он обращался к Короне, прося разрешения на собственную добычу, и тем самым лишний раз подчёркивал, что она для него лишь свидетель, случайный глаз при его игре. Открыто играет в свою игру, словно хочет показать, что могла быть её частью. Принцесса-регентша подняла глаза от свёртка, и лишь лёгкая тень на лице могла бы выдать того, кто умеет читать слишком внимательно. Эдвина резко сделала два шага назад, её дыхание сбилось, и обе сестры застыли в этой тонкой тишине. — Этого нельзя допустить. — Сказала она, качнув головой. Девица знала: в её собственных руках лежит выбор, слишком тяжёлый даже для той, кто рождена решать. И старшая Коррино знала это тоже. Допустить прошлое. Предотвратить чужое будущее. Или рискнуть соединить оба пути? Ирулан, не отводя взгляда, передала свиток Мейстеру, а затем приблизилась к женщине и с силой сжала её плечи. — Ты должна вспомнить всё, чего желала, Эдвина. — Произнесла она тихо, но в её голосе звенело больше смысла, чем в словах. Она слишком хорошо понимала: прошлое может повториться, и Песнь Кровавых Клятв ещё не допета. Её строки можно будет продолжить — стоит лишь дать своё молчаливое согласие. Коррино знала, что должна будет его дать, это всего лишь иллюзия выбора, но впервые в этом соглашении мелькала иная тень — не только покорность, но и возможность. Быть может, именно та, кого Харконнены желают привязать к себе, обернётся узлом, разрывающим их же цепь. Возможно, удар падёт оттуда, где его никто не ждёт. — Я обязана поговорить с отцом. — Ирулан не стала держать леди Эдвину, позволив ей уйти. Обняв себя за плечи, она обернулась на Каэтана, вглядываясь в его предостерегающие глаза. В голове промелькнули слова Преподобной Матери. «Есть времена, когда прошлое стоит принять, ибо отказ от него лишает кого-то права на будущее.»