Выжить, чтобы вернуться

Глава 63 Алидан Сегодня я в доме один, Торез на ночном дежурстве, дети разъехались кто куда. Я забросил работу, себя, дом. Самое привычное для меня стала комната моего маленького омеги. Это мое тихое пристанище, моя боль, моя нынешняя жизнь. И вот я спешу обратно туда, где моя душа каждый день умирает и надеяться. Я поднимаюсь по лестнице, и каждая ступень скрипит на свой лад, будто оркестр, играющий одну и ту же усталую симфонию для одного-единственного слушателя. Эти звуки — единственные голоса в доме, который замолчал. Полутьма ложится на плечи тяжелее, чем любое пальто, а мои шаги кажутся чужими, слишком громкими для этой давящей тишины. Я не иду — меня ведёт привычка тоски. Ноги сами несут по известному маршруту, как река, которая, даже обмелев, помнит свое русло. Рука находит ручку двери — холодную, знакомую до боли. Но не толкает её, а приоткрывает, словно боясь потревожить сон, которого нет. И вот я внутри. После его исчезновения его комната была местом утоления тоски по нему, потом когда сказали, что его больше нет и искать нет смысла, я пришел снова сюда. Также открыв дверь, я зашел в комнату и понял, что тишина здесь стала иной, густой и тяжелой, как сироп. Она не была отсутствием звука. Она была присутствием отсутствия». Сейчас же. Комната-свидетель. Воздух здесь неподвижен и пахнет пылью и памятью. Луч лунного света, пробиваясь сквозь щель в шторах, ложится на край кровати, где так и не смята подушка. Я не зажигаю свет. Свет — для живых. Здесь же обитает иное — присутствие отсутствия. Очень медленно опускаюсь на стул у стены, и тело, такое тяжелое от усталости и горя, будто вдавливается в него. Я не плачу. Слёзы — это для тех, у кого есть надежда их высушить. У меня её нет. Я просто сижу. И смотрю в эту тишину. В этом священнодействии нет театра, нет жеста. Есть только я, который пришел на свидание с пустотой, потому что эта пустота — единственное, что у меня осталось от сына. И в этой тихой, невыносимой красоте скрипучих ступеней и лунного пыльного луча — вся бездна моей любви, которая не знает, куда себя деть, кроме как приходить сюда, в это застывшее время, и дышать одним воздухом с призраком. Я не плачу. Во всяком случае, снаружи. Слёзы — это для тех, у кого боль имеет границы. Моя боль — это атмосфера, в которой я живу. Я дышу ею. Я каждый день захожу в комнату. Комнату. Уже не «его комнату». Потому что «его комната» — это место, где живёт сын. А здесь... здесь живёт пыль на столе и призраки. Я не разбираю вещи. Я боюсь стереть последние отпечатки пальцев, последний запах, который ещё жив в складках футболки, небрежно брошенной на спинку стула. Эта комната — музей одного посетителя, и я его единственный смотритель. Я ловлю себя на том, что смотрю на молодых омег на улице. Ищу его походку, его жест — поправить волосы рукой. И каждый раз, не находя, получаю крошечный, бесшумный удар под дых. Я разговариваю с ним в мыслях. Сообщаю ему новости: «Смотри, твоя любимая команда вчера выиграла», «Соседа омегу, бывшего соседа на втором этаже хватил удар». И в тишине, что следует за этим, я слышу его ответ. Иногда насмешливый, иногда удивлённый. Я уже не помню, каким был настоящий голос. Я помню его интонацию. Самое страшное — это сны. В них он жив. Он приходит, смеётся, рассказывает, где был. А потом я просыпаюсь. И каждый раз этот миг пробуждения — это новый акт убийства. Я снова теряю его. Каждое утро. Это пытка, от которой нет спасения. Я думаю о будущем, которого не будет. О том, что не будет его свадьбы, не будет его внуков, не будет того момента, когда мы станем не только отцом и сыном, но и старыми друзьями. Я не «держусь». Я — выполняю функцию. Готовить, платить по счетам, иногда даже улыбаться. Но внутри — вечная ночь. Тихая, беззвёздная, абсолютная. Я не тоскую по прошлому. Я тоскую по-настоящему, которое у меня украли. По сегодняшнему дню, который должен был быть, но которого нет. И эта тоска не ослабевает. Она становится частью ДНК. Я — отец, у которого нет сына. Это мое определение. Мое клеймо. Мой крест. И я буду нести его до конца, потому что снять его — значит предать ту единственную, страшную и святую истину, что у меня был сын. И я его любил. И я помню. Обычно я сижу здесь так долго, пока за мной не приходит Торез. Иногда он садится рядом, и мы молчим. Это молчание — не отсутствие слов. Это единственный язык, на котором теперь возможно говорить о нашем сыне, о нашем омеге. Мы сидим друг напротив друга, разделённые прозрачной стеной общего горя. Воздух в комнате густой и тяжёлый, будто