XXX. My Lucifer is lonely
11 февраля 2026 г., 15:14
Примечания:
Прошу прощения, за столь долгую отсрочку главы, я обязательно постараюсь выложить новую как можно скорее!)
Число тридцать означает зрелость и духовное расширение. При прочтении этой главы рекомендую к прослушиваю Creep — Radiohead.
♝
Мой голод по собственной жизни был невыносим и жесток. Казалось бы, сухость на языке и пустота в желудке — не имели права на конец. Неважно, что само воплощение жизни безудержно текло по моим венам, мне никогда не удастся до неё добраться. Ибо если бы я стала терзать саму себя, сдирая плоть, не жалея душу — шум её потока бы прекращался, оставляя меня в неведении, куда стремиться дальше. И после, сидя на коленях, чувствуя боль и тяжесть своей провальной попытки — я бы вновь услышала течение собственной крови, то, как она бьётся о стенки вен, плескаясь в них столь свободно, что становилось досадно. Впрочем, этот шум не был мне противен, он дразнил, хоть и делал это мучительно. Моя кровь никогда не сворачивалась. Мне всегда хотелось ощутить её самой, не через посредство. Распробовать всю внутреннюю идеальность моей собственной формулы ДНК, ведь снаружи я была полна несовершенств. Ох, каково же тому, кто чувствует эту идеальность на своём языке и всё же игнорирует её? Пол. Наша зависть текла в обе стороны. Быть может, если бы я могла поделиться своей кровью, он дал бы мне знать, какова она на вкус. Ради меня. Но поистине — я не позволю этому случиться. И вовсе не из жадности — его уста уже испачканы чужой, чей вкус мне будет противен. Слишком простой. Не примитивной, лишь неспособной поразить. Всё же удивительно, как она посмела прийтись ему по вкусу. Как он посмел выбирать? Здесь, где выбору нет места, где он всегда был рождён один — без иных вариантов. Мой был сделан без моего участия, в то время как Пол сам принял собственный — избрав не меня. По какому праву орёл судит льва? По какому праву вешает на себя золото, пока всю жизнь узнавал себя только в стали? И всё же лжи во мне достаточно — ведь и я сама желаю узреть себя иной. В отражении собственной крови. Потому я искала выход там, где его не могло быть. Пальцами оглаживала рёбра, считая их, проверяя на слабость, будто одно из них могло уступить удару моих сломанных кулаков. Не как гордый лев, принимающий клетку — как жадная гиена, вынюхивающая трещину в костях. Готовая глодать их, если потребуется, лишь бы вырваться из собственной формы, почувствовать истинный и свежий поток крови. Но они оставались недвижимы, верны своей функции. И я оставалась внутри них — столь же исправно, как моё сердце, бьющееся в их тени слишком долго, разделяя мою гнойную боль. И всё же наружу я выхожу иной. Там, где кости скрыты тканью и шёлком, меня ожидают титулы, осанка и взгляд, не допускающий сомнений. Императрицы не гложут собственные рёбра. Императрицы стоят прямо, наблюдая, как другие делают это за неё. Вновь отнимая выбор. Я часто думала, кому принадлежит первая линия моей клетки. Матери, научившей держать спину так, словно она никогда не знала усталости? Отцу, измерявшему любовь расстояниями между планетами и решениями, принятыми без оглядки? От них я унаследовала форму, но не направление. Его мне предстояло выбрать самой. Казалось, словно эту неверную жилку моей судьбы, пульсирующей тягой к свободе, заложил во мне погибший почти Император. Ксион Талигари. Я никогда не имела брата — лишь одного отца, чей любой вздох мог оказаться последним. А Ксион дышал так дико и бесстрашно, что я не могла отвести глаз. Его независимость резала меня глубже любого клинка. И чем дольше я смотрела, тем сильнее ощущала свою клетку. Мне хотелось обратного. И словно потому с каждым его прикосновением, с каждым разом, когда он поднимал меня на руки в детстве — я старалась забрать себе хотя бы малую дольку его совершенства. Однако кому-то удалось забрать всё до единого, оставив всю Империю без достойного претендента на трон. Поэтому я хотела подарить хотя бы своей родине, которой Ксион даровал многое, достойную правительницу. Я никогда не могла понять мотивы отца — заниматься чужими планетами, оставив свою. И, по всей видимости, Пол не отличим от него в этом плане. Вторая для него родина — Кайтан — место, где он провёл многие лета, станет ему чуждой. Местом, напоминающей о прекрасном блеске собственных оков. Его безразличие было вызовом моим чувствам. Пол смотрел на Империю так, словно она была лишь инструментом — не домом, не наследием, не телом, в котором течёт кровь поколений. Он носил её, как носят клинок. С необходимостью, но без привязанности. И всё же именно мне приходилось ощущать её тяжесть — каждый титул, каждую традицию, каждое имя, ожидающее от меня продолжения. Он выбирал судьбы. Я же была выбрана. Быть может, потому его равнодушие казалось мне роскошью, которой я никогда не могла себе позволить. И иногда я задавалась вопросом — чувствует ли он свою клетку так же ясно, как я ощущаю свою, или же его рёбра выкованы из гладкой стали и потому не причиняют боли? И эту сталь я пыталась полюбить. Почувствовать всем телам её холод, принять, как бы приняла любая жена, ставшая жертвой фиктивного брака. Но он лишь подавлял мой жар внутри, охлаждал волю, которой я жила столь рьяно. Я была готова терпеть его мерзлоту ради него самого. Впрочем, возможно ли любить в ком-то то, что человек сам пытается подавить? Я знаю, как часто Пол старался зажечь в себе то, что во мне никогда не угасало. И мне никогда не удавалось принять его попытки, словно я ревновала то единственное, что у меня было. Единственное, что во мне по-настоящему жило. Быть может, если я поделюсь с ним одной раскалённой каплей своего огня, ему станет легче. Я слишком долго отступала от собственного предназначения, наблюдая, как он несёт бремя один. Не как супруга, но как правительница, которая позволила своей роли раствориться в воздухе у алтаря. Мы оба были чужды друг другу, хоть и оставались ближе некуда — наблюдая в реальном времени, как растёт каждый из нас. Я не желала более оставаться сторонним взглядом. Ответственность не украшение и не титул, она тяжесть, которую следует держать в ладонях, пока они не привыкнут к её весу. Быть может, приняв этот вес полностью, я не изменю его природы. Его холод останется с ним, но он сможет засиять, как сияет сталь, когда её направляют верной рукой. И этого будет достаточно. Для него, для нас. Для меня. Становится страшно когда обречение сводит к принятию долга. Словно оно деликатно побуждало ощутить свою собственную исходную точку, ту колыбель, из которой оно возникло. Ведь только в яде рождается противоядие. Быть может, без границ я никогда бы не узнала жажды выйти за них. Желание питается границей, как кровь питается стенками вен. И потому долг, обременяя, всё же поднимает — превращаясь в моё собственное обречение. Каждое слово, что я оставила здесь, переваривалось в сознании годами, и не забыть их мне никогда. Но дать их кому-то запомнить я вряд ли позволю, потому лучше им раствориться там, где они и начались. Во мне.
Примечания:
Благодарю за терпение! Название главы вдохновлено Billie Eilish — all the good girls go to hell.
