XX. Always an angel — never a god
15 августа 2025 г., 23:06
Примечания:
Одна из причин, по которой откровение Аделаиды идёт после Пола — заключается в том, что именно через свои чувства к нему она раскрывается намного лучше. Да и во втором сезоне начинается её трансформация, если это можно так назвать.
Для лучшего погружения к прослушиванию советую Exit music (for a film) — Radiohead.
Число двадцать — символ внутренней меры и целостности.
♚
Я кутаюсь в покрывало из крови — не только своей, но и чужой. Смешанной и липкой, как вина, которую уже не разделить. Она впиталась в меня, стала моей кожей, моим дыханием, моим взглядом, и каждый раз, когда я пытаюсь освободиться, я только глубже зарываюсь в неё, словно зверь. Мне страшно до тошноты, и я больше не различаю, от чего именно — от того, что они сделали со мной, или от того, что я позволила им это сделать? Я не зову, не кричу, потому что уверена: не имею права на избавление. Я не просто не боролась, я выбрала молчание. Я согласилась и теперь понимаю: я не жертва, а соучастница. И никто, кроме меня, не будет меня вытаскивать. Я видела твой протест, чувствовала, как ты наблюдал за тем, как перекраивали мою плоть. Ты имел ту же роль, но вырывал нити, что ещё держали чужую работу. Сдирал наложенные сверху пласты, обнажал старые шрамы, чтобы я могла дышать ими. Ты отрывал ненужные куски, вынимал из меня навязанное, возвращал мою прежнюю кожу — ту, от которой я всегда отворачивалась. И ты смотрел на неё, как будто она была чем-то драгоценным, тогда как я всегда видела в ней уродство. Ты делал это медленно, почти бережно, но всё равно больно. Я держалась за твоё лезвие, чтобы оно не ускользнуло, не потому, что хотела, а потому, что боялась: если отпустишь, я пропаду под тем, что мне не принадлежит. Моё двуличие отвратительно. Я могла с упоением наблюдать, как ты срываешь с меня безупречную маску, но наедине с собой пришивала её снова. Уже не столь ровно: кое-где швы всё ещё кровоточат. Я не щадила себя — вгоняла иглу как можно глубже, добиваясь прочности. Остриём я задевала слишком многое, рвала то, что уже не срастётся. Зная, что восстанавливать уже нечего, я всё же продолжала. Наверное, потому что в этих швах мой единственный контроль. Я перестала ощущать себя бесполезной. Я чувствую, как обретаю смысл, даже если этот смысл пожирает меня изнутри. Даже если он пренебрегает мною, даже если я отрекаюсь от самой себя. Эта горечь, прилипшая к языку, была омерзительной, но она была, и потому я терпела. Может быть, потому что я научилась переживать прошлое по-новому. С техниками ведьм я возвращаю себе не только картины, но и прикосновения, тепло, запах. Я могу снова чувствовать тысячи поцелуев матери на своём лице — мягких, быстрых, почти щекочущих. Могу ощутить тяжёлую ладонь отца на лбу, когда меня жёг жар, и то спокойствие, что приходило с его тяжёлым, медленным дыханием рядом. Я могу прожить заново твои первые взгляды — настороженные, осторожно-изучающие, и от этого такие обжигающе живые. Всё это живёт во мне, как будто происходит сейчас. И, может быть, именно поэтому я всё ещё держусь — не потому, что научилась принимать боль, а потому, что боюсь потерять то, что связывает меня с тобой и с ними. Смирилась ли я, спросишь ты? Возможно. Я думала, что стану нужной лишь тогда, когда найду смысл своего существования. Но ты показал мне обратное, Пол — я была нужна тебе даже в собственном непринятии. И этого тихого признания мне было достаточно. Удивительно, как две души, нужные всему миру, но отрекающиеся от самих себя, в итоге стали необходимы друг другу. Но мир не оставил нам права хранить эту связь — вскоре мне предстоит принять роль, которой я боюсь. Носить имя, что чуждо мне, и смотреть в глаза человеку, который будет звать себя моим мужем. Но разве я не подобна Харконнену? Мы оба с детства плескаемся в море норковых шуб на постели родителей, роскошь и блеск — вот что окружало меня и его с самого рождения. Меня лепят, перекраивают, словно я предмет искусства, а не человек. Мне не дали выбора, а у него он есть. Я ещё не видела его глаза, облик Рауты остаётся для меня загадкой — но я уже испытываю зависть. Тихую, отчаянную. Он распоряжается своей судьбой, ведёт её так, как ему угодно. А я своей даже не знаю. Удастся ли мне, человеку без будущего, отнять его у кого-то? Дай мне ответ. Что случится со мной, когда я заключу брак с Фейд-Раутой? Кто станет жертвой, а кто преследователем? Имею ли я права бояться? Если да, то знай, что я опасаюсь не его — а той, кем я могу стать рядом с ним. Я боюсь стать другой — холодной, бесстрастной правительницей, жаждущей крови, словно зверь, которого вырвали из клетки. Тем, кем меня могут сделать обстоятельства, кем я не хочу быть. Ты ненавидишь мою навязанную гессеритскую отрешённость — ту маску, что душит и прячет живое внутри. Но тебе стоит ненавидеть не её. Презирать стоит ту, кем я могу стать, когда стена падёт, и я останусь одна наедине с собой и своим желанием выжить любой ценой. К кому тогда обратиться? Ты не знаешь, что такое страх, а я буду в окружении тех, чьи жизни зависят от него. Буду повелевать теми, в чьих сердцах не осталось любви — лишь мерзкая боязнь, завёрнутая в