выпит весь кислород и осталась лишь углекислота — непригодная для дыхания, непригодная для жизни. Я смотрю на него — и вижу в его глазах не альфу, а отца, у которого отняли сына. Он смотрит на меня — и видит в моих зрачках пустую колыбель, в которой навсегда осталось эхо. В этом молчании — всё, что мы не можем высказать: · Он молчит о том, что не смог защитить. Что его сила альфы оказалась мифом, бесполезным против безжалостного поворота судьбы. · Я молчу о том, что моё тело, когда-то подарившее ему жизнь, теперь пустая оболочка, не сумевшая его удержать. Мы могли бы говорить. Говорить о мелочах, о счётax, о том, «как прошёл день». Но эти слова будут похожи на бумажные кораблики, которые мы будем запускать в океан нашего молчания — они намокнут и утонут в первой же волне. Наше молчание — это язык, на котором говорит наша боль. Мы слышим друг друга . Без единого звука. Он протягивает руку через пространство стола. Не для того, чтобы обнять, а для того, чтобы прикоснуться к нашей общей ране. Я кладу свою руку на его. Наши пальцы не сплетаются. Они просто лежат друг на друге, как два опавших листа. Это прикосновение не для утешения. Утешить невозможно. Это прикосновение — метка на карте нашего горя. «Я здесь. Ты здесь. Нашего сына — нет. И это — всё, что у нас есть». И в этом молчании, тяжёлом, как свинец, и хрупком, как лёд, — мы ближе, чем когда-либо были в словах. Потому что мы — два одиноких острова, на которые разбился один корабль. И мы смотрим друг на друга через узкий пролив, понимая, что единственное, что нас связывает — это общее дно, уходящее в самую тёмную глубь. Тореза спасает его работа, обязанности, его больные. Меня уже ничего не спасает. Я утопаю в этой бездне. Но я любил сидеть здесь. Возле окна смотреть на луну, звезды, дождь или ветер. Тёмный вечер за окном — это не отсутствие света. Это иное измерение, где пространство становится жидким и осязаемым. А ветер — его невидимый скульптор. Ты подходишь к окну, и стекло становится холодной границей между двумя мирами. Внутри — тишина, отражение которой плывёт по тёмной глади, как одинокий корабль. Снаружи — ветер, который не виден, но властен над всем. Ты не видишь его. Ты читаешь его почерк в конвульсиях ветвей, которые чертят на фоне ночного неба неистовые, бессмысленные иероглифы. Ты слышишь его голос — низкий гул в теле старых рам, свист в щелях, монотонный шепот, в котором нет слов, но есть вся тоска мира. Фонарь на улице отбрасывает бледное, дрожащее пятно света, и в нём оживает невидимое: в его луч врываются космы дождя, кружатся опавшие листья, несётся невесомая пыль. Это танец невидимых духов, репетиция хаоса, за которой ты наблюдаешь из своей безопасной раковины. И самое главное — в этом созерцании есть странное соучастие. Ты стоишь в тепле и уюте, но душа твоя уходит в эту темноту, подхватывается ветром и несётся вместе с ним — в никуда, в чёрную пустоту за краем света. Ветер становится метафорой твоих мыслей: таких же невидимых, таких же неистовых, таких же бесцельных. И в этом нет ни грусти, ни радости. Есть только чистое присутствие. Слияние с элементом, который нельзя обнять, но чьё дыхание ты чувствуешь на своей щеке через холодное стекло. Ты смотришь в темноту, а темнота, через танец ветра, смотрит в ответ. И находит в тебе безмолвный, полный понимания отклик. И только наблюдение немного уносит меня от моего горя. Сегодня я знал, что меня никто не побеспокоит, у Тореза срочная операция, дети заняты. Сегодня я совершенно один. Я сидел в комнате и слушал музыку ветра за стеклом. Неожиданно раздался звонок. Первая мысль: не возьму. Но рука потянулась сама. Вдруг что-то важное, не стоит игнорировать. Я открыл крин, незнакомый номер. Кто это? Наверное, кто-то по ошибке. А если нет? Сердце заволновалось и стало отбивать чечетку. Дрожащими пальцами я ответил на звонок. Экран стал темным, и прогрузившись показал мне собеседника. Я от неожиданности не смог вымолвить и звука. На меня глядел здоровый, красивый омега, так похожий на Майя. На мгновение я просто растерялся, наверное, я сошел с ума, это мои галлюцинации. Собеседник по ту сторону экрана долго на меня смотрел, пытаясь что-то разгадать и широко открыв глаза, почти прокричал: -Папа? -Май? - Папочка, что случилось? Ты заболел? Что у тебя болит? Папочка мой. Почему ты такой худой? Почему ты молчишь? Папа… Ответь мне… Я смог восстановить дыхание и проговорил -Май, мальчик мой. Ты живой? - Папочка, я живой. Папа, а ты? - Я тоже живой. Ты где? - Я рад, я правда рад. Папа я так по тебе скучаю, очень… я живу у очень хорошего человека. У меня правда все хорошо. А, как ты? У тебя ресторан закрыт, что случилось? У вас все хорошо? Как Натан? Он еще сердится на меня? - Я хочу тебя видеть, прямо сейчас, дай мне адрес. - Папа, я… Ты понимаешь, я так подвел тебя, я не послушался, я сам виноват, это полностью только моя вина. Я не хочу обременять тебя. Я не могу к тебе приехать… не могу… папа- Май стал громко всхлипывать, мокрые дорожки так ярко заблестели через экран, страх сковал меня, что же случилось с ним такого страшного, кто то его удерживает и угрожает, что же или кто же не дает ему встретиться с нами, со мной. - Успокойся, объясни папе… Я не буду тебя ругать. Я тебе помогу. Я приеду сейчас к тебе. Где ты? - Папа, когда ты приедешь… ты, наверное, на меня разозлишься - Май, скажи папе, не пугай меня. Ну, же? Май облизал губы, потом посмотрел вниз. Когда он чего-то боится нижняя губа его оттопыривается и начинает дрожать. Внимательно вглядываясь, я увидел эти движения, значит он напуган до предела. Он поставил крин, скорее всего на стол и стал медленно отходить. Я совершенно не понимал, что же происходит. Он отошел и поднял рубашку, оголив свой живот, я не ничего не понимал, пока не увидел его довольно-таки уже выпирающий живот. Он беременный. Май беременный. - Я жду двойню. Я не знал смеяться мне или плакать. Я не ожидал этого. Я ждал чего угодно, но не это. На сердце стало легко. - Мой малыш скоро станет папой. Мой омега такой красивый. - Ты не сердишься? - Неа… Я так счастлив. Я так хочу тебя обнять. - Правда? Поклянись? -Клянусь. - Я тоже. Я тоже… я тогда сейчас приеду? Можно? - Май, дай свою геолокацию, и я приеду. — Это очень далеко, а ты уставший. - Ты беременный, жди меня, я приеду за тобой. И не спорь с папой. Позволь приехать к тебе и обнять тебя. Май кивнул головой и отправил мне адрес. Это было далековато. На своей машине я буду добираться часа 3, будет уже поздняя ночь, уже сейчас на улице становится совсем темно, и луна выходит освещать свои владения, значит надо брать сверхбыстрое такси. Оно стоило в десять раз дороже, но дорога будет занимать всего сорок минут, и выбирать я даже не подумал. Я скоро буду, мой малыш. Папа заберет тебя. - Я уже еду, как приеду позвоню тебе. Вызвав такси, я вышел на улицу. Первое желание было набрать Торезу. Открыв экран, я твердо набрал контакт мужа. Гудок, еще гудок. Он молчал. У него же операция. Совсем забыл. Освободится, перезвонит. Закрыв экран, я убрал крин и уселся в только что подъехавшее такси, твердо продиктовав адрес. За стеклом не было ничего видно, только дома, деревья и люди как муравьи. Я закрыл глаза. В душе было нетерпение, но в то же время легкость и радость. Но я боялся улыбаться. Я сначала его обниму. Я должен убедиться, что я не сумасшедший. Меня привезли в очень странное место. Здесь было еще не так темно, как дома, но вокруг был лес. Посреди леса стоял огромный особняк, вокруг него высокий забор, передо мной находились большие ворота, со странным орнаментом. Я громко постучал. На встречу выскочил бета. - Кто вы? Зачем пожаловали? - Я хочу видеть Майя. Позовите его. - Простите кто вы? Я не могу вас пустить. Не велено никого пускать. - Я хочу видеть своего сына. - Простите кого? - Май!!!!!Май!!!! Я стал громко вопить и звать его. Бета стал названивать кому-то и что-то быстро говорить. Я же сквозь решетку из орнамента громко звал сына. Бета закрыл экран и открыл передо мной громоздкие ворота. - Проходите господин отец омега Майя. Добро пожаловать. Я рванул в сторону особняка, не успев сделать и несколько шагов, как дверь распахнулась и оттуда вылетел на встречу мой сын. Мой омега. Мой Май. Моя жизнь. - Папа. Ты приехал. Он просто влетел в мои объятья. Да, это был мой сын, с запахом магнолии. Я обнимал его, я то и дело целовал его кругленькое личико, целовал его макушку, щечки, руки. Я не мог надышаться им. Это был он, тот по кому меня съедала горькая тоска в эти месяцы разлуки. Я был счастлив. Май вцепился в мой свитер и крепко его держал, совсем как в детстве, когда боялся потеряться, если отпустит мою одежду. Но я так хотел, чтобы он больше не отпускал меня, что бы вот так держался. - Папа, ты так похудел? Ты болеешь, да? - Совсем нет, сынок. Я просто сильно тосковал по тебе. Я не мог найти покоя. Не оставляй меня больше. Я не вынесу разлуки с тобой. - Я не буду пап, я всегда буду рядом. - Пообещай мне. -Обещаю папа. Он не бросит меня, сын будет рядом. я был просто умиротворен. - Господин Май и господин отец пройдите в дом. Вас попросили подождать хозяина. Они скоро прибудут.