патриотизм. Не легче ли мне при таком раскладе стать отражением барона Харконнена? Два могущественных правителя без единого стука в груди — лишь пугающая тишина. Научи меня этой тишине. Ты ведь живёшь с ней каждый день, верно? К твоему безмолвию прибавится ещё одна — чужая для меня, но знакомая тебе самому. Молчание Дочери Империи. Я не встречала её лично, но, кажется, уже знаю, какой она должна быть. Её описывают по-разному, но все сходятся в одном — рядом с ней люди говорят тише и реже смотрят в глаза. Она будто забирает у них лишние движения, лишние слова. Не уверена, что это страх, скорее, уважение, доведённое до грани, за которой уже не различишь, где оно заканчивается. В её облике, наверное, нет ничего лишнего — ни в голосе, ни в жестах. Она из тех, кто умеет обжигать молчанием, а улыбаться так, что невольно начинаешь взвешивать каждую свою фразу. Я думаю, ты понимаешь её лучше, чем хотел бы признаться. Мне не говорят о ней многого, но и того, что я слышала, достаточно, чтобы представить — рядом с такой женщиной не забываешь, кто ты. И если забываешь, она напомнит. До младшей Коррино мне определённо далеко. И чем дальше я от неё — тем дальше я от тебя. Что случится, если я приближусь к этому совершенному образу, под которым спрятано абсолютное ничто? Не стану ли я просто ещё одной из вас — тех, кто заменил сердце на правильные слова? Быть может, это не стремление к совершенству погубило моего брата. Я никогда не видела его, кроме портретов — холодных, словно его жизнь тоже была нарисована по линейке. На этих полотнах он всегда смотрит чуть мимо, будто заранее знает, что никто не станет заглядывать в его глаза. О смерти Ксиона мне не рассказывают. В книгах, где есть его имя, страницы будто слиплись, а письма матери к нему пахнут не тоской, а сдержанным молчанием. Но я всё равно ощущаю его рядом как тихое, неотступное присутствие. В разговорах за столом, в переглядываниях советников, в длинных паузах между словами… его имя шифруется во всей этой политике тонкой невидимой линией. Иногда мне кажется, что, стоит мне научиться читать между строк, я узнаю правду. Но, возможно, тогда мне придётся с ней жить. Или хуже всего — действовать. Чтобы моя жизнь не оборвалась столь же быстро, как его, я обязана превозмочь саму себя. Мы оба жили не на своей родине, оба были нужны политике. Её холодные законы его погубили — меня уже терзают. Я не могу позволить, чтобы невидимые нити опутали меня, чтобы шаги, заранее расставленные кем-то другим, вытолкнули меня в пропасть. Я чувствую их вокруг и знаю, что если не буду осторожна, они могут раздавить меня. Но что значит осторожность, когда тебя толкает судьба, а ты ещё не умеешь её читать до конца? Кажется, порой проще раствориться в потоке, отдаться течению. И всё же… что-то внутри не даёт. Не знаю, что это. Осторожность. Страх. Или острый, почти болезненный инстинкт выживания? И даже если придётся вступить в молчаливую борьбу с невидимыми руками, тянущими меня в пропасть, пусть никто не узнает, какой ценой я держусь на этом краю. Мышцы ноют, душа рвётся, но пропасть не забирает меня. Равновесие держит меня, будто тонкая нить сквозь бурю, единственная точка, где я ещё остаюсь собой. Без него исчезнет всё, что ещё живёт во мне, моя настоящая сущность, не растворённая в чужих планах и навязанных ролях. Каждое движение требует усилия. Каждая секунда является борьбой. Ветер, мерзкие хватки рук, пустые взгляды — всё тянет вниз. Но я держусь. И среди этой борьбы ты помогаешь мне не упасть. Даже когда сам сражаешься с невидимыми тяготами, даже когда тебя тянет обратно, ты словно оставляешь место для меня — пространство, где я могу дышать и не растворяться. Словно тихая опора, не держащая, а позволяющая. И именно за этот призрачный свет я цепляюсь, потому что иначе не удержаться. Я не совсем осознаю, зачем пишу всё это. Может, потому что мне легче излагать мысли тебе, чем напрямую себе. Ты единственный, кому я могу позволить увидеть мою внутреннюю расправу над собой, моё разоблачение, мою слабость и страхи. Я знаю, что никогда не отправлю это письмо. Оно будет жить со мной, словно лист, на котором я решала собственную судьбу, фиксировала каждую попытку удержать себя на краю, каждое дыхание и каждое колебание. Здесь я честна, здесь нет масок и приказов, лишь я и то, что ещё осталось во мне былого. И, быть может, именно через это молчаливое признание я учусь держаться, хотя вокруг всё тянет вниз — к тому обречению, что меня уже ждёт. Оно влечёт в бездну, обещает сжать в тисках, превратить во что-то, чем я не хочу быть. Каждое мгновение — это попытка остаться собой в мире, где моя роль уже расписана чужими словами, как пьеса, которую я не выбирала. Я держусь за то, что ещё откликается внутри, что всё ещё узнаю без подсказок. И пока я помню — это ещё я.
Примечания:
Честно, эта глава далась мне максимально сложно. Она сумбурная, ведь история Аделаиды ещё не раскрыта до конца. Было бы логичнее поместить это письмо в самый конец фанфика, но в самом конце нас ждёт кое-кто другой. Также думаю, что это, так сказать, последнее проявление подобной слабости героини — дальше всё иначе.
Название главы вдохновлено Alexandria — Always an angel
